Ниточка

В Амстердаме дни тянулись так, будто кто-то растягивал их за оба края — тонко и светло. В четверг и пятницу Юсте почти не поднимала головы от ноутбука. Она вставала рано, ещё до того, как улица под окном просыпалась, включала чайник и садилась за макеты — чёрно-белые, потом чуть цветнее, потом снова чёрно-белые. В этот раз комментариев про «поярче» не прилетало. Она просто молча отправляла файлы один за другим и сама удивлялась: в этой бесконечной заливке правок не оставалось места думать о нём. Не оставалось сил даже на звонки — Углите написала только коротко: «Жива. Работы гора. Не злись.» Углите поставила смайлик с сердцем — и не стала трогать больше. День склеивался с ночью — вставала Юсте за ноутом и засыпала над ним же. Она ела бутерброды с сыром прямо за рабочим столом, пила чай из одной кружки и только иногда, совсем на секунду, замирала, глядя, как мимо окна едет трамвай. Внутри иногда звенело: «Сейчас бы ему написать… Просто: ‘Как ты?’» — но пальцы оставались на клавишах. Никому ничего. Суббота выдалась с дождём — но Юсте всё равно вышла. Она давно обещала себе музей — и сдержала обещание. Маленький зонтик, шарф, который она уже успела затаскать до катышков, и билет в музей современного искусства. Она ходила вдоль полотен, мраморных скульптур, странных инсталляций с видеопроекциями. Смотрела, как туристы тыкают в аудиогиды. Слушала, как кто-то рядом шепчет по-английски: «Is that real?» Юсте улыбалась уголками губ — впервые за несколько дней по-настоящему. Её шаги гулко отдавались под потолком белого зала. В какой-то момент она присела на лавку напротив огромной картины с одним только синим пятном — и долго смотрела, будто искала внутри себя ещё какую-то дырку, которую это пятно могло бы залатать. После музея она просто шла. Взяла кофе навынос — и с этим бумажным стаканчиком ехала на старом скрипучем трамвае, который тряс её, как живую игрушку. В лицо бил дождь, стекло запотевало от её дыхания. Мир снаружи казался чистым — мокрые мостовые, оранжевые огоньки фонарей, велосипедисты под капюшонами. Юсте сидела на скамейке у остановки — пластик под ней ещё хранил капли дождя. Кофе уже остыл, но Юсте всё ещё держала бумажный стакан в ладонях — будто он был последним якорем в этом гулком городе трамваев, велосипедов и мокрых каштанов. Она чуть повернула голову — и в этот момент рядом опустился на скамейку парень в светлой куртке, с чуть смущённой улыбкой и с каплями дождя на рукавах. — Извини, можно? Всё мокрое вокруг, а тут вроде ещё сухо. — Он показал ладонями на узкий край доски. — Конечно, — кивнула Юсте, поджав под себя рюкзак. Они пару минут молчали, слушая, как трамвай медленно звенит тормозами на повороте. Мимо медленно проехала машина с приоткрытым окном — из неё пробился глухой бас и высокий голос, что-то по-голландски, быстро, сбивчиво. Потом парень вдруг кивнул в сторону удаляющейся машины: — Ты знаешь этого? Голос только что. Это популярный у нас — Joost Klein. Наш местный сумасшедший. — Не слышала, — Юсте чуть улыбнулась. — Я тут недавно. — Откуда? — Литва. Вильнюс. — Она ответила честно, не думая. Парень вскинул брови: — Ого! Прикольно. У меня родители там сейчас живут. — Серьёзно? — Ну как — батя тут давно живёт, а мама в Паланге работала когда-то, потом они в Вильнюс перебрались — он к ней туда мотается. Я сам в Амстердаме, но в Литве часто бываю. Юсте тихо кивнула, пытаясь поймать дыхание. Паланга, Вильнюс — всё это звучало как камень, падающий в воду. — Маленький мир. — Она улыбнулась уголком губ. — Точно, — парень рассмеялся. — Раз разговор начался с музыки и Литвы, ты знаешь, я как-то под Вильнюсом на фесте был — знаешь Katarsis? Литовские ребята, играли там. Может слышала? У них