Ты хочешь знать, как это случилось?

Аланас проснулся в десятом часу утра. Он открыл глаза резко, без привычного валяния — организм сработал как сигналка. Первое, что он увидел — кривой белый потолок хостела и шторка над головой. «Блядь… выселение». Он быстро схватил телефон, посмотрел время — почти десять. Уже должен был сдать койку. Выдохнул — «ладно, хрен с ним, доплачу». Он поднялся, сел на кровати. Пальцы дрожали от странного послевкусия сна и усталости. Сунул босые ноги в кеды, пошаркал в душ. Тёплая вода чуть-чуть смыла тяжесть с глаз. Он даже хмыкнул себе под нос — «вот это везение» — когда понял, что администратор сменился и про доплату никто не спросил. Вроде бы мелочь, а всё равно чуть отпустило. Через полчаса он уже вышел на улицу — волосы ещё влажные под капюшоном. Амстердам встречал его утренним ветром и запахом каналов. Он шёл быстро, почти подпрыгивал на переходах — глаза жгло, но внутри сидел огонь: «Только бы всё было нормально». Ровно к одиннадцати он уже стоял за стеклом у стойки медсестры. Она кивнула, узнала его сразу, протянула ту же самую белую бумажку, непонятно зачем. — She’s much better today. She even had breakfast, — сказала она на хорошем английском и кивнула успокаивающе. — Go. Аланас кивнул быстро-быстро, сжал бумажку в ладони так, что она чуть не порвалась. Сердце застучало в горле — заходить было страшно. Он глубоко вдохнул, открыл дверь. Юсте стояла спиной, у маленького зеркала над тумбочкой. Она расчёсывала волосы короткими движениями, стараясь не смотреть себе в глаза. Он хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. Юсте обернулась — увидела его в отражении, замерла на секунду и сразу резко развернулась. — Аланас! — голос её был хриплый, но живой, почти звонкий от неожиданности. — Я думала, мне это всё приснилось! Она шагнула к нему и обняла — резко, неловко, почти больно. Он чуть не потерял равновесие. Он обнял её в ответ, медленно, осторожно — как будто боялся, что она снова исчезнет. — Привет... Ты как? — спросил он тихо, прямо ей в макушку. Его голос чуть дрожал. Юсте отстранилась ровно настолько, чтобы взглянуть на него снизу вверх — под глазами ещё тени, но уголки губ дрогнули. — Сильно лучше, — выдохнула она. — Спала тринадцать часов, представляешь? Она чуть фыркнула, как будто не верила, что говорит о таких простых вещах после всего. — Это хорошо, — сказал он и провёл ладонью по её плечу. Ему хотелось добавить «я бы дал тебе ещё тридцать», но язык не повернулся. Дверь палаты вдруг открылась — вошёл врач. Высокий, с тонкими очками и взглядом, который сразу сканировал их двоих. Он заговорил по-английски бодрым голосом: — Ого, ты, Юсте, просто молодец! Я думал, ты ещё будешь валяться под капельницей! Юсте чуть опустила плечи, но кивнула. — Да, я уже сильно лучше. Спасибо вам. — Полагаю, задерживаться у нас ты не хочешь? — он чуть прищурился, улыбнулся уголком рта. — Мне и не нужно, верно? — спросила она тихо. — Всё верно! Только одно условие. — Он стал серьёзнее и перевёл взгляд с неё на Аланаса и обратно. — Береги себя. Ты же не наркоманка? Эта фраза будто полоснула. Юсте чуть опустила взгляд и сказала очень тихо, почти шёпотом: — Это был первый и последний раз. Слова с трудом вылезали из горла, будто каждый звук резал изнутри. Врач быстро кивнул — как будто понял, что больше нельзя. — Я сразу понял, что ты не такая. Ну, будьте здоровы! — Он обернулся к Аланасу. — А вы, мистер