Пока никто не знает

Самолёт качнулся, когда колёса коснулись полосы. Юсте дёрнулась, словно кто-то окликнул её по имени — распахнула глаза, села слишком резко, ремень впился в бок. Несколько секунд она смотрела в мутное окно и не сразу поняла — всё, земля. Вильнюс. Дом. Рядом Аланас хмыкнул и сквозь этот тихий смешок протянул руку, коснулся её локтя — осторожно, чтобы не напугать. В этом движении было больше слов, чем он бы сказал вслух: «Эй. Ты здесь. Ты дома. Ты жива. Всё хорошо.» Юсте уставилась на него — и глаза вдруг наполнились слезами. Они вырвались так быстро, что она не успела даже моргнуть, чтобы их спрятать. — Эй, ты чего?.. Юсте?.. — тихо спросил Аланас, придвинувшись ближе. Он чуть дотянулся, хотел вытереть её щёки, но только сжал пальцы в кулак — пусть сама. Юсте смотрела как будто сквозь него и выдохнула так тихо, что голос дрогнул: — Мне… мне приснился такой хороший сон… Ал… Он был такой хорроший.. Аланас смотрел на неё и не понимал: если сон хороший — зачем слёзы? — Почему ты плачешь, если он хороший?.. — спросил он, стараясь, чтобы слова звучали спокойно. Она поспешно провела ладонями по лицу, грубо стирая слёзы. — Пожалуйста, — выдохнула она, — умоляю тебя… не говори Лукасу. Ничего не говори. Как будто ты ничего не знаешь. Я прошу тебя, Аланас… Обещай мне… Обещай мне, пожалуйста. — Слова валились рваными клочьями — тише, тише, как мольбы, которые нельзя сказать вслух, но она всё равно сказала. Внутри у Аланаса что-то сжалось. Лукас — его близкий друг, человек, который сейчас где-то сидит один и рвёт себя на куски, потому что верит в худшее. И он — Аланас Брасас — единственный, кто мог бы одним словом дать Лукасу шанс. Но рядом сидела она — эта упрямая, сломанная, живая Юсте — и просила молчать. И он молчал. Он знал, что если бы сказал Лукасу одно слово — тот бы уже рвал билеты, бил окна, бежал за ней хоть на край света. Он знал, что Юсте просто сумасшедшая и надумала себе все, они могли быть счастливы. Но он тоже знал — она всё ещё его любит. Он кивнул чуть заметно и выдохнул: — Я тебе уже пообещал. Я держу слово. Внутри всё гудело: «Как я потом посмотрю ему в глаза. Как я скажу: я всё знал. Молчал. Держал её тайну, не твою. Прости меня за это, Лукас…» Юсте вытерла щеки тыльной стороной ладони и попыталась выровнять голос. Она знала, что слишком тяжёлая пауза повисла между ними. — Вот я и снова счастлива от того, что я в Вильнюсе, — сказала она вдруг, глядя в мутное стекло иллюминатора. — Как тогда, в августе, когда решила, что останусь тут жить… А уже октябрь заканчивается. Аланас повернул голову к окну и чуть улыбнулся — слишком натянуто, но всё же тепло. — Смотри, Вильнюс встречает тебя солнцем, — сказал он. Сквозь тонкое стекло виднелся свет — яркий, но обманчивый. На взлётной полосе уже гулял холод, первый ледяной намёк на зиму. Когда их поток вынес на трап, ветер сразу ударил в лицо. Юсте натянула ворот худи, зябко сжав плечи. Аланас шёл рядом — шаг в шаг, чуть впереди, будто мог заслонить её от всего этого ветра. В зале прилёта она шла молча, чемодан катился за ней по плитке, иногда стуча колёсиками. Аланас краем глаза всё время поглядывал — нет ли в её походке этой усталой дрожи, с которой она проснулась в Амстердаме. Но она держалась — прямой спиной, упрямым взглядом, за который он снова и снова думал: «Ты всё держишься. Ты молодец.» У выхода из аэропорта они оба остановились. Сквозь прозрачные двери виднелись такси, туристы, дым сигарет. Аланас убрал руки в карманы, вздохнул и спросил так, будто проверял ещё раз: — С тобой доехать? Юсте замерла. Ей хотелось сказать «да», но этот «да» означал бы ещё час чужого взгляда на её сломанную середину. Она знала, что сейчас ей нужно выдохнуть всё одной — перед Углите, перед домом, перед зеркалом. — Нет, — сказала она тихо. — Спасибо. Я