там какой-то фронтмен с ангельским голосом — классный. Сердце Юсте опустилось куда-то под скамейку. Она посмотрела на руки, на остатки кофе. — Может… слышала, да. — Голос чуть дрогнул, но она быстро собралась. — Ты любишь такую музыку? — Ну, иногда. У нас же тут больше эти — техно, хаус. Но Katarsis прикольно делали — драйв есть. Юсте кивнула, но уже не слушала. Трамвай подошёл к остановке — тихий звонок будто разорвал остаток воздуха между ними. — Слушай, может ты инсту дашь? — сказал парень быстро. — Вдруг покажешь мне ещё что-то из Литвы. Я всё время слушаю одно и то же. Она выдавила вежливую улыбку, продиктовала профиль. Он тут же достал телефон, открыл её страницу, ткнул «подписаться». — Классно. Может, пересечёмся ещё где-нибудь. — Может. — Юсте встала, обхватила рюкзак. — Мне пора. Хорошего дня тебе. — И тебе! — Он махнул рукой ей вслед, а она шагнула в трамвай и прижала лоб к холодному окну. Когда уехала — сердце колотилось, как у зайца под капканом. Она даже не открывала его профиль — просто швырнула телефон в сумку и смотрела в окно, пока не пришла домой. В понедельник она выбрала единственное место, где можно было не думать о чужих разговорах и родных мыслях — Blin Queen. Там пахло блинами и жареным луком, но на вкус блюда хоть как-то напоминали домашние литовские. Она сидела за столиком у окна, стучала по клавишам, смеялась с официантом, который приносил ей чайник за чайником и подмигивал: — Ты работаешь или переселяешься к нам навсегда? — Работаю. — Она улыбалась. — Но можно и переселиться. Во вторник она сказала себе: «Всё. Выходной.» И поехала в Роттердам — смотреть стекло, сталь и дома-кубы. Поезд дрожал под ней ровно и глухо. За окном мелькали сырые поля и ровные линии автострад, а Юсте смотрела в своё отражение и едва заметно шевелила губами, будто что-то хотела сказать — но не себе. В Роттердаме лил дождь. Не ливень — такой, что капли скатываются по воротнику пальто, а мокрые волосы прилипают к вискам. Она зажала капюшон и шла по широким улицам, где стекло и бетон выглядели как декорация к чужому фильму о взрослых людях, которые никогда не плачут. Она почти достала телефон, чтобы включить его треки. «Они бы подошли. Этот город — под Лукаса. С этими башнями и мокрым камнем. Было бы правильно.» Но не смогла. Пальцы так и остались висеть в воздухе над плейлистом. Она выключила экран и сунула телефон обратно. Потом вспомнила, как Аланас однажды рассказывал про свой сольный проект и впервые за всё время открыла Спотифай и набрала это Alanas Brasas. Первые секунды — и что-то мягко защёлкнуло под рёбрами. Голос Аланаса был какой-то небрежный, чуть ленивый, но в нём всё ещё была та свобода, которой не хватало ей. Она шла под этот голос вдоль широкой улицы с шумом трамваев, смотрела, как кто-то под зонтом целует кого-то, как кто-то ест хот-дог под дождём, и всё это казалось ей странно нежным. И в какой-то момент она поймала себя на том, что скучает по нему тоже — по этому дуралею, который всегда закрывал её спиной в курилке у клуба и орал, что Лукас «тормоз и придурок, но свой». Юсте остановилась у какой-то стеклянной галереи — внутри крутились чёрные фигуры, свет падал полосами. Она упёрлась лбом в холодное стекло и почти написала ему. «Ал… как ты? Как Лукас? Что у вас? Всё ли он успевает? Репетируете ли много? Он хоть спит?» — строчки стучали в горле. Но экран остался пустым. «Ты не имеешь права. Ты сама так решила.» Она обошла почти пол-Роттердама — заглянула на площадь с уличными музыкантами под навесом, зашла в кофейню за углом, выпила дешёвый фильтр и слушала Mano danguje снова и снова. Капюшон, зонт, музыка, чужие лица — всё смешалось, но внутри было ровно. Почти ровно. Обратно в Амстердам она