Не верь

друзья, держитесь _____ Бар — маленький, ламповый, где трескается плитка за стойкой и где за старым граммофоном всё ещё хранится табличка «Только своя музыка». Лукас и Аланас сидят в углу, у стены, на которой кто-то когда-то маркером написал: «Всё, что ты боишься сказать, ты должен спеть». На столе — два пива. Потом ещё два. Хозяин, лысый весельчак, кивает им из-за стойки и ставит треки по их плейлисту — всё подряд: от Red Hot Chili Peppers до Blur. Аланас хлопает Лукаса по плечу: — Ну чё, фронтмен Евровидения? Ты осознаёшь, что если нас пропустят — ты там будешь вот так… — он делает пафосный жест руками, будто держит микрофон на сцене. — «Литва! КатАрсис!» и потом весь зал визжит. Лукас фыркает, отпивает глоток: — Заткнись. Ты думаешь, я буду кричать «Литвааа»? Я буду стоять, как придурок, и думать, что текст забыл. Вот и всё. — Да ладно, — Аланас стучит по столу ритм барабана. — Ты выйдешь, откроешь рот — и всё, тысячи орут. Миллионы. Твоя грусть официально становится достоянием Европы. Круто же? — Очень круто, — Лукас смеётся, кидает крышку от пива ему в лоб. — Ты — главный. Ты мне костюм подбирай. — Только не латекс. Только не перья. Хватит с нас визуала Эмилии, — Аланас изображает Эмилию: «Нам нужен арт-хаус!». — Вот приедет и нарядит тебя во всё белое и с короной из гвоздей. Лукас сдавленно смеётся, закрывает лицо ладонью: — Если выйду в белом и в короне — убей меня прямо там. Они чокаются. За баром хозяин ставит Red Hot Chili Peppers — «Californication». Аланас подпевает криво, с фальшивой гитарой в руках: — Born and raised by those who praise control… — Лукас стучит по столу ритм, вторит ему хриплым фальцетом: — …the population, everybody’s been there and I don’t mean on vacation… В какой-то момент хозяин бара ржёт, подходит к ним с пепельницей, отбирает пустые бутылки: — Мужики, ну вы сегодня красавцы. Зал у меня ваш. Чего поставить ещё? Аланас поднимает палец: — Погнали «Scar Tissue». И ещё по одному. Но всё, хватит. Мы же клялись без запоя. Лукас опускает голову на скрещённые руки, но смеётся сквозь плечо: — Ты сказал — «маленькая жизнь», помнишь? Ну вот она. Мы с тобой и RHCP. Евровидение? Ну и чёрт с ним. Лишь бы мы не сдохли по пути. Аланас тихо стучит пальцами по бутылке: — Лишь бы ты не сдох по пути. Я-то переживу. Они пьют медленно, потом уже орут припев. Хозяин бара подпевает им из-за стойки. Всё заливается светом, пивом и гулким эхом под потолком — как будто у них впереди ещё тысяча таких вечеров. И всё можно будет спеть — всё, чего так боятся сказать. А в пару часов на самолете от этого бара - Юсте сидела с Доминикусом в месте, полной противоположностью бара, где находились Лукас с Аланасом. — Ну что, Юсте… — Доминикус откинулся назад так, что его локоть легонько зацепил спинку её стула. — Какими судьбами ты тут… прямо тут? Юсте провела пальцем по ребру салфетки. Чёртов столик был слишком глянцевым — от лампы отражалось всё, даже её собственные усталые глаза. — Да просто… — она выдохнула, чуть склонив голову. — Давно хотела в Амстердам. Ну и… вот. Доминикус рассмеялся громко, так, что обернулся кто-то за соседним столом. — Вот это по-нашему! Подвернулся шанс — бери! — Он щёлкнул пальцами, подозвал официанта. — Нам по «Negroni». С лимоном не жалей. Юсте покосилась на его