Неоновые птицы и чистая простыня

Юсте почти не спала — но иногда всё же проваливалась в короткие, странные сны. В них она почему-то стояла босиком на какой-то залитой солнцем улице, вокруг шумели велосипеды, кто-то смеялся на другом конце мостика, а она держала в руках картонный стаканчик кофе и не боялась ничего. Эти сны длились минуты — но после них она всё равно открывала глаза и видела белый потолок квартиры Углите. Сон уходил, а с ним и покой. Она несколько раз брала телефон — почти «разблокировать», почти «написать». Но каждый раз останавливала себя ровно на той грани, где сердце сжимается: «Если я напишу — я снова стану запасной.» Зато она разрешила себе кое-что другое — позволила иногда вспоминать хорошее. Например, их утренние завтраки, когда Лукас хмурился, потому что проспал, а она ставила чайник так громко, что он ворчал: «Юсте, ты — худший будильник.» Или как он однажды тихонько наигрывал аккорды ночью — а она лежала на его плече и слышала, как гудит грудная клетка под её ладонью. Эти воспоминания не жгли так больно — больше напоминали, что она умеет быть живой. Работа всё равно не шла. Клиенты просили «веселее», а у неё всё выливалось в чёрно-белые макеты. Но один раз, к своему удивлению, она поймала себя на том, что рисует птиц. Просто птиц — странных, неоновых, чуть нелепых, но с расправленными крыльями. И одна такая птичка осталась у неё на рабочем столе — просто маленький png, который она открывала, когда хотелось всё стереть. Углите всё видела. Она не лезла с вопросами — просто однажды принесла домой огромный бумажный пакет с круассанами и сказала: — Знаешь что? Сегодня ты не работаешь. Сегодня ты идёшь со мной за кофе и сядешь на лавку у реки. Всё. Спорить бесполезно. Юсте ворчала, сопротивлялась — но вышла. И сидела с ней на деревянной скамейке, укутавшись в чужой шарф, глотала сладкий кофе и смотрела, как свет ложится на воду. Люди смеялись, мимо пролетали дети на велосипедах. «Они живут. И ты тоже можешь.» — стучало у неё в висках. Потом они вернулись домой. И всё равно стало легче. На час, на два — но иногда и этого хватает. Импульс уехать родился посреди ночи. Она снова почти написала «Я скучаю». Руки дрожали, сердце выпрыгивало в горло — но вместо «отправить» она нажала «удалить». «Если я не сменю стены — я сорвусь. Я всё испорчу снова.» Она открыла ноутбук и нашла самый дешевый билет на Амстердам. Без обратного. Утром просто положила телефон перед Углите и сказала: — Я поеду. — Ты что? — Я должна. Если не сменю стены — я не смогу забыть. Я не хочу быть дырой. Я не хочу быть запасной. Углите долго молчала — потом поцеловала её в лоб: — Тогда обещай мне три вещи. Звонишь каждый день. Работаешь — но не рвёшь себя. И находишь хотя бы одну улочку, где будешь улыбаться. Юсте рассмеялась впервые за много дней: — Звучит как квест. Аэропорт пах чужими историями. Люди обнимались, смеялись, плакали. Она держала свой рюкзак крепко — как якорь. На паспортном контроле снова открыла чат Лукаса: «заблокирован». Вдох. Выдох. «Правильно.» В самолёте заснула прямо лицом в ладони — и проснулась от того, что за иллюминатором плыло оранжевое солнце. Кто-то из соседей смотрел фильм, кто-то ел сэндвич — а она просто смотрела на это солнце и шептала: — Отпусти. Ты сможешь. Амстердам встретил её сыростью и влажным воздухом, пахнущим свежим хлебом и кофе. Таксист говорил по-английски с акцентом и рассыпался в советах: «Вы должны сходить в сад за музеем. Там красиво весной.» Она кивала — и не знала, услышала ли хоть слово. Маленькая квартира на Kerkstraat оказалась уютной