ехала усталая, но спокойная. На полпути задремала прямо на жёстком сиденье — так глубоко, что не слышала объявлений остановок и открывала глаза только на глухой стук колёс. Дома — тёплый душ, мокрые волосы, закипевший чайник. Юсте выключила свет, натянула одеяло до подбородка и впервые за день не думала ни о трещине на потолке, ни о том, что внутри неё всё ещё стучит его имя. Завтра снова вставать — и снова работать. ___ Четверг у Лукаса прошёл так, будто кто-то выключил звук и скорость. Он проснулся ближе к полудню — не от будильника, а от того, что солнце било в окно так нагло, что даже жалюзи не спасали. Он не стал вставать сразу. Полежал ещё час, тупо листая ленту на телефоне и не запоминая ничего. В какой-то момент включил какой-то старый сериал — первую попавшуюся драму, где все орут друг на друга и предают друг друга. Идеально, чтобы залипнуть и не думать о своих орущих головах. Еду он заказывал по инерции: пицца, потом лапша, потом ещё что-то. Засыпал прямо с телефоном в руке. Когда просыпался, шёл умываться холодной водой, снова нырял под одеяло — и снова в сериал. Смысла не было, но хотя бы был какой-то звук. Пятница выдернула его обратно в люди. С утра он сидел за ноутом — проверял старый монтаж и что-то ковырял в демке, которую так и не решался закончить. Днём написал старый друг с которым Лукас редко общался — бывший одноклассник, который переехал жить с девушкой и наконец позвал всех на новоселье. Лукас ехал к ним в такси и думал, что это странно — за всё это время он почти не видел никого, кто был «не из Katarsis». А теперь вдруг сидит с бутылкой сока и едет слушать чужие шутки. В квартире пахло новой мебелью и жареным картофелем. Везде коробки, кое-где — ещё не распакованные подарки. Девушка его друга — Таня — оказалась весёлой, болтливой, всё время хлопала по плечу кого-то и смеялась слишком громко. — Лукас! — позвал друг. — Ну как ты там, жив? Не пропал? Ты ж в прошлый раз был как призрак! Всё ещё из себя поэт-страдалец? Лукас рассмеялся, налил себе ещё сока: — Уже не страдалец. Работаю. Живу. — София? — тихо спросил кто-то сбоку — видимо, Таня уже успела наушничать про старую драму. Лукас пожал плечами: — София — уже не про меня. Давно. Он не сказал «теперь всё Юсте», но внутри это звучало громче всего. Рядом кто-то включил музыку. Заговорили о планах, кто где работает, кто куда уехал. Лукас рассказывал про группу коротко, но честно: — Подались на Евровидение. — Серьёзно?! — Таня округлила глаза. — Вот это ты красавчик! А что, если выберут? — Значит, выберут, — усмехнулся Лукас. — Тогда и посмотрим. Его спрашивали, что пишет, каково быть фронтменом, будет ли новая музыка — он отвечал, но больше слушал. Смеялся, но не орал, как все. Заметил, что сидит, облокотившись на стену — будто держит себя этой стеной, чтобы не упасть. К полуночи он выскользнул тихо, поймал такси и ехал домой. Мимо пролетали окна, чужие кухни с чужим светом. В груди было чуть легче — может, оттого что никто не спрашивал прямо о ней. В субботу он поехал один на студию. Просто посидеть, погонять звук, выстроить дорожки, тронуть ту самую демку от 5penki. Пробовал с утра до обеда. На какой-то странной ноте что-то всё время ломалось — аккорд не клеился, ритм не шёл. Он злился, стучал пальцами по клавишам и шипел сквозь зубы: — Да блин же… Но в итоге забил — слишком уж криво выходило даже для него. Он просто сел в углу студии на ковёр и уставился в потолок. Потом собрал всё, выключил свет и вышел. Вечером зашёл в небольшое кафе — съел тарелку пасты, пил чай и смотрел, как люди вокруг шепчутся за столами. Было уютно. Не шумно. Домой вернулся с лёгким хмельком от чая и решил досмотреть свой сериал — пусть до конца. Понедельник