самодовольную ухмылку. Внутри что-то дрогнуло: может, сбежать сейчас? Но язык сам прилип к нёбу — «нет, сиди». Потому что, если он хоть что-то знает про Лукаса — это её последняя тонкая нитка. — А ты? — Она попробовала держать голос ровным. — Ты что тут забыл? Не говори, что только ради тусовки друзей прилетел. — Ну ты что, ты что! — Доминикус рассыпался в довольный смех, щёлкнул снова пальцами. — У нас тусовка такая — ты бы видела! Старый завод на окраине. Все стены расписаны граффити. Будет диджей с Берлина — просто зверь. Притащим генератор, дымовые пушки. Танцы до утра. Кто-то рисует, кто-то по крышам ползает, кто-то трах… — он резко замолчал, хохотнул. — Ну ты поняла. Настоящий кайф! Он взял принесённый коктейль, поднёс к носу, вдохнул аромат — и протянул Юсте второй бокал. — Ну! Первый за Амстердам! И за то, что ты тут. Ты же не зря тут, а? — Он чуть наклонился ближе, дыхнул мятой. — Я рад тебя видеть. Юсте едва коснулась губами горького. Алкоголь тёк по горлу, как жёсткий комок. Она заставила себя улыбнуться — чуть, еле. — За Амстердам. Они чокнулись — и Доминикус сразу начал крутить бокал в руках. Говорили про диджеев, про Берлин, про Лондон, про какую-то старую драку на парковке у старого клуба. Доминикус размахивал руками, смеялся, подался вперёд так близко, что Юсте чувствовала его духи — терпкие и приторные. — …ну и я тогда подумал, что к чёрту всё — и выкинул его из тачки прямо на обочину! Представляешь? Серьёзно! Я же говорил — я псих! Юсте кивала, крутя пальцем край бокала. В голове гудело от алкоголя и оттого, что внутри всё это время звучало одно: Спроси. Спроси про него. Но Доминикус спас и сам начал: — Ты в курсе вообще, что твои бывшие знакомцы теперь звёзды будут? — сказал он, не глядя на неё, будто между делом. — Katarsis. Ну, Аланас и вся шайка. Юсте будто вцепилась глазами в стол. Сердце ёкнуло так, что по спине холодком пробежало. — В курсе? — переспросила она тихо. — Они… правда пройдут? — Ну так да! — Доминикус ткнул пальцем в стол. — Ты что думаешь, Томас бы их сам вытащил? Ха! Я Томаса подтолкнул. Сказал: «Глянь на этих. Мальчики с гитарами, сопли льют, девочки пищат — вот оно!». Томас меня слушает — он знает, я плохо не посоветую. Так что катите катарсисом на Евровидение — в Вильнюсе только и трещат про это. Но ещё пусть финал пройдут — формальность. Пройдут, конечно. Юсте скользнула взглядом по его лицу. Она слышала каждое слово — и каждое резало внутри. «Они пройдут. Они всё ещё там. Лукас всё ещё там.» — Ты чего такая кислая? — вдруг спросил Доминикус и чуть подался к ней. — Ну? Радуйся. Аланас красавчик, Лукас этот… как его… всё такой же. Смотрит в пол, ноет что-то в микрофон. Не понимаю я его, если честно. Зазнавшийся, а? Ты ж с ним тогда тусовалась, помнишь? Юсте напряглась всем телом — но он ничего не знал. Совсем ничего. Она чуть сглотнула. — Да… да. Как они? — она выдохнула. — Ты виделся с ними? С Лукасом? С Аланасом? Всё нормально? Доминикус хмыкнул, откинулся на спинку: — Ну, с Аланасом созванивался — репетируют, что-то там дописывают. Лукас как всегда весь в себе. Чувак вроде нормальный, но я его вообще не секу. Знаешь, у нас такие всегда — думают, что весь мир на них молится. А на деле — сидит в углу и сопли. Доминикус щёлкнул пальцами снова. — Давай теперь по «Aviation». Это такая штука — прямо как ты: лёгкая, но в башке бьёт. — Может, не надо? — тихо сказала Юсте. — Я и так уже… — Да ну! — Он ткнул пальцем в её бокал. — Ты же не сдохнешь от одного ещё. За Katarsis давай! За то, что из Вильнюса кто-то вообще в Европу пробивается! Чокнемся — и всё! Теперь уже второй коктейль подогревал пальцы. Музыка менялась — за барной стойкой парень в шляпе подрубал что-то старое, танцевальное, но никто особо не двигался. Все сидели на своих дорогих кожаных креслах и курили кальян. Юсте слушала, как Доминикус снова и снова говорит о тусовке, как они спляшут на крыше завода, как он лично договорился с промоутерами. — А с ребятами ты часто говоришь? — спросила она вдруг, почти шёпотом. — С Аланасом? Ну, иногда. Лукас этот со мной не трещит, чё мне с ним трещать? Я ж не о грустном. А он вечно о грустном. — Доминикус скривил губы и рассмеялся, отпивая коктейль. — Хотя, знаешь, нормально всё у них. Вон сейчас пишут студийку, ты что думала — я шутил? Всё будет. Финал от Литвы — и айда в Европу. И ты поедешь, слышишь? Поедешь с нами! Юсте машинально улыбнулась уголками рта, хотя внутри всё ещё дрожало. Ей хотелось спросить: «Он… говорил обо мне?» — но язык не повернулся. — Почему тебе так интересно-то? — подался Доминикус чуть ближе. — Ты же их почти не знаешь. — Просто… просто интересно. — Юсте вцепилась в салфетку. — Творчество. Ну, и Аланас — забавный. — Зато Лукас — не забавный, — заржал Доминикус и тронул её локоть. — Вот ты забавная. А он — весь из себя. Сэд бой. Не понимаю таких. Он щёлкнул пальцами снова. — Давай теперь «Pornstar Martini». Ты пробовала хоть раз? Ваниль, маракуйя. Идеально под тебя. Честно-честно. Юсте уже не чувствовала вкус — только ледяные капли на пальцах от бокала. Они успели дважды выйти курить. Доминикус рассказывал, как однажды пытался увести диджея из клуба прямо посреди сета. Как его чуть не поймали с фальшивыми билетами на концерт в Берлине. Юсте смеялась через силу — алкоголь бил в голову и в грудь. — Чего ты всё кислая, а? — спросил он, когда они вернулись внутрь. — Сидишь, будто тебе в жизни никто не улыбнулся. — Всё нормально, — выдохнула она. — Просто… Но он уже не слушал. Он махнул официанту: — Последний! Клянусь! «Zombie». Ты пробовала? Это убийца. Но вкусно — ух! И всё, потом по домам. Юсте смотрела на его пальцы — как они стучат по столу. На салфетке осталась грязная разводка от предыдущего бокала. Она вдруг подумала: «А Лукас бы сейчас что сказал? Сказал бы — «иди домой». Но Лукаса тут не было. Когда Юсте отошла в уборную Доминикус сидел, барабаня пальцами по меню. Из внутреннего кармана достал маленький, серый пакетик. Высыпал чуть-чуть — неровно, даже пересыпал, но только усмехнулся. Пусть будет весело. Коктейль уже стоял на подносе, официант ждал. Доминикус быстро размешал. Готово. Юсте вернулась. Губы тронули лёгкую помаду, глаза чуть блестели от усталости. — Мне… мне хватит, Доминикус. — Она коснулась бокала, но не подняла его. — Правда. Я пойду. — Последний! — ухмыльнулся он и наклонился так близко, что она почувствовала запах его духов и дешёвого жвачного ментола. — Последний, Юсте. И пойдёшь. Обещаю. Последний — и ты забудешь, что ты грустная. Ну? Она выдохнула. Взяла бокал. — Ладно… один глоток. Но глоток был началом. Горло