коробкой с простыми белыми стенами и старым деревянным столом. На кухонной полке — тот же икеевский набор тарелок, что и у Лукаса дома. Она села прямо на холодный пол и закрыла лицо руками. Плакать не хотелось — хотелось просто выдохнуть. Минут через десять поднялась, сварила себе чай — с жасмином, как любила ещё до него. Впервые за долгое время выпила чай — весь до последнего глотка. Вечером она села за работу. Клиенты снова писали: «Юсте, это всё ещё очень мрачно. Может, попробуем другие цвета?» Она улыбнулась самой себе: — Ну ладно. Попробуем. И добавила к макету своих неоновых птиц. Плевать, что это не по ТЗ — просто хотя бы что-то яркое. Лукас не знал, что Юсте улетела. Никто не сказал ему — да и кому? Она ушла молча, как выдернутый гвоздь из доски, оставив дырку, сквозь которую теперь свистел сквозняк. Он просто ощущал это кожей: каждое утро, когда просыпался на диване, где одеяло пахло сыростью и давно не стиранной тканью. Когда пил кофе — горький до горечи, потому что забыл купить молоко. Когда закрывал глаза — и видел, что пустое место возле кухонного стола не заполняется ничем. Работа спасала и убивала одновременно. Монтажи лились рекой — свадьбы чужих людей, где женихи трогательно целуют невест в загсах, где кто-то держит чужую руку и клянётся «навсегда». Он монтировал эти клятвы до дрожи в пальцах — и в какой-то момент просто ставил рендер на паузу, откатывался на кресле к окну и смотрел, как вечер плющит свет по старым кирпичам двора. Внутри гудело, будто кто-то вцепился пальцами под рёбра. Томас писал каждый день: — Лукас. Песня. Отбор. Ты выбрал? Он всегда отвечал коротко, как от зубов: — Всё будет. Но сам открывал новый проект — и закрывал. Открывал снова. Вырезал старые куски, кидал сырые гитарные дорожки, потом гасил всё подчистую. Иногда он просто сидел с гитарой на коленях, выдёргивал аккорд, оставлял пальцы на струне — и не играл. Потому что что бы он ни сыграл — всё звучало её голосом. Даже паузы. Он не говорил никому, что почти каждую ночь бормочет в темноту: — Если слышишь… если хоть как-то… вернись блин просто вернись. Он знал, что её ухо больше не под этой крышей. Он знал, что её пальцы больше не открывают его дверь. Он знал всё. Кроме одного: куда она ушла и почему? И с кем она теперь держит руки? С кем пьёт утренний кофе? В чьём воздухе растворяется её смех? Иногда он шёл на кухню ночью. Открывал шкафчик — доставал её старую чашку. Ту, где на дне трещинка в форме полумесяца. Он ещё помнил, как она уронила её в мойку и выругалась: «Ну и хрен с ней, это моя теперь, треснутая.» Он не выкинул её. Просто мыл, ставил обратно. Никакой новой чашки он так и не купил. Однажды он всё-таки записал демо. Поставил микрофон, закрыл глаза, сжал пальцы на грифе. Первая строчка не вышла — горло защемило. Он выдохнул, ударил ладонью по струнам. Открыл новый файл. «Что вытянет меня из этого? Что вытянет их за мной? Что вытянет меня из неё?» Всё ещё не знал. А ночью просто падал лбом на край стола и шептал: — Прости. Если слышишь… просто вернись. Юсте тем временем лежала в маленькой незнакомой кровати. Квартирка на Kerkstraat дышала сырым воздухом — пахло хлебом с улицы и чужим домом. Потолок треснул в углу — тонкой паутиной. Она смотрела в эту трещинку так, будто в ней можно было спрятать все свои мысли о нём. Там не было Лукаса. Ни его смеха, ни его голоса, ни его холодных ног под одеялом. Здесь — только она, её ноутбук, её трещина на потолке и маленький чайник на плите. Иногда она улыбалась — чуть-чуть, почти невидимо. Потому что впервые за много ночей засыпала не с его