сама. — Ну ладно, — выдохнул он, не пытаясь настаивать. Юсте вдруг шагнула к нему и обняла — крепко, сильно, вцепившись руками в спину его куртки. — Аланас… Спасибо тебе за всё. Знай: ты спас жизнь человеку. И неси это с собой, когда тебе будет хреново. Ты… я не знаю, Ал… Спасибо тебе. Он вжал ладонь в её затылок — хотел сказать всё сразу: «Ты — лучший человек на свете, ты не просто человек, ты Юсте…» Но выдохнул только глухо: — Я спас не просто человека, Юсте… — и тут же сглотнул слова. Улыбнулся криво. — Ты так говоришь, будто мы прощаемся навсегда. Она отстранилась, посмотрела прямо в глаза. — Кто знает, Ал… — Только не кидай меня в чёрный список, ладно? — сказал он почти с хрипотцой. — Я клянусь — не буду лезть. Но… хочу знать, что ты в порядке. Думаю, я это заслужил, да? Юсте медленно кивнула. — Хорошо… Аланас помог ей закинуть чемодан в багажник, придержал для неё дверь. Она села в машину, и пока такси трогалось с места, он стоял и смотрел ей вслед. Когда автомобиль скрылся за поворотом, он ещё какое-то время стоял у обочины — руки глубоко в карманах, лицо в холодном воздухе. Мысли били по вискам: «Блядь… как я теперь посмотрю Лукасу в глаза. Как я с ним буду говорить? Я же просто ужасный друг…» Следом подъехало его такси. Он не сразу двинулся к двери — сделал шаг, открыл, сел и только тогда позволил себе выдохнуть всё это тихо: «Ну держись теперь, Брасас…» __ В такси Юсте устроилась у окна, прижала лоб к холодному стеклу и смотрела, как за окнами тянется Вильнюс — её город, её укромная клетка и единственный шанс снова стать собой. Она держала пальцы сцепленными в замок — так сильно, что костяшки побелели. В голове прыгали мысли, как воробьи под крышей. «Ну и что ты ей скажешь, Юсте? Скажешь правду? Ты два дня не брала трубку, хотя Углите звонила и писала. Ты просто не отвечала. Просто молчала. А ведь вы с ней всегда — по пять звонков в день. Она же знает, что ты так не пропадаешь просто так…» Она закрыла глаза и почти слышала, как Углите спрашивает: «Почему ты не писала? Почему не сказала, что ты жива? Почему сбежала от всех?» — и она, Юсте, просто сидит с круглыми глазами и не может выдавить ничего в ответ. Машина резко притормозила на светофоре — Юсте слегка качнуло, и она открыла глаза. «Скажу ли я всё? Нет. Она не должна знать про Доминикуса. Зачем ей этот яд? Ей хватит правды в том, что я нашла силы вернуться. Остальное — моё. Моё и Аланаса. Господи, Аланас…» — она коротко выдохнула носом, вспоминая его взгляд у аэропорта. Такси мягко свернуло во двор. Дом Углите. Такой знакомый подъезд с облупленной краской и кривым ковриком у двери. Таксист помог вытащить чемодан — сказал что-то про холод, но она не слушала. Позвонила в домофон — палец дрожал. Дверь щёлкнула почти сразу, и снизу раздался весёлый голос — словно грозный гудок боевой подруги: — Готовься! Я тебя сейчас убью! Дверь в подъезд была распахнута настежь. На втором этаже на пороге открытой двери стояла Углите — руки на бёдрах, взгляд грозный, но в уголках глаз уже блестела радость. Ещё бы — не хватало только скалки и халата с цветочками, чтобы быть идеальной женой, встречающей загульного мужа. Юсте втянула носом воздух и выдохнула сразу: — Прежде чем ты начнёшь меня убивать — я тебя хочу всю заобнимать и зацеловать! Я так скучала, Углите! Она кинулась к ней первой — уткнулась носом в плечо, зацепила руками за спину. Углите только ахнула и тоже обняла её так крепко, что Юсте стало трудно дышать. — Я так за тебя переживала! Ты просто не представляешь! — проговорила она в волосы Юсте. — Как хорошо, что ты дома! Они стояли на пороге, вцепившись друг в друга так, будто кто-то мог вырвать их обратно. Потом Углите первой шмыгнула носом, посмотрела в глаза и фыркнула: — Ну всё, прощаю. Прощаю на десять минут. Чемодан тащить будешь сама! — Вот ещё! — Юсте