обожгло. Через минут 10 всё внутри зазвенело. Юсте рассмеялась — резко, звонко. Люди у стойки обернулись. Она вдруг сама заговорила быстро, без запинки — про музей, про трамвай, про то, что ей скучно. Доминикус рассмеялся и кивнул официанту за новой порцией. — Вот так! Вот ты какая. Поехали теперь тусить, слышишь? Я тебе Амстер покажу. Ты ещё не видела ничего! Юсте кивала, смеялась, почти хлопала ладонями по столу — внутри пульсировало что-то горячее и опасное. И больше она не слышала, что говорит. Только смеялась. А в этот момент — всё только начиналось. Через полчаса после бара они уже ввалились в клуб — густой дым, вязкий свет, музыка грохочет так, что стены дрожат. Юсте казалось, что она слышит этот бас не ушами, а костями. Доминикус держал её под руку, но ей и не надо было — она и сама бы куда-то шла, или плыла. Она смеялась громко, так, что оборачивались люди. Смеялась от всего — от вспышек света, от странного блеска на полу, от того, что кто-то зацепил её плечо. Иногда смех срывался в короткие крики — и ей это казалось забавным, очень забавным. — Давай, ведьма! — кричал Доминикус ей в самое ухо, сгибаясь от смеха. — Покажи им всем, кто тут королева! Юсте что-то крикнула в ответ — сама не помнила что. Она уже не чувствовала ног, но тело само двигалось под этот бешеный ритм. Казалось, что она огромная — выше всех в этом клубе, выше потолка. Казалось, что у неё светятся волосы. Он водил её между людей, шептал прямо в волосы какие-то фразы — грязные, липкие, но она только смеялась ещё громче. Она чувствовала, что под кожей у неё что-то сверкает. Всё внутри искрило — глаза дергались, губы не слушались. Руки сами поднимались вверх — кто-то хлопал ей по плечу, кто-то кричал что-то, она смеялась ещё сильнее. — Пошли пить! — Доминикус снова взял её за руку, тянул к бару. Юсте кивала и смеялась: — Ещё-е-е! Давай ещё! Она не слышала свой голос, но чувствовала, как он вырывается — громкий, чужой. Бармен что-то спросил — Доминикус уже давал ему деньги и подмигивал. На стойке мигом вырос новый бокал — Юсте даже не смотрела, что там. Она выпила глоток — холодно, сладко, резкий вкус. Смех снова распёр грудь. Он снова сунул ей бокал. Юсте глотала уже машинально — только бы не переставать. Её глаза были влажными, зрачки расширены так, что почти не видно цвета. Она смеялась и цеплялась пальцами за край стойки. — Ты классная, Юсте. Ты же знала? — шептал он ей, почти касаясь губами уха. — Ты создана, чтобы кайфовать. Ты рождена для таких ночей. Лукас этот твой ничего бы не смог тебе дать. А я — смотри, что я тебе даю. Она что-то бормотала — про то, что «мой Лукас, где мой Лукас», но слова проваливались в грохот баса. — Давай ещё! Вот этот — с лаймом! — Доминикус стукнул кулаком по стойке. — Ты же не хочешь спать, да? Ты хочешь танцевать! Юсте рассмеялась, захрипела — и вдруг снова выпрямилась, будто вспыхнула. Она вывалилась обратно на танцпол, сама, без его рук — и начала крутиться под свет, под чёртов бас, под свои собственные крики. Её волосы липли к лбу, но она всё смеялась и смеялась, хватала себя за грудь, за бока, будто пыталась проверить, что это всё ещё её тело. Через пару минут Доминикус подхватил её под руку — она почти упала, но рассмеялась так, что кто-то рядом обернулся. — Поехали, ведьма, — шепнул он, обнял