снова шёл под монтажи. Лукас сидел с ноутом весь день — чайник, клавиши, за окном вечер. Иногда откладывал всё и трогал гитару. Иногда просто сидел, водя пальцем по грифу — ни одной ноты. Он сам себе сказал вслух: «Завтра — последнее. Если не там — значит, всё.» Вторник. Он собрался медленно — умывался холодной водой, натянул старую куртку, спрятал руки в карманы. Шёл по улице к этому чёртову коворкингу, как будто шёл к себе на похороны. Смотрел по сторонам: чей-то пёс лаял у лавки, кто-то курил у остановки, мимо проезжала маршрутка, вся заляпанная весенней грязью. В груди стучало: «А вдруг она там? А вдруг…» Дверь. Лестница. Чёртово стекло. Девушка на ресепшене узнала его сразу — подняла брови: — Опять вы. — Да, — коротко сказал он. — Она ещё неделю назад закрыла место. Всё. Нет её. Не вернётся. Потом повернулась к кому-то за спиной и почти фыркнула: — Да уж. Ухажёры… Лукас молча кивнул, развернулся. На выходе нашарил в кармане пачку сигарет — старую, забытую. Не курил давно — но сейчас вытащил одну, зажал в зубах. Зажигалка дрожала в пальцах. Затянулся. Выдохнул. Вместе с дымом вылетело что-то внутри: «Всё. Я попробовал. Я всё попробовал.» Вечером Йокубас написал: — Ну чё, во сколько завтра студия? — В 18 где-то. Я раньше приду, — ответил Лукас. Он слушал Radiohead. Рисовал что-то невнятное в блокноте — линии, стрелки, капли. Падал лбом на стол и поднимал голову снова. «Завтра — всё.» Среда. Студия. Лукас пришёл за час. Пустая студия — пахнет пылью, старыми коврами и кофейным остатком. Он сел, проверил гитару, тронул микрофон. Спел пару строчек вполголоса. «Давай. Ты можешь. Для них. Для себя. Без неё.» В 18:00 ровно хлопнула дверь — первым ввалился Йокубас: — О! Капитан первый на месте! — он скинул куртку. — Ну чё, не верится. Мы реально пишем студийку на Евровидение! За ним Аланас с кофе в одной руке и сигаретой в другой (ещё на улице): — Ты крут. Я за тебя волнуюсь, но ты крут. Эмилия пришла последней — с мешком булочек и огромным худи: — Так! Никто не пишет студийку на пустой желудок! Ешьте! Они смеялись, пинались друг друга, переговаривались. Лукас молчал, но улыбался. На минуте затишья он наклонился к Аланасу: — Я ходил вчера в коворкинг. Её там уже неделю нет. Всё. Аланас вздохнул, протянул руку, сжал его плечо: — Ну, братишка. Значит, всё значит всё. Ты попробовал. Ты крут. И мы напишем трек так, что она охренеет, где бы она ни была. — Он сказал это так, как будто сам не был в этом коворкинге в пятницу и как будто не узнавал у той же девушки за ресепшеном про Юсте. Лукас рассмеялся: — Ладно. Договорились. Они писали несколько дублей — один, другой, третий. Ошибки. Смеялись, ругались, переписывали. Йокубас бил по барабану так, что дрожали стены. Эмилия кричала, что «бэк там сидит криво!». Лукас орал в микрофон, срывал голос — но в глазах стоял чётко: «Должно выйти.» Когда всё было сделано, Эмилия хлопнула ладонями по бедрам: — Всё! Томасу отправляю! Пусть сведёт к чёрту всё! Йокубас уже хватал куртку: — Я на репу к другим! Капитан, выдыхай! Эмилия тоже чмокнула Лукаса в висок и помахала рукой: — Гордись собой. Ты — фронтмен! Они ушли. Остался только Аланас. Он скинул рюкзак на диван и сел рядом. — Ну чё, фронтмен? Отмечаем? Давай хоть чуть-чуть. Пиво, барчик, гитарка. Без запоя. Просто чуть-чуть.— Не хочу, — хмыкнул Лукас.