Брасас, берегите её получше. Ладно? Аланас только коротко кивнул, не найдя слов. Врач ушёл, за ним быстро закрылась дверь. Юсте ещё пару секунд смотрела в зеркало — пустыми глазами. Она не двигалась, пока не почувствовала взгляд Аланаса в затылок. Тогда почти заметно собралась: чуть встряхнула волосы, выдохнула, будто натянула поверх всего обычную себя. — Ну что, — сказала она вдруг чуть бодрее. — Пошли отсюда? — Пошли, — отозвался он. Они вышли из больницы. Юсте остановилась прямо на пороге и глубоко вдохнула воздух — свежий, мокрый, резкий. Она прикрыла глаза, расправила плечи. Аланас смотрел на неё, как на маленькое чудо — такое хрупкое, что хотелось держать обеими руками. — Не хочешь позавтракать? — спросил он, чтобы разбить молчание. Она рассмеялась коротко, будто удивлённо: — Я вообще-то уже ела... но конечно пойдём. Тут рядом есть отличное место! — Откуда ты знаешь? — он чуть улыбнулся. Юсте фыркнула, развела руками. — Я здесь уже вторую неделю кочую... Амстердам, родной дом, — попыталась она пошутить. Он кивнул. Они шли рядом молча — время от времени она показывала что-то: — Ого, ты видел эту собаку? — Ага, пудель с косичками, — отвечал он, стараясь поддержать эту хрупкую нитку разговора. В блин-квин они вошли почти одновременно. Официант, парень с бородой и бейджем без имени, заметив Юсте, заулыбался и сказал что-то на литовском. Юсте кивнула, ответила так же тепло. Аланас удивлённо посмотрел на неё: — Ничего себе. Ты тут уже как местная. — Да, я сюда часто забегала. Место русских эмигрантов. Тут вкусно и спокойно. И вайфай нормальный, — она усмехнулась, потом вдруг распахнула глаза. — О господи! Сегодня же пятница! Она лихорадочно вытащила телефон, что-то печатала — пальцы слегка дрожали. — Что? — спросил он. — Я же не предупредила, что меня не будет... Всё, вылетает письмо: «Сегодня выходной». Сейчас меня уволят нафиг. Она выдохнула с натянутой улыбкой. — Я так без работы останусь. Аланас только покачал головой, но ничего не сказал. Он просто смотрел, как она, снова «нормальная», бормочет что-то под нос и стучит по экрану. Они сели за стол у окна. Юсте уткнулась в меню, но глаза не фокусировались. Аланас сделал заказ — наугад, лишь бы что-то принесли. Он посмотрел на её пальцы: она теребила край салфетки. — А ты... надолго тут? — спросил он осторожно. Юсте вздохнула. — Я думаю, что уеду на днях. — А, понятно. — Он чуть опустил взгляд, как будто искал, куда деть руки. Молчание чуть не раздавило их обоих. Он нашёл первое, что пришло в голову: — Ты где жить-то собираешься? В Вильнюсе? Уже сняла? Юсте фыркнула, поджала губы. — Нет. Я у Углите кантуюсь. — О, я так знал! — он выдохнул и чуть улыбнулся, стараясь, чтобы это выглядело легко. — Да-да, это было легко догадаться, — кивнула она, пытаясь тоже улыбнуться. Аланас вытянул шею, посмотрел ей прямо в глаза: — А дальше? Думала, что будешь делать? Юсте чуть пожала плечами. — Да. Сразу сниму квартиру. Я даже парочку вариантов уже посмотрела... Хочешь, покажу? — Конечно! Давай! Юсте достала телефон, открыла вкладку с объявлениями. Показала первый вариант — крошечная студия в старом доме с зелёной дверью. — Ну, мило, — сказал Аланас, разглядывая фото. — Но ты проверь всё: договоры, соседей, трубы, кота на крыше... Юсте усмехнулась: — В этот раз я буду умнее. Сначала посмотрю, потом оплачу. — Вот это правильно, — кивнул он, жуёт заказанный блин, хотя не чувствует вкуса. Юсте листала