за плечи. — Настоящее веселье только начинается. — Куда? — бормотала она, упираясь лбом ему в шею. — Секрет, — шипел он. — Мой маленький секрет для тебя. У выхода он сунул ей под нос ещё какой-то порошок. Юсте вдохнула и тут же запрокинула голову, смеялась в потолок. — У тебя шнурки… шнурки у тебя… потрясающие! — крикнула она, глядя на его ботинки, и снова согнулась от смеха. В такси она сидела у него на коленях, тряслась от рёва музыки из его телефона, хлопала ладонями по сиденью, пела вполголоса какую-то обрывочную песню. Её губы дрожали, глаза были пустые и огромные. — Ты смешной… ты пёс, — лепетала она, а Доминикус ржал, гладил её по ногам, слизывал что-то с её шеи. Квартира встретила их гулом тишины и дешёвым запахом свечи. Юсте рухнула прямо на ковёр у дивана — смеялась, гладила ворс. — Этот ковер… этот узор… такой сексуальный… — бормотала она, уткнувшись носом прямо в грязный ворс. Доминикус встал над ней, засунул руку в карман, достал новый пакет. — Ну что, красавица, — сказал он так тихо, что она почти не расслышала. — Ты же знала, что это кончится именно так. Ты — моя игрушка. Он опустился рядом. Его рука заскользила по её волосам, по шее — он уже не мог сдерживаться. Схватил её за бедра начал гладить, сжимать трогать её везде. Юсте сновала и смеялась, но говорила уже совсем еле дыша "нет.... домин... нннее..". Она уже ничего не чувствовала сознание будто было отдельно он неё глаза закрывались все расплывалось и било кислотными цветами. Она была сильно под кайфом. Слишлом сильно чтобы даже сказать что-то внятное. А Доминикус между тем сам взял порошок и вдохнул. — Я тебя сейчас трахну так, как никто еще не трахал — сказал он озверевшими глазами и голосом. — Тебе понравится, Юсте. Ты — моя. Он начал раздевать её трогая и сжимая тело, которое уже было почти неподвижным. Бешено стянул платье, начал всю целовать и страстно кусать. Он трогал каждый миллиметр её тела чувствуя что он — король, что он — получает свою добычу. Он был безумцем с широчайшими зрачками, стянул не до донца кружевной лиф, оголяя грудь. Начал агрессивно целовать и прикусывать её. Он владел ею. Буквально владел. Из кармана достал презерватив кое - как натянул и вошел в неё приговаривая "ты — моя". Доминикус не знал рамок не знал границ. Он жадно входил в неё все сильнее все грубее. Под такими веществами ты можешь заниматься этим бесконечно. Когда он был сверху, то потянулся за телефоном, открыл Инстаграмм и начал снимать себя под еле слышные хриплые словно раздающиеся от раненого животного, стоны. Не останавливаясь он сбивчиво тяжело дыша и все с теми же безумными глазами, сказал — Йо Аланас, помнишь я гвоорил, что Юсте будет моей, в том рестике, ты помнишь Юсте? — зловеще улыбаясь с трясущийся камерой он нажал на кнопку развернуть экран и направил камеру прямо на Юсте, которая так и лежала, но видимо услышав в этом трипе знакомое "Аланас" еле слышно, хрипя и совсем неразборчиво: — Аланас.. Он снимал её еще пару секунд. Камера тряслась от толчков тела в тело. Юсте полностью отключилась. Но ему было плевать. Доминикус нажал "отправить". Получателем был Аланас. Он чувствовал невероятное превосходство, силу, он имел её. Буквально имел бедную Юсте. Она — его трофей. Его вещь. Он говорил ей мерзкие вещи, но она уже не могла его