— Хочешь. Ты заслужил. Я тебя вытащу. Всё, не выдумывай. Ты хоть раз в жизни скажи «да». — А если я скажу «нет»? — Скажешь «да». Потому что я твой лучший друг. Потому что я тебе пиццу приносил. Потому что если ты откажешь — я сам всё выпью и тебя вынесу отсюда на плече. Лукас уставился на него, фыркнул, стянул резинку с волос: — Ладно, уговорил, придурок. — Отлично! — Аланас хлопнул его по плечу. — Пошли отмечать. У нас с тобой маленькая жизнь. И давай за то, что ты всё ещё умеешь дышать. Они направились в их любимый бар, в котором почти никогда не было людей и можно было включать свою музыку. ___ В среду утром Юсте проснулась только с десятого будильника. Телефон орал так, будто хотел вырвать её из-под одеяла зубами — но никто не отбирал его и не выключал. Никто не ворчал с кухни: «Юсте, если через три минуты не встанешь — я вылью на тебя этот чайник.» Теперь её утро — это она сама, её холодный пол и куча ненаписанных макетов. Она села за ноут ещё в пижаме, с крошками на губе и растрёпанными волосами. Открыла файл — и наконец впервые за все эти дни почувствовала кайф: ей реально нравилось то, что она делает. Плакат для местной группы — весь в странных пятнах, ярких штрихах, живой. Прямо как улицы за окном. На середине второго слоя фона телефон завибрировал. Она машинально посмотрела на экран — и чуть не разлила кофе по клавиатуре: «Доминикус.» Она хмыкнула в голос: — О господи, только не ты… Но всё-таки сняла трубку. — Привет! — голос Доминикуса был таким нагло радостным, будто он только что выиграл джекпот. — Это я! Тот самый Доминикус, которого ты всегда игноришь и делаешь вид, что не знаешь! — Привет, Доминикус. — Юсте выдохнула, глядя в окно, где кто-то выгуливал лохматого пса. — Всё так. Всё по расписанию. — Юсте! — он говорил быстро, словно боялся, что она сбросит. — Что мне сделать, а? Скажи. Что? Чтобы ты согласилась наконец со мной встретиться? Я не подкатываю, клянусь! Ну ладно, чуть-чуть. Просто ты классная, с тобой не скучно, давай кофе. Один кофе! Я обещаю — соберу для тебя все пепельницы Амстердама и сложу в чемодан! Юсте рассмеялась — сухо и устало: — Прости, Доминикус. Нет. Я в Амстердаме Слова сами вырвались — и тут же ударили в грудь. Зачем ты сказала? Она прикрыла рот рукой. Идиотка. Полная. На том конце он будто обрадовался ещё больше: — Чегооо? В Амстере? Да ладно! Серьёзно? Ты не поверишь — я только что смотрел туда билеты! У меня там тусовка с ребятами в выходные — но я реально думал срулить пораньше. Я обожаю Амстер! Это судьба, Юсте, судьба! Давай увидимся! Ты не имеешь права теперь мне отказать! — Доминикус, ну нет... — она закрыла глаза, глядя в потолок своей съёмной комнаты. Боже, что я творю? Но внутри, глубоко под этим «нет», сидело другое: А вдруг он знает хоть что-то? А вдруг расскажет про Лукаса?.. Она выдохнула: — Знаешь что… Ладно. Я завтра взяла себе выходной. Если ты и правда приедешь — можем встретиться. Один раз. — Обижаешь! — Доминикус расхохотался так громко, что Юсте отодвинула телефон от уха. — Я приеду сегодня! Сейчас же! Лететь два часа, до аэропорта — одна минута на такси. Ты меня знаешь — я пулей! Юсте, всё, всё! Ты теперь моя заложница! Это знак свыше! — Ты реально больной. — Она не выдержала, хохотнула, в голос. — О да, Юсте! Полный безумец! Я обожаю эту твою прямоту! Ладно, всё, не убегай. Я поехал собираться! До скорого! Рад был слышать тебя! Очень. Гудки. Он отключился так быстро, что она даже не успела придумать, как отменить всё это. Юсте уставилась на чёрный экран телефона и только выдохнула сквозь зубы: — Вот же придурок… Но где-то под сердцем это «придурок» странно грело: Может, он правда что-то знает. Может, хоть что-то… О Лукасe. Она снова взглянула на свой плакат — и поняла, что рука дрожит. Зачем ты впуталась, Юсте? Ну, посмотрим. Остаток дня Юсте вцепилась в работу так, будто могла стёреть свои тревожные мысли клавишами. Она рисовала почти без перерыва — до тех пор, пока голова не зашумела от кофе. Всё равно мысли возвращались к Доминикусу: Что я наделала? Под вечер позвонила Углите. Юсте сидела на полу, облокотившись спиной о