Время до взлета

Между ними повисла тишина — та самая, мягкая, после которой обычно говорят что-то не по теме, лишь бы не оставить пустоту. Юсте первой качнула голову, смотря на Аланаса чуть сбоку: — А где ты живёшь? Где твои вещи все? Спросила тихо, но внутри слышалось искреннее любопытство — и маленькая тревога, не замёрз ли он там один. Аланас чуть попятился назад, облокотился плечом о стену и фыркнул: — Я прилетел без всего. Только зарядка в кармане и айди... Он развёл руками, как будто это был дурацкий фокус, который он только что показал. Юсте подняла брови, глаза прищурились — удивлённо, чуть укоризненно: — Ты шутишь? В её голосе даже чуть дрогнуло «ты что, совсем?». — Не-а, — он покачал головой, хмыкнул и посмотрел куда-то себе под ноги. — Да если честно, не было времени даже подумать, что брать. Мог не успеть на самолёт — понимаешь?.. Он говорил это спокойно, но пальцы на шве джинсов чуть дрогнули — слишком хорошо он помнил, что было бы, если бы он не успел. Юсте перешагнула ближе, сложила руки на груди — серьёзная, но с еле заметной улыбкой в уголках губ: — А где же ты сегодня ночевал? Только не говори, что в больнице, Ал... Она чуть протянула это «Ал», как будто хотела, чтобы это слово его отогрело. Аланас пожал плечами и чуть дёрнул подбородком, показывая «да что тут такого»: — Рядом с больницей койку снял в хостеле каком-то. Он говорил об этом так, будто это самая обычная ночь. Но сам вспомнил этот душный коридор с облезлыми дверями и чуть сморщился. Юсте смотрела на него со смешанным выражением — брови нахмурены, но губы уже расползлись в упрямую улыбку. — Чего тебе сейчас куда-то ехать, что-то искать... Оставайся у меня. Сказала так просто, будто приглашала не ночевать, а чай попить. Аланас поднял глаза резко — даже чуть выпрямился, будто ему спину выпрямил кто-то за него. — Ты серьёзно..? А как мы, ну, это… спать будем? — он почесал затылок, взгляд метался между её лицом и диваном сбоку. — Я по ночам сплю со вторым одеялом… и легко могу тебя раздавить, если что… Юсте закатила глаза, скрестила руки ещё крепче: — Аланас! Вообще-то у меня есть диван! Она ткнула пальцем в диван сбоку — тот самый, на который и правда было бы смешно положить Аланаса ростом под два метра. Аланас посмотрел на диван — взглядом, полным немой оценки: «ты серьёзно меня выдержишь?». Потом чуть усмехнулся сам себе: — А блин… Вот я идиот. Он покачал головой, но внутри всё равно теплом полилось — пусть диван и был короткий, но было место, где можно просто быть. — Давай так поступим, — Юсте вдруг шагнула к нему ближе, голос стал таким командным, что спорить не хотелось. — Ты — на кровать, я — на диван. Аланас замахал руками, даже сделал шаг назад: — Эээй, так не пойдёт. Я ж джентльмен. Тебе нужно качественно спать, Юсте. Я на диван, ты на кровать. Он сказал «качественно» так серьёзно, будто сдавал экзамен на санитара сна. Юсте рассмеялась, но в голосе всё ещё звенела усталость, сквозь которую пробивалась её привычная упрямая нежность: — Ты же даже на него не поместишься, глупый. А я всё ещё буду спать как убитая — думаю, я бы и на полу вырубилась, если честно. Дай мне только приземлиться и закрыть глаза — и всё. Со мной всё просто. Она развела руками, словно это доказательство непоколебимости её плана. — Ну… я не знаю… — Аланас посмотрел на неё так, будто пытался найти хоть один довод, но потом только вздохнул и опустил взгляд. Юсте решительно хлопнула ладонями по своим коленям: — Всё, я решила! Ты — на кровать, я — на диван, у нас обоих супер классный сон. А завтра, пожалуйста, поставь кучу будильников, чтобы мы не проспали самолёт. И меня буди до победного — ну и сам