услышать. Это была еще одна девушка, которую он заполучил. Он сделал ужасное и сейчас он совсем не жалеет об этом... Он пользовался ею почти 2 часа... Как только он закончил, взъерошил волосы — Уууух! Ну это просто ахуенно — Под кайфом чуть ли не выкрикнул Доминикус. Он посмотрел на Юсте, поднял её на руках, отнес в душ, нехотя помыл её, совсем "на отстань" и уложил на кровать, не накрыл даже одеялом. Сам пошел одеваться улыбнулся себе в зеркало — Красавчик! Все девушки тебя хотят Доминикус! Сегодня впишусь в тройничок — и пошел тусоваться дальше, но перед этим все - таки зашел в спальню и укрыл Юсте. Её одежда все также лежала брошенная на ковре, а Юсте, которую напичкали наркотиками до отключки неподвижно спала в спальне. ____ Лукас и Аланас сидели уже четвёртый час в том самом баре, где знали их и по именам, и по привычкам. Музыка играла старая — они сами выбирали треки, а хозяин бара лишь кивал: «Давайте, пацаны, ваш вечер». — Слушай, а помнишь этот кавер, где ты ещё бас не дотянул? — хохотал Лукас, стуча ладонью по стойке. — Я не дотянул?! — Аланас сделал возмущённые глаза, обнял кружку. — Да ты уронил куплет и полез в припев, придурок! — Зато припев был ахуенный, не начинай! — Лукас рассмеялся и махнул рукой хозяину. — Ещё по одной? Но это всё, клянусь, всё! — Да-да, клянётся он. — Аланас хлопнул его по плечу. — Завтра ты скажешь, что я тебя споил. Они пили медленно, как и обещали. Всё в этом баре было мягким: свет, стены, сам бармен с седой бородой, который иногда подкидывал им шоты «за компанию». Песни сменялись — то старый рок, то какой-то джаз, потом снова гитары. Потом они вышли курить — на задний дворик, где всё ещё пахло прошлогодним дождём и немного мусоркой. Сели на обшарпанную скамейку, ноги вытянули, затянулись сигаретами. — Ну что, капитан, — протянул Аланас, выпуская дым, — реально веришь, что протащимся до финала? — Протащимся? — Лукас чуть улыбнулся, глядя в пустой дворик. — Если ты не обосрёшь свой бэк-вокал. — Да иди ты! — Аланас толкнул его плечом. — Я ради этого с вами и влез. Чтобы орать, как ненормальный. — Ори, брат, — Лукас ткнул в него пальцем, — ты за нас всех кричишь. Они оба засмеялись, затушили окурки о бетон. Аланас ковырял телефон, листал что-то. Показывал Лукасу фото какого-то плаката, какой-то глупый мем. — Смотри, смотри, это же ты в ноябре! — ржал он, тыкая в экран. Лукас фыркнул: — Сдохни, Аланас. И тут пришло уведомление. Всплыло поверх всего. — О-о, смотри-ка! Старый добрый Доминикус! — хохотнул Аланас. — Сейчас покажет, как бухает с идиотами где-то в жопе Вильнюса! — Давай! — Лукас кивнул, подвинулся ближе. — Открой, поржём над его ряхой. Аланас открыл чат. Там — видео. Доминикус, смеющийся, чуть пьяный, камера дрожит. — Ну, ну, чё ты там снимаешь… — усмехнулся Лукас, поднося сигарету обратно ко рту. — Врубай звук, что там за музон? Аланас коснулся громкости. Смех, голос Доминикуса: — «Йо, Аланас! Помнишь, я говорил? Говорил, что Юсте будет моей? В том рестике, помнишь Юсте?» И дальше — всё словно оборвалось. Улыбка застывает. Смех растворяется. Звук выстрелом рвёт тишину в их головах. Камера поворачивается. На экране — Юсте. Беззащитная, полуголая, бледная кожа. Доминикус — склонившийся над ней, входит в неё, хриплый смех и — «Аланас, ты помнишь?» Лукас замер. Сигарета