экран телефона, мотая объявления одним пальцем, а второй рукой крутила ложку в чашке с кофе. — Вот эта — видишь? — она наклонила телефон к нему так близко, что он почувствовал лёгкий запах её шампуня. — Крошечная, но с балконом. Ну и пусть, зато своя. Аланас подался ближе, щурясь: — Балкон — это уже почти роскошь. Вид на что хоть? — На соседский двор с голубями. Но там светло, и всё белое. И плита нормальная, а не эта игрушка на одну конфорку. Она говорила быстро, как будто старалась этим «квартирным разговором» выдавить из головы всё остальное. Аланас усмехнулся, откинувшись на спинку стула: — Голуби — это же круто. Будешь сидеть с кофе, смотреть, как они срут на всех подряд. Юсте прыснула смехом, но тут же прикрыла рот ладонью — смех как-то не вязался с её глазами, в которых ещё жила дрожь. — Ну хоть так, — выдохнула она. — Есть ещё вот эта — смотри. Она перелистнула. На экране был старый кирпичный дом, облупившийся подъезд и окно с занавеской в цветочек. — Ох, — Аланас фыркнул. — Прямо напоминает сериал про ментов. Надеюсь, внутри не как в подвале? — Внутри лучше! Там стены красили недавно. И хозяйка — бабуля, которая печёт пироги и сдаёт комнату студентам. — Только не говори, что ты хочешь пироги от хозяйки каждый день. Ты и так с Углите отъелась, — подколол он её, кивая на её пустую чашку. Юсте закатила глаза, легонько стукнула его по руке телефоном: — Дурак. Мне бы кто кормил, я бы и сама пироги пекла. Он кивнул, но в глазах проскочило что-то щемящее: он смотрел, как она возвращается хотя бы чуть-чуть к жизни в этих простых словах. Им принесли блинчики и ещё кофе. Юсте сразу потянулась за своей чашкой, хотя врач говорил «никакого кофе минимум неделю». Аланас ткнул на неё пальцем: — Врач же сказал — кофе нельзя. Юсте фыркнула: — Ну и что? Я лучше знаю. Если от этого я сегодня хоть пару часов проснусь — я пью. Он поднял руки, сдаваясь: — Только не жалуйся потом, что у тебя сердце стучит как барабан. Она сделала вид, что не услышала, и набрала на вилку первый кусочек блина. — Вот этот вариант ещё был, но он в спальнике. Я не хочу спальный район, я хочу центр. — Правильно. Ближе к людям, к шуму. Чтобы не было страшно. — Он сказал это и сразу пожалел — слова повисли слишком тяжёлым намёком. Юсте быстро отвела взгляд и стала ковырять еду. — Я буду умнее теперь точно - точно, — пробормотала она уже тише. — Всё проверю. Все договоры. С лупой. — Вот это ты правильно говоришь, — кивнул Аланас, стараясь, чтобы голос звучал легко. — Наученная опытом. — Хотя с Углите жить неплохо. Можно было паразитировать у неё хоть ещё лет пять, — выдавила она кривую улыбку, уткнув взгляд в вилку. Аланас хмыкнул, хотел что-то сказать, но вдруг выдохнул: — Это круто — когда можешь вот так пожить у друзей... Лукас бы навер... Он споткнулся на слове, будто ударился головой о стекло. Юсте замерла, стиснула пальцы на вилке. — Прости, — выдохнул он быстро, виновато. — Я тупанул. Прости. Она медленно подняла глаза, дрогнула уголками губ и выдавила: — Ничего. Всё нормально. В этой фразе было так много не-нормального, что Аланас даже чуть подался к ней, но вовремя понял — не давить. Чтобы растопить эту глухую паузу, он оглядел зал кафе, нашёл глазами яркий плакат на стене и ляпнул первое, что пришло в голову: — Ну что, все музеи уже обошла? Юсте вскинула брови, как будто удивилась, что этот вопрос вообще существует. — Не то слово. И да — вафли я тоже уже