диван, крутя в руках телефон и глядя в стену. На экране — Углите, вся в оверсайз худи, с чашкой чая. — Ты бы видела, как я тупанула, — выдохнула Юсте, держа камеру чуть под углом. — Сказала ему, что я в Амстердаме. Просто вылетело. — Ну и что теперь? — Углите сморщила нос. — Скажешь, что пошутила. — Уже поздно. Он летит сюда. Уже завтра встретимся. — Юсте выдохнула сквозь смех и нервный стон. — Чего? Серьёзно? — Углите уставилась в экран, потом хохотнула. — Он реально псих. — Он реально псих, — кивнула Юсте, обняв колени. — Но понимаешь… он единственный, от кого я могу хоть что-то узнать. Про Лукаса. — Юсте… — голос Углите стал мягче, почти мамин. — Ты правда хочешь это знать? Зачем? Ты же всё равно только себя порежешь этим. — Я знаю. — Юсте провела пальцем по полу. — Но я не могу иначе. Мне нужно хоть что-то. Углите вздохнула, кивнула: — Ладно. Тогда аккуратно. И потом сразу ко мне на видео. Отчитаешься, что жива и с целой башкой. — Обещаю, — улыбнулась Юсте. — Спасибо. После созвона она ещё долго сидела в тишине. Потом всё-таки поднялась, умылась холодной водой, поймала вайб решив пойти куда-то вечером. Нашла тушь в косметичке, подвела ресницы. Надела своё любимое платье — простое, в горошек. Хоть выглядеть человеком. Включила трек на телефоне — тихий, ненавязчивый. Пока собиралась — подпевала и даже почувствовала себя веселой. Но посреди песни звонок перерезал весь настрой. Доминикус. Она резко включила громкую связь, зажав телефон плечом и застёгивая платье. — Да? — сухо. — Юсте! Признавайся! Где ты! Я уже в городе! Заселился, и угадай что? Смотрю из окна — и прямо передо мной Биенкорф! Ты прикинь! — Ты реально приехал сегодня… Ты жеесть, Доминикус… — Юсте нервно рассмеялась. — Я такой! Мужчина слова! — послышался его довольный смешок. — Ты только скажи — как ты там? Давай сегодня встретимся? Где тебя забирать? Я тебя заберу, подвезу, посажу, обую и обниму, ха! — Не надо меня обнимать, спасибо. И подвезти тоже не надо. — Юсте закатила глаза, глядя на себя в мутное зеркало у двери. — Давай ты скажешь место, а я подойду сама. — Ладно-ладно! Не страшно! Я тебе скину локацию. Но такси оплати хотя бы, я же джентльмен! — Обойдёшься, джентльмен. — Юсте скривила улыбку. — Ну тогда до встречи, маленькая ведьма! Я тут, рядышком! Гудки. Всё. Она осталась в прихожей — готовая, но с дрожью внутри. Рука скользнула по холодной стене — остановила дыхание. Почему так страшно? Почему так холодно в груди? Всё ещё стискивая телефон, Юсте вышла из квартиры и заперла дверь. Дорога казалась длиннее, чем на карте: под ногами — мокрый асфальт, кто-то гнал велик так близко, что брызги с колёс забили её ботинки. Она только выдохнула: Ну и пусть. Где-то впереди в витринах отражались жёлтые огоньки бара. Стеклянная дверь, тяжёлая, приглушённый гул внутри. Перед входом стоял высокий фейсер, сканировал гостей одним взглядом — но едва она подошла, Доминикус вынырнул сбоку, держа в руках бокал с каким-то прозрачным пойлом. — Вот она! — он расплылся в улыбке и хлопнул фейсера по плечу. — Это со мной, братан. Пропускай ведьму. Фейсер кивнул. И вот они уже шагали к столику, мимо сверкающих бокалов, дорогих сумок и слишком блестящих каблуков. Всё внутри было сверкающим и притворно-безопасным. Юсте казалось, что воздух пахнет духами и деньгами — слишком много всего сразу. Она чувствовала себя чужой среди этих людей с серьгами за сотни евро и пустыми взглядами. — Ну что, Юсте… — Доминикус присел, заложив руку за спинку кресла, ухмылка на всё лицо. — Какими судьбами ты тут… прямо тут? Юсте только выдохнула. И поняла, что это будет очень длинный вечер. Но она всё ещё верила, что в этом вечере может спрятаться хоть слово про Лукаса. Хоть маленький ключ.