не проспи, давай! Аланас рассмеялся тихо, но глаза выдали лёгкую тревогу, которую он прятал за смехом: — Ты настроена решительно, да? Юсте кивнула, сжав губы в упрямую полосочку: — Ещё как! Он смотрел на неё и понимал: она всё ещё сломана внутри, но сейчас она держит себя — так сильно, что он сам собирался рядом с ней. Аланас тихо кивнул, поводил рукой по волосам: — Ты всё вещи собрала? Ничего не забыла? Это я на всякий — если придётся очень быстро вскакивать и сразу лететь. — Ага. Вроде всё. — Юсте кивнула и вдруг улыбнулась, совсем чуть-чуть, но так светло, что ему захотелось выдохнуть. — Славно. — Он посмотрел в сторону ванной и чуть смущённо спросил: — Не против, если я схожу в душ?.. У тебя, эм… есть полотенце для бедного нахлебника? Юсте прыснула смехом и развела руки: — Обижаешь! Это же Airbnb! Сервис на высоте! Аланас ушёл в душ. Юсте осталась одна — боролась со сном, натягивая на кровать свежее бельё. Для него. Себе — на диван. Простая забота, но в ней было всё: «я рядом», «я держусь», «я с тобой». Плюхнулась на диван, обняла подушку и успела написать ему только одно: «Не переживай, шуми — я всё, в отруб». Аланас вышел из душа, волосы ещё капали на плечи, в руках — телефон с этим коротким сообщением. Он тихо зашёл в спальню, остановился у изножья кровати и смотрел на потолок. Думал: какая же Юсте молодец. Что он не знает никого сильнее. Что Доминикус — гнида. Что Лукас сидит где-то и всё ещё, наверное, рвёт себя на куски. И как ему доказать Лукасу, что Юсте не предала его, не ушла — а сдалась под ударами, но не предала. А потом — ещё одна мысль, чуть горькая, но своя: «Как же мне нравится Юсте…» Он вспомнил слова Эмилии, их разговор когд аони одили за едой для всех ребят: «Ты можешь чувствовать всё, что угодно, Аланас. Не вини себя. Ты хороший человек — ты просто всё это контролируешь и это в твоих силах». Он выдохнул — всё контролировать, всё удержать, всё не сказать лишнего. Через час он наконец вытянулся на кровати — длинные ноги торчали за край — и сгорел внутри, вымотанный мыслями, но чуть спокойнее, чем вчера. Сон пришёл тихо. Юсте проснулась от настырного «туду-туду-дум!». Звук бился из спальни сквозь стену, будто кто-то колотил молотком по подушке. Она встала на носочки, приоткрыла дверь — Аланас развалился на кровати крестом, а телефон на прикроватной тумбе разрывался тревожной сиреной. — Эээй… Аланас… — позвала она шёпотом. Тишина. Он только чуть фыркнул носом. — Аааал… — чуть громче. Опять ничего. Она подошла, осторожно наклонилась и пальцами дёрнула его за плечо. Аланас дёрнулся так резко, будто его облили холодной водой: — А! Что?! Господи, Юсте! — глаза были распахнуты, волосы растрепаны, дыхание тяжёлое. Юсте чуть фыркнула сквозь смех: — Ну ты и соня, приятель. Даже я проснулась. Это какой подряд вообще? Аланас щёлкнул взглядом на экран телефона — 8:46. — Блядь… Нам к 10 в аэропорт надо край! — И вам доброе утро! — фыркнула она, отходя в сторону. Аланас вскочил, запихнул телефон в карман: — Нам надо до вокзала на первом трамвае, потом на экспрессе до Схипхола… должны успеть. Юсте, уходя к зеркалу, сказала не оборачиваясь: — Ты такой паникёр… Всё нормально, успеваем. Я такси вызову. — Да зачем?.. — он попытался возразить, но она только махнула рукой. — Я не хочу никаких трамваев и поездов. Хочу телепортироваться к Углите и всё. — Как скажешь… — пробормотал он и пошёл умываться. Юсте переоделась, зашла после него — долго смотрела на своё отражение. Физически — живая, уже почти нормальная. Внутри — всё ещё трещина, но она держалась. Достала телефон, набрала Углите: «Дорогая, не злись. Приеду через 5 часов к тебе». Ответ пришёл через