рассмеялась сквозь хриплый смешок. — Я кстати нашла пару вариантов квартир… Ты пойдёшь со мной, посмотришь? Перепроверишь всё за мной — чтобы меня снова не кинули, а? Углите закатила глаза и подбоченилась: — Ты ещё даже не разулась, а уже про новую квартиру! Вот дурочка… Ну конечно да! Выберем тебе самую лучшую халупу! — и щёлкнула её по носу. — Давай заходи! В прихожей пахло свежей выпечкой и чем-то тёплым — словно этот коридор сам обнимал Юсте за плечи. Она дотащила чемодан до комнаты — Углите помогла, хотя и пыхтела, будто перетаскивает пианино. — Прости, — Юсте сказала тихо, раскладывая пальто на спинку стула. — Я без сувениров, милая. — Ты сама — мой сувенир! — буркнула Углите и вдруг щёлкнула её по затылку. — Главное, что ты тут. И целая. Юсте поймала себя на том, что снова улыбается — уголками рта, нешироко, но искренне. — Ты голодная? Чай будешь? Я маффины испекла — криво, но зато от души! Ты ж знаешь! — О дааа! — рассмеялась Юсте. — Вот в этом ты мастер! Она быстро переоделась — в мягкие спортивные штаны и огромную чёрную кофту Углите, которую обычно таскала сама хозяйка. Чайник шумел на кухне, пахло какао и чем-то коричным. Юсте достала ноутбук, села за стол, расставила ссылки с объявлениями. — Смотри! Вот этот вариант мне нравится — но скажи честно, потолок ведь точно течёт, да? — ткнула она в экран, показывая убитую старую хрущёвку. — Господи, Юсте, ты же мастер находить самые ужасные квартиры! — взвизгнула Углите, принося кружки и маффины. — Ну ничего, ты не беспокойся. Я ж твои глаза, уши и нюх на плесень! Они сидели бок о бок, уставившись в ноут. Маффины были кривые, с подгоревшими боками — но Юсте в жизни не ела ничего вкуснее. — Ты знала бы, как я скучала по твоим горелым маффинам… — пробормотала она с набитым ртом. — Ещё слово — и ты печёшь их сама! — огрызнулась Углите, но смеялась. Время скользило незаметно — каждая новая ссылка вызывала сто шуток. Они спорили о том, какой район безопаснее. Смотрели фото кухонь и вздыхали «фу» в унисон. — Я вот, кстати, с Астой виделась, — сказала Углите, откидываясь на спинку стула. — Ты же знаешь, да, у неё новый парень. Ну ты просто в обморок упадёшь, если увидишь. Такой кот. Такой котище! — Ого! — Юсте замерла с кружкой в руке. — А какой он? — Реально хороший. Не лезет со своими правилами. И вообще Аста светится как ёлка. Короче, одобряю! — Углите ткнула пальцем в стол. — А у нас на работе новенький. Знаешь, мне кажется, он меня клеит. — Ты чтооо! — Юсте захлопнула крышку ноутбука. — Давай-давай, выкладывай! — Да ничего особенного! Притаскивает мне кофе каждое утро, ещё и делает вид, что случайно. Сама знаешь — на работу не за этим ходят! Юсте смеялась так, что соскользнула плечом с табурета. Ей вдруг снова стало тепло внутри — так, как бывает только в тех кухнях, где тебя любят просто так. К вечеру они вместе заварили ещё чаю, пересматривали сериалы одним глазом, параллельно обсуждая старых знакомых, над которыми всегда смеялись. Юсте всё делала так, чтобы разговор ни разу не свернул туда — в её две пропавшие ночи. И Углите, кажется, поняла — не лезла с вопросами, не колупала корку на свежей ране. Перед сном Юсте пошла в душ — долго стояла под горячей водой, пока не смыла всё чужое, что ещё осталось на коже. Вернулась в комнату в мягком халате, волосы мокрые, пахнущие мятным шампунем. Углите уже лежала в кровати, обложившись подушками и пледом. — Ну всё, иди сюда, пропажа, — сказала она и похлопала ладонью по одеялу. Юсте плюхнулась рядом, уткнулась носом в подушку. — Ты же понимаешь, я тебя теперь просто так не отпущу никуда! — пробормотала Углите, болтая о том, как завтра они посмотрят ещё пару квартир, как Аста зовёт их на кофе. Юсте слушала, но мысли уже уплывали. Глаза слипались, слова Углите расплывались в одно большое, тёплое «ты дома». Она не