попробовала почти везде. — О! Тогда мне тоже придётся попробовать. А то какой смысл ехать в Амстердам, если не обжираться вафлями? Они оба чуть хмыкнули — и снова замолчали. Но теперь это молчание уже не било током — просто тянуло воздух между их кружками. Когда они доели, Юсте сложила салфетки ровной стопкой, подняла глаза на официанта и сказала по-литовски пару слов — прощание, от которого у парня загорелись глаза. — Я никогда не забуду это место, — сказала она ему, выходя из-за стола. Аланас кивнул ему и встал за ней, сунув руки в карманы. Они шли вдоль канала. Ветер гонял бумажки и редкие листья по мокрому асфальту. — Смотри, — сказал Аланас тихо, ткнув подбородком в сторону старого фонтана у моста. — Как у нас, почти. Юсте кивнула и улыбнулась так, будто не знала, плакать или смеяться: — Да… почти. Они шли дальше — и каждый шаг был как щёлканье выключателя в их головах: ни он, ни она не знали, куда теперь включать свет. Когда подошли к подъезду, Юсте остановилась, уставилась на дверь. Аланас замер за её плечом. — Зайдёшь? — спросила она тихо, не оборачиваясь. — Если ты не против, — ответил он так же тихо. Лестница была старая, скрипучая, крутая, как полагалась старому амстердамскому дому. Аланас шёл за Юсте, пригибая голову — потолок будто давил. Юсте шла медленно, прижимая ладонь к перилам. Внутри квартиры она скинула пальто, стянула ботинки и на секунду замерла в коридорчике, будто проверяя, правда ли он за ней зашёл. Она умыла руки на крошечной кухне, показала ему жестом, где можно сполоснуть лицо. Он сделал это молча — ледяная вода чуть остудила треск в голове. Они уселись: он — на кресло у стены, она — на низкий кухонный стул. Между ними парил чайник, который начал еле слышно шипеть. Юсте смотрела прямо в Аланаса, но губы сжаты. Он смотрел на неё, кусая губу. Чайник взвыл. Юсте встала, залила две простые белые кружки — точно такие были у Лукаса, и эта деталь вонзилась Аланасу под рёбра. Он спрятал этот укол внутри, понимая, что Юсте наверняка было больно, когда она впервые достала одну из этих кружек впервые при заезде сюда. Юсте передала ему чашку. Они снова уставились друг на друга — две статуи с горячими кружками. И вот Юсте, наконец, выдохнула. — Откуда ты узнал, что я здесь, Аланас?.. Голос почти беззвучный, но твёрдый, будто она держит его силой, чтобы не сорваться. Аланас открыл рот, но слова не вылетели. Он отвёл взгляд, провёл ладонью по виску. — Юсте... эм... Он опустил голову, на секунду закрыл глаза — перед глазами снова эта дрянь: вспышка видео, которую он ненавидел всем нутром. Юсте сжала чашку так сильно, что костяшки побелели. — Ал... не подбирай слова. Я хочу знать всё. Я буду плакать, ты прости. И не смотри на это — но я хочу всё знать. Он поднял глаза на неё. У него дёрнулся уголок рта — не в улыбке, а как судорога. — Юсте... этот урод... он... блядь... я не могу... Она медленно покачала головой, будто не слышала, что он сказал. Но глаза её — красные, но сухие — смотрели прямо сквозь него. — Аланас, — тихо выдавила она, голос дрогнул на последнем слоге. — Я хочу всё знать. Пожалуйста. Он шумно выдохнул, чуть не выронив кружку, поставил её на стол. Руки спрятал между коленями, будто удерживал ими свой собственный гнев. — Это ужасно… — он говорил хрипло, в горле застряли слова. — Это видео… оно у меня в башке заело. Он прислал мне это, понимаешь? Прямо мне. Прямо ночью. Я открыл и… блядь. Он сжал ладони