секунду: «Юсте, я тебя убью собственноручно. Я уже собирала чемодан на твои поиски!» Она выдохнула и улыбнулась в экран: «Всё хорошо. Люблю тебя. Скоро буду!» Телефон ушёл в карман худи. Аланас уже обувался. Чемодан стоял у двери. Она протянула руку, чтобы схватить ручку — но он чуть нагнулся и забрал чемодан сам. — Эй, ты чего. Какие тебе чемоданы таскать, глупыш. Юсте смотрела на него снизу вверх и сказала тихо: — Спасибо… Они вышли из дома, поймали такси. Схипхолл встретил их суматохой: запах кофе, объявления в динамиках, длинные линии людей с чемоданами, которые казались бесконечными. На контроле их чемоданы проехали по ленте, Аланас всё время кидал взгляд на Юсте — та стояла ровно, крепко держала рукой паспорт в кармане. Когда объявили посадку, они прошли к гейту — рядом, плечом к плечу. В самолёте места оказались рядом, окна чуть запотели от утреннего тумана. Стюардесса демонстрировала спасательные жилеты и улыбалась дежурной улыбкой. Юсте уже не слушала — она уткнулась в холодное стекло, обняла ноги и почти сразу уснула. Аланас только посмотрел на неё — как она дышит медленно, чуть подрагивая ресницами, и подумал: «Ты всё равно держишься. И ты всё равно дойдёшь». Самолёт оторвался от Амстердама и унёс их обратно — домой. ____ 58 часов назад Лукас шёл быстро, почти не разбирая дороги под ногами, движения немного спутанные, как полагается пьяному человеку. Асфальт был мокрый, и холод пробирался под воротник куртки, но он не замечал ничего — только слышал внутри свою собственную кровь, бешено бьющуюся о виски, и эти слова, которые заели плёнкой в голове: «Помнишь, Юсте!» «Я говорил, что она будет моей!» — Сука… — он выдохнул вслух, даже не заметив, что сказал это на весь пустой перекрёсток. Сжал кулак так, что хрустнули костяшки. Слёзы текли. Скупые, злые, почти горячие. Он вытирал их ладонью так резко, будто хотел выцарапать из глаз всё, что ещё могло быть мягким. Ему не хотелось плакать. Ему хотелось орать. Разбивать стены. Ломать чужие кости — особенно кости Доминикуса. Две недели — две с половиной почти — он не мог найти себе место. Каждую ночь он засыпал не там, где засыпал раньше. Не в той постели. Не с теми мыслями. Его простыня пахла ею — и этим запахом он рвал себе голову, снова и снова. «Я не для тебя. Прости.» Эти слова, нацарапанные на клочке бумаги, стоили ему всего. Каждой его клетки. Он искал её глазами даже во сне. Он думал: «Может, она вернётся? Может, это шутка, проверка, каприз…» Но она не вернулась. И вот теперь — это видео. Это чёртово видео. Этот Доминикус, этот мерзкий рёв музыки и её тело там, куда он больше не имел права даже мысленно прикоснуться. Он шёл и матерился. — Почему ты с ним, Юсте… за что… — глухо, будто в бетонную стену. Он хотел убить Доминикуса. Он видел, как ломает его нос. Как ломает его пальцы. Он сжимал кулак так, что кости в руке ныли. Лукас гнал мысли туда и обратно, как загнанный зверь в клетке. Может, она не хотела этого? Может, он её напоил? Он сжал челюсть, вспомнил, как она сама говорила: «Никогда. Мы против этого дерьма. Ни наркотиков, ни прочего. Даже не смей думать.» Но на видео — её руки. Её волосы. И этот хохот Доминикуса за кадром. — Господи… — выдохнул он, остановившись посреди тротуара. Сердце жгло так, что казалось, оно порвёт его изнутри. — Юсте… что ты делаешь со мной… Неужели она правда выбрала его. Ушла к нему. Ведь эта чёртова записка — она же и значит: «Я для другого.» — НЕТ! — он почти рявкнул на пустую улицу. Никто не слышал. «Она же сама его не переваривала! Она говорила, что он мерзкий! Что она его видеть не хочет! Как, блядь, ты там оказалась, Юсте?!» Но чем больше он повторял