именем под рёбрами, а с тишиной. Иногда снились мосты над каналами. Лампы, мокрые велосипеды, она сама — в старом пальто, смешная, но живая. В этих снах она всегда шла куда-то одна — и никто не звал её обратно. И никто не делал больно. И когда просыпалась, то шептала: «Здесь нет его. Здесь — только я. Пусть хоть так. Пусть хоть немного.» Он всё ещё шептал своё «вернись». Она всё ещё держалась за своё «пусть хоть немного». И среди этой холодной пустоты у обоих были крохотные, едва светящиеся точки. Птицы в голове у неё. Струны в руке у него. И воздух между ними — такой, который ещё не решил, сойдутся ли они снова или так и останутся двумя городами в разных странах, двумя молчаниями в разных квартирах. Но сейчас — Амстердам и неоновые птицы. А там — ещё кто знает. _______ Амстердам за неделю стал для Юсте чем-то вроде огромного подвижного одеяла — серый, дождливый, с резкими порывами ветра, с тысячами велосипедов и запахом кофе из маленьких пекарен. Она гуляла много — не как турист, а как человек, которому нужно шагами укачать себя, будто внутри гул и дрожь можно затоптать подошвами. Днём она работала: сидела за маленьким столом у окна, над которым тянулся кривой балкон соседа. Макеты выходили всё ещё странно пустыми — ей писали в письмах: «А можно чуть веселее? Может, добавить цвета?» — она кивала экрану и всё равно оставляла цвета приглушёнными. Зато работала много — как будто каждый макет вымывал остатки тоски. Иногда между делом она выключала ноутбук, брала худенький шарф и шла по Kerkstraat вниз — смотреть на воду, на лодки с туристами, на хипстеров, жующих булочки прямо у канала. Иногда садилась на скамейку с кофе навынос и просто слушала, как рядом кто-то говорит по-голландски — язык цокал и шуршал, успокаивал. В один из таких дней подкатывал голландец — звали Йоррит, кажется. Он сел рядом на скамейку, спросил, откуда она, сказал, что у неё красивые глаза. Она рассмеялась: — Спасибо. Но у меня нет планов тут кого-то искать. — Почему? Амстердам для любви! — Нет. Для свободы. — Она улыбнулась так, что даже ему стало ясно: не тот адрес. Вечерами Юсте чаще всего созванивалась с Углите. Они оба смеялись, как будто Юсте сидела не в Амстердаме, а всё так же на её старой кухне. — Ты там не умерла с голоду, гусеница? — спрашивала Углите, сидя на кровати с маской из глины на носу. — Сама ты гусеница. Я только что суп сварила, представляешь? Настоящий суп! — Ты?! Суп?! — Не смейся! Там почти всё съедобно! — Покажи! — Углите влезала лицом в камеру, смешно морщила нос. Юсте подносила тарелку — на дне плавал какой-то лук и макароны. — О боже, да ты мастер-шеф. Не травись там. — Отстань, зато тепло. Они говорили ни о чём: кто что видел, кто что вспомнил. Иногда Юсте рассказывала, что прошлась вдоль канала, купила себе новый шарф, посидела у витрины с пирожными и не купила ничего — потому что вдруг, если съесть что-то сладкое, внутри всё станет мягче. А ей пока нельзя — пока надо быть твёрдой. — Ты хоть улыбаешься иногда? — спрашивала Углите. — Улыбаюсь. Даже сегодня. Официант на меня кофе пролил — я посмеялась. — Вот и молодец. Ты справляешься. — Пока нет. Но скоро. Иногда к созвону подключались Мариус и Аста. Они смеялись, спорили — и это возвращало Юсте кусочек старого мира. — Посмотри на эту красотку! — кричала Аста, появляясь в камере с пижамой и кружкой вина. — Ну как там, вся влюбилась в Амстердам? Уже встретила бородатого художника? — Встретила. Отшила. — Юсте фыркала. — Я ж домой вернусь. — Зачем? Оставайся! — Мариус говорил из Паланги, сидя в каком-то деревянном доме на фоне