так, что ногти впились в кожу. Юсте только дышала тяжело, чуть слышно шмыгая носом. — Юсте, он… он прислал мне видео, где он… и ты… ты была как тряпичная… ты даже не… — он замолчал, вцепился в волосы на затылке. — Блядь! Я не могу. Я хочу его убить, Юсте. Просто убить. Понимаешь?! Её плечи дрогнули. Из глаз всё-таки выскользнула одна, тонкая, совсем тихая слеза — и упала на колени. — Продолжай… — хрипло выдохнула она. — Пожалуйста… Аланас мотнул головой, будто хотел отогнать картинку, но не мог. — Я сразу стал ему звонить, писать — он меня заблокировал, игнорил. Потом он перезвонил — и сказал, что вы в Амстердаме. В каком, нахуй, Амстердаме?! — я думал, он врёт. Но потом увидел сторис — и понял. Я как дурак сидел, тряс телефон, думал, что делать. Он поднял глаза, голос стал ниже, ломался на середине слов: — Юсте… я знал, что ты не ты. Поняла? Я сразу понял, что ты не могла сама. Он тебя чем-то… Юсте закрыла рот рукой, но всхлип всё равно прорвался сквозь пальцы. Аланас кивнул, будто отвечая ей, что да, давай, плачь, не сдерживай. — Я… вспомнил про старый телефон. Этот дрянной старый Самсунг. С симкой, номер которой ты не знала, поэтому он не был в блоке. Я перерыл все ящики, нашёл, зарядку нашёл. Молился, чтоб он включился. И… когда он ожил — я сразу тебе звонил, писал. А ты не отвечала. Юсте… ты знаешь, что у меня сердце стучало так, что я думал, сдохну прямо у себя дома? Он выдохнул, встал так резко, что кресло скрипнуло. Сделал пару шагов по крошечной кухне — будто хотел разогнать кровь. — Утром ты позвонила. Ты — даже не ты. Ты шептала, стонала. Я слышал, как тебе плохо. Ты не знала, где ты, что с тобой. Ты не помнила, как дверь выглядит. Ты только умоляла, чтоб я помог. Он выдохнул судорожно, глядя на неё — на её пустой взгляд, на пальцы, впившиеся в край стола. Юсте медленно опустила руки. Шёпотом: — Я ничего не помню, Аланас. Только вечер — и как всё плывёт. Потом — пустота. А потом...Он... Я….. как ты меня нашел..? Он подошёл ближе, присел на корточки перед ней — так, чтобы быть ниже её взгляда. — Ты сама себя спасла, Юсте. Поняла? Ты сама. Ты мне локацию кинула. Ты дверь оставила открытой. Ты дала шанс. Я только… просто… был на связи. Она кивнула, но слёзы бежали уже ровно, без рыданий — тихо, капали на её ладони. Он не трогал её — просто сидел на корточках, глядя в эти глаза, полные боли. — Юсте… я тогда вызывал тебе врачей. Я орал на всех по-английски — так, что сам себя не понимал. Я в такси молился, чтобы ты не умерла, пока я летел сюда - тоже. Я… — он вздохнул и запнулся. — Блядь. Я просто боялся за тебя так, как, наверное, никогда за себя не боялся. Он опустил взгляд, глухо закончив: — Вот и всё. Вот как я узнал. Вот как всё было. Юсте вытерла слёзы тыльной стороной ладони. Её голос был еле слышен, но ровный: — Если бы не ты… Она не договорила — просто наклонилась вперёд, положила руку ему на голову. Он поймал её ладонь обеими руками и закрыл глаза. Они сидели так, как будто не знали, что делать с этой тишиной, этой правдой и тем, что она им обоим разорвала внутри. В какой-то момент Юсте встала и пошла в ванну, Аланас слышал как льется вода, как Юсте пытается смыть с себя все слезы и успокоиться. Он не представлял как ей было тяжело и больно... Она провела там около 12 минут, а потом вышла — глаза у неё были чуть покрасневшие, но теперь она снова пыталась дышать ровно. Она быстро оглянулась, словно проверяя, не видно ли