это «нет», тем больше всё сходилось в грязный пазл. Он вспомнил: она же брала его звонки. Не все — но брала. Могла бы заблокировать, если бы не хотела… А сейчас в блоке он. ОН! А не Доминикус. Ему стало физически плохо. Он свернул в подворотню, схватился за колени, нагнулся, сглатывая ком под рёбрами. В груди горело. В висках пульсировало. «Она ушла к нему… сама. Сука, ну как. Ну как…» В этот момент пришло сообщение от Аланаса. «Они в Амстере. Он точно её накачал. Лукас, я знаю это. Не верь.» Лукас чуть не выронил телефон. Сердце ударилось где-то в глотке. Он читал эти слова и почти слышал в них голос Аланаса: «Не верь». — Ты уверен?.. — сказал он пустоте. — Ты правда уверен, Ал?.. — Накачал… — выдохнул он в пустоту. — Накачал? Он вспомнил, как они с Юсте сидели на кухне, спорили: «Я никогда не трону эту дрянь». «Обещай мне». Он обещал. Она обещала. Это было как клятва. Но если он её напоил?.. Или что-то подсыпал?.. Он поднял голову. В глазах плыло. — Господи… Юсте… лишь бы ты была в порядке… лишь бы ты правда этого хотела… лишь бы с тобой ничего не случилось… Он зашёл в квартиру — пустая, гулкая. Внутри всё так же пахло ею. Он стянул куртку и бросил на пол. Зашёл на кухню — уткнулся в угол стола лбом. Сжал кулаки. Мысли кусали его изнутри, как стая псов: «Накачал. Или не накачал? Она сама? Или не сама? Может, всё это грязная игра. Может, Доминикус пудрит ему мозги — играет на его нервах. Этот урод…» Он вспомнил, как тот сидел за их столом в ресторане пару месяцев назад. Смотрел, как Лукас смотрит на Юсте. И улыбался своей гадкой улыбкой. Лукас вдруг ударил кулаком по столу так, что кружка дрогнула и упала со звоном. — Я тебя убью, мразь… — сквозь зубы. Злость поднялась снова, пересилила тошноту. Он раскопал в телефоне старое пересланное сообщение с номером Доминикуса. Пальцы дрожали, когда он вбивал его в контакты. Звонил. Гудки. Звонил снова. Гудки. — Бери, тварь, бери… бери трубку, мразь! — почти рычал он. Потом он понял: так он не возьмёт. И написал: «Эй, Доминикус. Привет. Это Лукас. Ты где?» Он надеялся, что клюнет. Что ему захочется позлорадствовать. «Клюй, урод, клюй…» Час. Ровно час он сидел на подоконнике, вперившись глазами в экран. Входящий вызов. Доминикус. Лукас сжал телефон, как оружие. Музыка — громкая, гулкая. Кто-то смеётся. Лукас вслушивается, напрягает слух до звона: вдруг он расслышит её голос. Её смех. Её дыхание. «Пожалуйста, Юсте… только скажи что ты в порядке…» — Ооо! Лукас Радзявичюс! — растянуто, с хохотом. — Будущая звезда Европы! Ребята вы даже не представляете кто мне звонит! Видишь, я сказал — ты поедешь! Ща, сек, выйду на улицу! Лукас дышит рвано. Сердце стучит в горле. Он говорит так тихо, чтобы слова не разлетелись на крик: — Привет. Да, это я. — Всё! Я тут! Слушай, ну чё ты, хочешь поблагодарить? За Евровидение Ха-ха! — самодовольно, мерзко. Лукас сглатывает горечь. — Слушай… в ты правда с Юсте? — Оооо! Так ты видел! Ха-ха! Да! Ну я ж говорил тебе: она будет моей! — голос Доминикуса дрожал от кайфа. Он наслаждался. Лукас слышал это каждой нервной клеткой. Телефон почти хрустнул в его пальцах. Он почти чувствовал, как под ногтями вздуваются белые полумесяцы. А как вы… где вы сейчас? Где она? — каждое слово он глотал с ядом. — Ха-ха-ха! Приезжай! Мы в Амстердаме, чувак! Решили всё бросить и смотаться! Смешно, да? — Доминикус пьяно ржал, он хотел задеть специально обанывая набивая себе цену. Эти слова вонзились, как нож. «Мы решили бросить всё». Они. Вместе. — Ты блять урод… Ты с ней?! Вы вместе?! Давно?! — голос сорвался. Он не смог сдержать рык. — Эй-эй! Ты что, заводишься? Ревнуешь? Ха-ха! — Доминикус пел ему на ухо этот