еловых штор. — Серьёзно! Я бы там остался. — Ты б и в Паланге остался, — подкалывала Аста. — А ещё я тебе сказала, что у меня теперь парень? — Что? — Юсте чуть не уронила телефон. — Кто?! — Да просто парень! — Аста рассмеялась и спряталась за кружкой. — Нормальный. Не твой бывший. Не мой бывший. Вообще не бывший. Реально свежий! — Это же впервые за два года! — подколол Мариус. — Помянем! — Да пошёл ты! — Аста показала ему язык. — Зато он нормальный. Клянусь. Не творец, не нытик, не псих. — Офигеть. Ты счастлива? — спросила Юсте так тихо, что даже Углите, подслушивающая сбоку телефона, кивнула. — Ну… — Аста пожала плечами. — Я пробую. А ты тоже пробуй жить, ладно? Там. Без него. Иногда они созванивались втроём ночью, когда Юсте не спалось. Она включала камеру — и на другом конце появлялся Мариус, обмотанный пледом, и Аста с какой-то дурацкой маской на лбу. — Ну ты правда держишься? — спрашивал Мариус, жуя яблоко. — Держусь. — Юсте крутила в руках кружку. — Я правда почти не думаю о нём. — Брешешь, — Аста сразу подловила. — Ну… — Юсте прикрывала глаза. — Иногда думаю. Но здесь это не больно. Здесь — как фонарики. Как огоньки. Тёплые. — Тогда оставайся там дольше, — говорил Мариус. — Серьёзно. Если поможет — не спеши. — Я и не спешу. Я просто… учусь отпускать. Иногда она снова доставала телефон, заходила в настройки блокировки. Палец замирал над «разблокировать» — но не смел. Она шептала себе: «Ещё не время. Ты отпустишь. Чуть-чуть ещё.» А ночью, лёжа на жёстком матрасе под старым одеялом, она впервые улыбалась сама себе. В Амстердаме она снова была только собой — не компрессом, не раной, не песней. Просто — Юсте. И пусть даже чуть-чуть, но это было свобода. __ Лукас почти не считал дни. С утра до вечера грохотал ноутбук: монтажи видео — чужих жизней. На столе — чай вместо пива, хлеб вместо сигарет, и редкий шум из колонок, когда он ставил старую демку и слушал, как звучит пустота. Иногда, вечером, появлялся Аланас — без предупреждения. Один раз приволок в пакете пиццу и газировку, плюхнулся прямо на диван, вытащил из рюкзака старую флешку с записью. — Слушай. — Он сказал так, будто это не просьба, а приказ. Они сидели на кухне: Лукас клал ноги на соседний стул, Аланас разваливался сзади. Демка шипела в колонках — что-то не до конца сведённое, но живое. Там был голос Лукаса — ещё резче, чем обычно, ещё не отшлифованный. — Надо поправить вторую половину куплета, — пробурчал Лукас. — Слишком глухо. — Поправим, — сказал Аланас, ковыряя коробку с пиццей. — Главное — не тупи. Оно же цепляет. Ты сам это слышишь. Лукас кивнул, хотя вряд ли слышал что-то чётко — всё, кроме неё. Но внутри было спокойно: хоть кто-то сидит рядом, хоть кто-то дышит тем же воздухом. — Ну что ты как дохлая селёдка? — Аланас постучал пальцем по его плечу. — Смотри, как просто: вторник — мы переписываем гитару, среда — показываем Томасу демку и визуал. А потом — студия. Потом — финал отбора. Потом — Евровидение. И всё. Легко же, правда? — Легко, — ухмыльнулся Лукас. — Особенно когда ты, сука, жрёшь всё моё. — Так и запиши в ТЗ: «Аланас ест всё, Лукас грустит». Отличный слоган группы. Аланас поддерживал Лукаса как только мог и унего отлично выходило. Они хохотали коротко, по-мужски, утыкаясь лицом в ладони. Никто не говорил про Юсте. Но оба знали, что её голос тоже где-то в этих демках — хоть и молча. Алнас сам часто мониторил не разблокировала ли его Юсте, писал пытался звонить - но все впустую. Он скучал по ней поэтому НЕ разговоры о Юсте и его оставляли на плаву. В среду они втроём — Лукас, Аланас и Йокубас — завалились на лейбл. Эмилия опоздала на полчаса, но вбежала шумно, с двумя кофе в руках. — Всё-всё, я тут! Не убивайте! Я в заложниках пробок! В переговорке пахло дешёвой пиццей из автомата и мокрым асфальтом — Томас сидел за столом с папкой, нервно щёлкал ручкой. — Ну, чего вы там? Показывайте. — Он глянул поверх очков, как учитель. Лукас запустил трек. Минуты три никто не дышал. Бочка била ритм, вокал дрожал, но держал весь каркас. Где-то на фоне слышались ещё недописанные бэки. Когда трек закончился, Томас провёл пальцем по столу. — Это не похоже на то, что вы обычно гоните, — сказал он. — И это, мать вашу, хорошо. Йокубас вскинул брови: — Серьёзно? Тебе нравится? — Серьёзно. — Томас махнул папкой. — Вот так и надо. И этот ваш визуал — глоток свежего воздуха. Лукас, респект. Когда студийка? — Среда. Всё добьём подчистую, — ответил Лукас тихо, но твёрдо. — Тогда я сплю спокойно. — Томас щёлкнул ручкой и встал. — Только не просрите дедлайн. А то я лично приду и всё за вас спою. После утверждения у ребят будто сняли мешок с плеч. Они вышли из переговорки в коридор лейбла — мокрые куртки, у кого-то кофе, у кого-то уже расплывшаяся улыбка. — Я знал, что зайдёт! — Йокубас хлопнул Лукаса по плечу. — Чувак, ты псих, но ты талантливый псих. — Это вы все психи, — ухмыльнулся Лукас. — Я просто фронтмен. — Ой, ну всё, капитан сцены, не зазнавайся! — Эмилия ткнула его пальцем в рёбра. — Мы ещё клип снимать будем — я тебе такие костюмы подберу, что офигеешь. — Только не латекс, пожалуйста, — взвыл Аланас. — Нет-нет, только кожа, брат, — подыграл Йокубас. Они шли к кабаку за углом лейбла — старый бар с деревянными столами, шумный, пахнущий жареным луком и дешёвым пивом. Сели в уголке, заказали кто что: Эмилия — сидр, Йокубас — пиво, Аланас и Лукас — чай с лимоном и мёдом, как старики. — Ладно, — сказал Йокубас, поднимая кружку. — За что пьём? — За новый трек и за то, что мы наконец не облажались, — хмыкнула Эмилия. — И за то, что наш капитан Лукас всё ещё на плаву. — Ну, это пока, — подколол Аланас. Лукас усмехнулся и только тогда сказал — впервые за весь вечер: — Ребят… Юсте ушла. Стол затих. Йокубас выдохнул: — В смысле — ушла? — Ушла. Всё. Эмилия уставилась в сидр: — Она же всегда с нами… Она же… У вас же все так хорошо было... — Ну, — Лукас пожал плечами. — Я живой. Всё нормально. — Лу, блин… — Йокубас нахмурился. — Ты как, реально? — Да нормально. — Лукас выдохнул и вдруг улыбнулся. — Честно. Мне уже легче. Если бы вы знали, как было хуже. Эмилия потянулась и шлёпнула его по руке: — Ты только там в монастырь не уходи, ясно? Ты наш главный красавчик. Аланас хмыкнул: — Я ему не дам. — Вот и не давай, — фыркнула Эмилия. — У нас ещё финал впереди. — И Евровидение, мать его! — подхватил Йокубас и хлопнул кружкой по столу. — Так что, Лукас, в монастырь после Евровидения. А пока ты наш. — Договорились, — рассмеялся Лукас. Они сидели в этом шумном углу ещё долго: кто-то вспоминал старые факапы на концертах, Эмилия показывала мемы на телефоне, Аланас слушал и хмыкал. Лукас смеялся — не так, как прежде, но по-настоящему. Где-то внутри всё ещё было пусто — но рядом было тепло. Этого хватало. Домой Лукас вернулся ночью. Разулся в коридоре, вымыл посуду, поставил стираться всё постельное бельё — будто смывал запах чужих теней. Когда всё высохло, он постелил свежее одеяло, застегнул наволочку на её подушке — впервые за всё это время. Залез под одеяло, вдохнул ткань — и впервые за много ночей провалился в сон. Без страхов, без криков, без того, что её нет рядом. Тихо. Чисто. И впервые — спокойно.