по ней, что она только что рыдала. Потом шагнула обратно на кухню, села напротив Аланаса — медленно, будто каждое движение было тяжёлым. Она чуть подтянула ноги к себе и обняла колени руками, уставилась в пол. Аланас тоже опустился обратно в кресло, кивнул ей — коротко, будто спрашивал «готова?». Он выдохнул, проводя ладонью по колену. — Ты хочешь знать, как это случилось? — спросила она тихо, голос у неё дрогнул на середине фразы, но она заставил себя закончить. — Я хочу знать. Почему ты вообще с ним оказалась? — он сам не понял, как резко это вырвалось. Сидел, наклонившись чуть вперёд, пальцы сплелись в замок так крепко, что побелели костяшки. Юсте зажмурилась, разом вся ссутулилась. — Он позвонил мне... снова ныл о встрече... я... я согласилась... — голос был неровный, чуть срывался на кончиках слов. Аланас резко выдохнул, едва не хлопнул ладонями по коленям, но сдержал себя. — Почему?! — перебил он резко, чуть громче, чем хотел, но потом сглотнул и опустил глаза в пол. Юсте разжала руки, сжала их снова, уткнулась подбородком в колени. Голос у неё стал тише, почти шёпот: — Я такая идиотка... я думала, что смогу узнать что-то про Лукаса от него... Он был единственным связующим звеном... я надеялась... Аланас смотрел на неё широко открытыми глазами, почти не моргая. Губы чуть приоткрылись, он хотел что-то сказать, но слова застряли. Потом, наконец, выдохнул: — Почему ты не написала мне, Юсте..? — спросил он уже тише, очень осторожно, как будто боялся её сломать этим вопросом. Юсте чуть качнула головой, глаза всё ещё опущены. — Я не хотела ни с кем из его близких людей общаться... я не хотела, чтобы кто-то знал, что я в Амстердаме... я не хотела... я не могла... так нельзя было... — каждое «не хотела» звучало, будто она себя за это бьёт изнутри. Аланас выдохнул через нос, закрыл глаза на секунду. — Ещё и заблочила нас всех... — сказал он почти шёпотом, и это было не упрёк даже — просто констатация. Юсте наконец подняла на него глаза — в них было что-то прозрачное, беззащитное, но внутри всё ещё тлело беспокойство: — Так нужно... И честно... я до сих пор боюсь, что ты скажешь Лукасу о том, что я здесь... Аланас поднял руку, провёл ею по затылку, тихо сказал, чуть наклоняясь к ней: — Юсте, я обещаю тебе, что не скажу. Я клянусь тебе. Голос у него чуть дрогнул на «клянусь», но он проглотил это дрожание и посмотрел ей прямо в глаза. Юсте лишь кивнула, выдохнула так, будто воздух в груди был бетонным мешком. — Хорошо... — сказала она почти беззвучно. Они замолчали. Минуту. Другую. Тишина легла между ними — не острая, но глухая, тяжёлая, как мокрое одеяло. Где-то капнул чайник, снова заскрипел стул, когда Аланас чуть подался вперёд, но слов не нашлось. Юсте просто смотрела куда-то мимо него — на кружку, на стол, на свои сцепленные пальцы. Аланас смотрел только на неё. И не двигался. Юсте вдруг подняла взгляд прямо на него — глаза у неё были тяжёлые, красные, но внутри всё ещё теплился огонёк, будто она боялась его задуть лишним словом. Она сказала очень тихо, почти шёпотом, но слова ударили Аланаса в грудь сильнее, чем если бы она закричала: — Как он, Ал..? Он счастлив..? Ему хорошо без меня..? Аланас сжал губы, уткнул взгляд куда-то мимо неё, чуть мотнул головой и сказал честно, не смягчая правду: — Ты шутишь? Он неделю из дома не выходил. Он не понимает вообще, почему ты ушла. Он винит себя во всём — даже не зная за что именно… Он