яд. — Сука! Дай мне Юсте! Дай её к трубке! Сейчас же, мразь! — Лукас орал, сорвано, глухо. — Она занята, чувак! Ха-ха! Передам, что ты скучаешь! Гудок. Он звонил ещё. Ещё. Писал. Молил. «Дай мне её. Дай поговорить.» Ноль. Он швырнул телефон в стену. Ходил по комнате, как волк в клетке, сбивал всё со столов, опрокидывал стулья. Когда злость выжгла всё, внутри осталась пустота. Он сел прямо на пол. Колени к груди. Лоб на коленях. Дыхание тяжёлое. Глаза сухие. — Как ты могла, Юсте… За что ты так… — прошептал он в пол. Его голос звучал так, будто он уже не мог быть собой. Мысль, что это могло быть не по её воле — что он её напоил или даже начал наркотиками — умирала с каждой минутой. Потому что голос Доминикуса был слишком уверенный. Потому что она же сама говорила: «Я хочу Амстердам». А он не повёз. Он всегда говорил: «Не сейчас. Потом. Потом…» А этот ублюдок смог. Эта мысль ломала его снова и снова. Он не помнил, как дополз до кровати. Снял с себя всё. Лёг. В потолок уставился — белый, пустой. Там, где раньше виделось её лицо, теперь чёрное пятно. — Прости… — прошептал он в темноту. Но не знал, кого он просил простить. Её? Себя? 13:43 Проснулся. Взгляд упал на часы на тумбочке. Комок в горле. Он не знал, откуда — но вдруг стало страшно. Очень. Перед глазами — её лицо. На секунду — живое, близкое, будто она сидит рядом. Он задышал так, будто тонул. — Господи… — выдавил он. — Господи… Руки дрожали. Он не мог встать. Он боялся встать. Внутри — всё выло. Только когда совсем не осталось воздуха — он встал. Пошёл в ванну. Уперся руками в раковину. Глянул в зеркало. Красные глаза. Щёки впалые. Он видел чужого себя. Плеснул ледяной водой. Удалось успокоиться. Пошёл на балкон. Закурил. Дым жёг горло. «Ты её потерял. Ты сам.» Глаза стекленели. Только пустота. Только боль. Он вернулся в комнату. Квартира — разгром. Поломанные коробки. Опрокинутое кресло. Ему было всё равно. Он не убирал. Он лёг обратно на кровать. Лёг так, как есть. И просто лежал. Вспомнил вдруг слова Эмилии: «Надеюсь, она не разобьёт тебе сердце.» — Поздно, Эмилия… — хрипло усмехнулся он в потолок. Он взял бутылку воды, залпом выпил, но горло всё равно горело. Он снова зашёл в ванную. Включил душ, встал под ледяные струи — чтобы хоть как-то вымыть из головы этот чёртов голос Доминикуса: «Она со мной. Она МОЯ.» Он стоял там, пока кожа не покраснела, пока пальцы не начали неметь. Выключил воду, посмотрел на своё отражение. Глаза покрасневшие, лицо осунувшееся, волосы слиплись. — Выглядишь ужасно, Радзявичюс… — процедил сквозь зубы и вытер лицо краем полотенца. Он снова вышел в комнату. Там было всё так же тихо. Лукас плюхнулся на кровать, натянул худи до подбородка, уткнулся лбом в колени, подтянув их к груди. Он пытался не думать — но картинки сами лезли: Юсте в его футболке, Юсте на его кухне, Юсте с этой своей улыбкой, когда «хватит курить, Лукас». И сразу — эта дрянь, это видео, это: «Помнишь, я говорил — она будет моей!» Он глухо стонал в эту ткань худи. Иногда всхлипывал, но без звука — просто, чтобы не сойти с ума. Он пролежал так час. Другой. Где-то в середине всё-таки встал, открыл балкон. Закурил. Затянулся так глубоко, что сжало лёгкие. Дым вышел рваным облаком — и сразу новый затяг. Ни вкуса, ни запаха — ничего. В пустоте квартиры тикал его старый кухонный таймер — кто-то когда-то завёл его, он всё ещё щёлкал. Лукас слушал это «тик-тик-тик» как метроном, под который можно было просто лежать. Не шевелиться. Он провалился в дрему — дурацкую, на пару минут. Просыпался. Опять шёл в ванную — брызгал в лицо воду. Опять кидал взгляд на телефон. Ноль новых сообщений. Он открыл переписку с