выпала из пальцев, прожгла край его кроссовка. Он смотрел, не дыша. Аланас тоже. Как будто оба стали пустыми, прозрачными. — …нет… — выдохнул Лукас. — Нет. Нет, нет, нет… Она… Она не могла… Он рванулся вверх. Со всей силы с ноги врезал в урну — железо со звоном отлетело к забору. — Сука! — рявкнул он, срывая голос. — Вот для кого ты?! Юсте! Для него?! Для этого урода?! Он снова ударил ногой по урне. Металл звякнул, Лукас согнулся, рухнул на колени прямо на мокрый бетон. — Нет… Нет… Она не могла. Не могла… — бормотал он, стискивая пальцы в кулаки так, что ногти резали ладони. — Сука. Как ты могла… Ты… Ты выбрала его? Аланас сидел, уставившись в экран. Его рука дрожала, губы беззвучно шевелились. Он услышал своё имя произнесенное Юсте— глухо, где-то за пазухой. — Лу… — выдавил он. — Лу, она под чем-то. Там что-то не так. Ты слышал её голос? Лукас вскинул на него глаза — покрасневшие, с безумием в зрачках. — Нет! Она… Она говорила — никогда! Никогда! Она… Она бы не! — Он её напоил, Лукас! — Аланас резко поднялся. — Я тебе клянусь — он её накачал! Она бы не пошла на это! Не пошла бы! — Где он?! — Лукас сорвался обратно на ноги. — Где этот мудак?! Звони ему! Найди его! Я размажу ему рожу! Аланас сразу набрал. Гудки. Один. Второй. Ещё. Снова. — Возьми, мразь, возьми трубку! — шипел он сквозь зубы. Лукас стоял сбоку, хватался руками за волосы. Глаза бешеные. Грудь ходила ходуном. Он шептал сквозь зубы: — Юсте… Юсте… Сука, за что ты так… Он ударил кулаком по стене. Кровь. Камень содрал кожу. Он хрипел: — Пошёл он. И она… Пошли вы… Пошли вы все… — и вдруг шагнул прочь, куда глаза глядят, в ночь, под ветер, что жёг раскалённые слёзы на щеках. Аланас остался. Стоял. Смотрел на телефон, как на оружие. Телефон зазвонил в ответ. Доминикус взял. — Да, Ал! Ну чё ты, видел? Заценил? Я ж говорил — будет моя! — голос липкий, пьяный, самодовольный и тяжелое дыхание. — Где ты, ублюдок?! Где Юсте?! Где ты, мразь?! — рыкнул Аланас, едва держась, чтобы не взвыть прямо на весь двор. — Да чё ты заводишься, брат? Мы в Амстере! Хочешь — прилетай! Ха-ха! Только не завидуй сильно, ладно? — Где она?! Что ты с ней сделал, тварь?! — Не отвлекай, Ал. Я тут занят, как ты видел. До связи! Сигнал обрубился. Аланас смотрел на чёрный экран — и трясся весь. Он написал Лукасу: «Они в Амстере. Он точно её накачал. Лукас, я знаю это. Не верь. Не верь.» Ответа не было. Аланас сидел на этой холодной скамейке ещё минут десять после того, как Лукас скрылся за углом. Он смотрел в телефон — там, в чате с этим монстром, всё ещё горел этот кадр: Доминикус, её кожа, её шёпот. Он хотел удалить. Палец дрожал над кнопкой. Но не смог. Он просто выключил экран и зажал телефон в ладони так крепко, что костяшки побелели. В голове гулко стучало: «Юсте, ты чего наделала… Чёрт, Юсте…» Он поднял глаза на неон вывески бара — буквы дрожали от ветра. Хотел закурить — но сигареты кончились. Он просто сидел там, не шевелясь, пока спина не замёрзла от стены. И всё время слышал это хриплое: «Аланас…» И он бы всё отдал, чтобы она никогда не произнесла это так. Потом медленно пошёл домой. И дома не смог закрыть глаза — будто всё это видео всё ещё горело на внутренней стороне век. ____ как-то так, с днем стлесса (сама когда писала, аж сердце колотилось как не в себя)