очень, очень по тебе скучает. Он мог бы рассказать всё — и про видео, и про их с Лукасом ночь, когда они молча смотрели этот кусок чужого ада и он держал Лукаса за плечо, пока тот не мог дышать… Но сейчас не сказал. Не время. Он вздохнул, посмотрел прямо ей в глаза и тихо добавил: — Юсте… почему ты ушла? Она будто не услышала — или не захотела услышать. Смотрела куда-то мимо него, сквозь него, и спросила тихо: — Как он сейчас себя чувствует… Он нормально ест? Он спит? Аланас усмехнулся уголком губ, но улыбка вышла кривой, усталой. — Уже лучше… Но было очень плохо. Он же тебя любит… Эти слова резали самого Аланаса — говорить их девушке, в которую он сам был по уши втянут этим своим чистым добром, было больно. Но он сказал. Потому что так правильно. Юсте чуть хмыкнула — горько, беззвучно. — Нет… Аланас, он меня не любит. Я просто замена Софии, ты же сам всё это знаешь. Аланас выдохнул, резко поднял глаза, нахмурился: — Ты что, Юсте..? Ты шутишь? При чём тут вообще София? Юсте глянула прямо на него — взгляд как лезвие, но под лезвием дрожь: — Мы в последнее время много ругались из-за того, что он не писал песни… Я чувствовала себя виноватой. С ней — он писал. Я нашла фотографию с Софией, на ней было написано, что она — его песня… Он хранит её… Иногда он смотрел на меня — и я видела, что он смотрит как будто не на меня, а на неё. Аланас резко подался вперёд, почти в отчаянии: — Ты серьёзно?! Юсте… У них с Софией были ужасные отношения! Он очень страдал! Она разбила ему сердце так, что он в депрессии был, я его вытаскивал месяцами! И ты думаешь, ты замена Софии? Это так тупо… — Нет, Аланас… Он скучает. Он её любит. Не меня. Я это чувствую. Голос Юсте был ровный, почти безжизненный. Она не кричала — и от этого Аланасу хотелось кричать за неё. Он вжал ладони в колени. — Юсте, я тебе как человек, который знает Лукаса уже пятый год, говорю — ты ошибаешься. Юсте чуть повернула голову к стене. — Он написал песню хотя бы одну..? — Ну вообще да. В среду мне показывал… Юсте горько кивнула. — Ну вот и всё. Ему без меня лучше. Я это знаю. Да, это больно и тяжело, но он скоро поймёт это сам. Аланас выдохнул, провёл рукой по лицу. — Юсте, ты меня пугаешь реально… У вас же всё было так хорошо. Вы буквально были… ну я не знаю… пара года нафиг. И ты решила вот так всё закончить?.. — Да. Она сказала это тихо, но так твёрдо, что у него перехватило дыхание. — Почему вы даже не поговорили? Он бы тебе всё сказал. Он бы всё объяснил — что это твои вымыслы, что всё не так… Юсте подняла на него усталый взгляд. — Он бы обманул не меня. Себя. Аланас, я точно сделала всё правильно. Ещё и Евровидение впереди. Куда ему это всё… Аланас тяжело выдохнул. Прислонился затылком к спинке кресла. — Да уж… Он смотрел в потолок и не мог поверить, что вот так — и всё. Тишина повисла. Она больше не давила так остро — но всё ещё была колючей, как шипы. Потом Юсте сама нарушила её — голос у неё был чуть хриплым: — Аланас, спасибо тебе большое. Ты меня реально спас. Я… я не знаю, что бы было… Спасибо. Он только хмыкнул и улыбнулся — с такой усталой добротой. — Ты что. Я сделал то, что мог. У меня просто была возможность. Юсте глубоко вдохнула — и вдруг, голос стал холоднее, твёрже: — Я хочу написать заявление. Она посмотрела прямо на него — взгляд стал каким-то собранным, острым. Аланас вскинул брови. — У тебя осталось видео? Он сжал челюсть, кивнул. — Черт... Я его удалил… Стоп, нет — осталось. Из переписки удалил, но сохранил. Чтобы и заявление написать, и всё. Этот урод… Он сжал кулаки, пальцы побелели. Юсте чуть кивнула, взгляд дрогнул — но она удержалась. — Давай завтра полетим в Вильнюс. Я не хочу здесь больше быть. Хотела отпустить Лукаса, но… Она резко зажмурилась, выдавливая из головы обрывки той ночи. Аланас почти сразу кивнул: — Давай. Я тебе помогу. Мы напишем всё, всё сделаем, Юсте. Я всё сделаю, что смогу. — Спасибо, Аланас. Она едва улыбнулась — уголками губ. — Я взяла заключение у врача. Попросила зафиксировать… что он… — слова давались ей кусками, будто царапали горло. — Что меня изнасиловали. Аланас тихо выдохнул. Он хотел подойти, обнять, сказать что-то, что выжжет эту боль. Но знал — нельзя. Она — за стеклом. Её боль — за его руками. — Юсте… Ты очень сильная. Ты самый сильный человек на свете. И я просто… жесть как сильно тобой горжусь. Слова были простые — но голос дрогнул, потому что он верил в это до конца. Она чуть опустила глаза и еле-еле улыбнулась. — И...давай.. давай пока больше не говорить про Лукаса… Я поняла, что не могу… Аланас только кивнул: — Да. Конечно. Никакого Лукаса. Юсте подняла взгляд на него: — Спасибо, что ты приехал. Спасибо, что ты просто есть. Он чуть улыбнулся, качнул головой: — Не «спасибо». Я бы не смог не приехать, Юсте. Я бы сдох там у себя в комнате, если бы сидел и ждал. Это ты меня вытащила тоже. Не только я тебя. Они замолчали. Но тишина теперь была другой — как тихий плед. Не колючая, не страшная. Чуть-чуть легче дышать в этой тесной кухне, с чайником и пустыми чашками. Аланас чуть улыбнулся, глядя, как она медленно крутит пустую чашку в руках. — Ну что. Что будем делать дальше? Юсте посмотрела на него — глаза усталые, но в уголках рта дрогнула крошечная улыбка. Уставшая, но живая: — Сначала — я хочу поспать. Потом… посмотрим. Он рассмеялся коротко, тихо. — Ещё только три часа дня… Она хмыкнула: — Всякие таблетки и капельницы ещё держат меня… — А, ну тогда всё понимаю. Он понимающе посмотрел на неё. — Слушай, если хочешь, давай посмотрим что-нибудь. Я буду спать, а ты не бездельничать… Ну или тоже поспишь. — Она улыбнулась чуть шире. — Давай ещё купим билеты. Позволь я куплю и на тебя. Я обязана тебе жизнью, Аланас. — Вот ещё. — Ну пожалуйста… Он вздохнул, улыбнулся: — Если только тебе так будет легче… — Будет. Ещё как. — Тогда ладно… Они открыли скайсканнер. Купили билеты на завтра, на 12 дня. Когда всё оплатили, Юсте надела пижаму, медленно улеглась на кровать, Аланас устроился с другой стороны — как будто между ними по умолчанию должен был быть воздух. Пространство. — Выбирай, что хочешь, — сказала она, укрываясь одеялом почти до подбородка. Аланас включил старый ситком — «Друзья». Будто надеялся, что за этими американскими глупостями всё плохое растворится хоть на какое-то время. Юсте засыпала и просыпалась, засыпала снова — он украдкой смотрел, как её лицо становилось спокойным. Иногда ему хотелось убрать прядь с её лба, погладить плечо — но он только чуть крепче сжимал пульт. Ближе к девяти вечера она открыла глаза, села и тихо сказала: — Надо собрать чемодан. Они молча собирали вещи — он помогал складывать, проверял карманы, она то замирала, то шмыгала носом, но всё делала быстро. Он заказал еду в Bolt, и они ели прямо сидя на полу. Всё было странно — тепло и пусто одновременно. Когда поели — повисла неловкая пауза. Как будто пора было прощаться...