Аланасом, хотел что-то написать, но только смотрел на мигающий экран. Так и сидел, обняв телефон ладонями, когда звонок рванул тишину. Йокубас. Лукас уставился в экран — глаза не сразу фокусировались на имени. Он хотел сбросить — но палец сам нажал «ответить». — О! Я думал, ты не возьмёшь! Привет, Лукас! Ты как? — Я… эм… хреново. Почему спрашиваешь? — голос — глухой, как у призрака. — Звонил Аланасу. Он сказал, что ты фигово. Да и он сам что-то приболел. Вы там что, вчера без курток курили? Внутри кольнуло — воспоминания о ночи. О нём и Аланасе. — Не… Всё норм. А ты чего? — Да звал в компики поиграть. Человека одного не хватает. Сначала Аланасу набрал, потом тебе. Погнали завтра? — Слушай, Йокубас… Нет. Я не смогу. Сорри. — Ты точно норм? Говоришь как зомби. — Да, Йокубас. В норме я. Не парься. — Ну ладно… Если что, звони. Вы какие-то странные, чуваки. Ты, Аланас… — Ага. — Ну… давай тогда? — Ага. Давай. Трубка отбилась в глухую тишину. Лукас смотрел на телефон ещё минуту. Подумал: «А может, Аланас знал? Может, знал, что она с Доминикусом? И молчал. Чтобы меня не убить этим сразу.» Он хотел написать. Пальцы набрали: «Ты знал?» — но он стёр. Набрал снова. И отправил только: «Выздоравливай, Ал.» Положил телефон рядом. Лёг обратно. И смотрел в пустоту. Слушал только, как дышит тишина. Лукас не помнил, как именно провалился в сон. Время ускользало, как песок сквозь пальцы. Он лежал на спине, уставившись в потолок — и вдруг этот потолок превращался в серое небо Клайпеды. Море. Ветер. Морская соль на губах. Он видел своего друга из дества — будто они опять были пацанами, сидели на старом пирсе, кидали в воду камни и смеялись над какой-то глупой шуткой. Он дёргался, просыпался — комната была темна и тиха. Он сидел на краю кровати, пил воду прямо из бутылки. Лёг обратно — снова сон, но уже другой: Какие-то коридоры, узкие, длинные. Чужие двери. Юсте исчезала за одной из них, не оборачиваясь. Он звал её, но голос тонул в этой гулкой пустоте. Он просыпался, тёр глаза, хватался за телефон, открывал и закрывал пустые чаты. Он снова лежал и смотрел в потолок. Мысли крутились медленно, как в проржавевшей карусели: «Юсте и Доминикус. Доминикус и Юсте. Как? Зачем? Почему именно он? Почему именно так?» Внутри что-то пыталось зацепиться за злость — но не находило опоры. Всё выгорело. Осталась только тяжёлая, вязкая обида, которая расползалась, сдаваясь усталости. Лукас прикрыл глаза. Под веками всплыли обрывки их дней: Юсте с чашкой кофе на его кухне, Юсте смеётся, Юсте говорит ему: «Ты можешь спать спокойно, я всегда здесь.» Он сжал зубы, и в темноте зазвенели мысли: «Врёшь. Не всегда.» Но злость не шла дальше этих слов. Он чувствовал только пустоту — как будто кто-то вынул всё тёплое и живое изнутри, оставив только оболочку, которая ещё умела моргать и дышать. Он лежал так до рассвета. Моргал в потолок. Забывался в короткие, рваные провалы. Снилось море, снова Клайпеда, песок, голос матери — странно смешанный с голосом Эмилии. А потом Юсте, которая вдруг говорила не ему, а кому-то другому — и он не слышал слов, но по губам понимал: «Прости.» Он дёрнулся, открыл глаза — и понял, что сдался. Всё. Казалось, что никогда он больше не вернёт её. Никогда не будет этих дурацких завтраков, кофе на подоконнике, их «тише, соседи» по ночам. Он дотянулся до своего старого худи, что валялось у подушки, и сжал рукав в кулаке — как будто это хоть немного приближало её обратно. Голова гудела от недосыпа, сердце глухо стучало — будто по пустой банке. Он хотел хоть на секунду провалиться в нормальный сон — чтобы не видеть больше ничего. И сон пришёл. Глухой, чёрный, тяжёлый — до самого утра.