заметила, как сон накрыл её с головой. — Эй! Ты что, спишь?! Алё! — Углите потрясла её за плечо. — Я на самом интересном! Юсте что-то пробормотала в подушку — слова были вязкие, сонные. Но одно всё-таки прорвалось наружу: — Лукас… Углите замерла. Посмотрела на её закрытые глаза, на вздрагивающие ресницы. Тихо погладила по волосам и прошептала: — Ты справишься, милая. Ты его обязательно отпустишь. Они уснули — так, в этой тёплой комнате, где всё плохое на время осталось за дверью. ___ Юсте проснулась раньше Углите — свет просачивался в комнату тонкой полосой, пробивался сквозь штору и ложился на лицо. Юсте тихонько выбралась из-под одеяла и босиком пошла на кухню — на цыпочках, чтобы не разбудить подругу раньше времени. Поставила чайник, нашла старую турку и заварила кофе так, как когда-то они варили вместе в студенческие годы: две ложки, щепотка сахара, молотая корица. Вдохнула этот запах — и впервые за много дней сердце не сжалось в комок. Углите вышла на кухню с растрёпанными волосами и заспанным лицом — но стоило ей увидеть Юсте, как она тут же расплылась в улыбке от уха до уха. — Так вот ты где! — сказала она, но голос был совсем тёплый. — Я кофе варю, куда я денусь, — рассмеялась Юсте, протягивая ей кружку. Они устроились за столом — Углите сразу включила свой «режим планёрки». — Так, слушай сюда, стратегический ты мой гном, — ткнула она пальцем в воздух. — Сейчас ты обзваниваешь все эти квартиры, которые мы вчера нащёлкали. Говоришь, что тебе надо срочно! Что ты хорошая, приличная, без тараканов и готова заехать хоть сегодня — они это любят. Дальше я строю тебе маршрут, и завтра мы идём выбираешь тебе гнездо. Всё! — Слушаюсь, начальник! — Юсте прижала ладонь к виску, будто отдавала честь. Они хохотали, запивая маффины вчерашним кофе, крошки разлетались по столу. Говорили обо всём: про то, как Углите, оказывается, тайком приглянулась ещё одна квартира — «но она тебе точно не понравится, там хрен знает что с отоплением». Про то, как надо будет звать всех друзей на новоселье. — Мы отпразднуем так, что весь подъезд тебя возненавидит! — заявила Углите с видом генерала. — Ну супер, только этого мне и не хватало — переехать и сразу поссориться с соседями! — фыркнула Юсте. — Зато ты будешь знать, что ты дома. Дом — это когда тебя ненавидят соседи и обожают близкие. — Углите подмигнула и глотнула кофе. Юсте поймала себя на том, что улыбается уже который раз за утро. Но в какой-то момент мысль уколола сбоку: «Сказать ей? Не сказать? Рассказать про Доминикуса, про всё это…» Она потёрла пальцем край кружки, будто стирала этот вопрос. «Потом. Не сейчас. Она так счастлива. Пусть так будет ещё чуть-чуть. Я ей обязательно расскажу. Просто еще не время» После завтрака она закрылась в комнате и начала обзванивать квартиры. Первый риелтор был грубым и сообщил, что квартира уже сдана. Второй предложил вариант «смотреть, но не трогать». Но потом — повезло: четыре неплохих варианта, и время удалось выстроить почти по цепочке, так что завтра Юсте предстоял день походов, лестниц, старых подъездов и потенциально нового дома. ___ Когда Аланас вошёл в свою квартиру, он закрыл дверь и выдохнул так, будто всё это время держал воздух под рёбрами. Снял кроссовки, куртку кинул на спинку стула и уткнулся лбом в дверной косяк. Лёгкость и тяжесть сплелись внутри в какой-то липкий ком. «Юсте в Вильнюсе. С ней всё будет нормально. Всё. Ты сделал, что мог.» Но вместе с этим в голове вспыхивали глаза Лукаса. Голос Лукаса. «Как ты ему теперь будешь врать? Ты же врёшь, Брасас. Ты грязный подлец. Но что если ты не соврёшь — он же сломается?» Аланас ходил по комнате кругами, будто пытался протоптать маршрут для правильного ответа. Всё равно не придумал. Взял телефон — глянул на экран. — Чёрт с тобой, Радзявичюс, — сказал вслух и набрал. Гудки. Лукас ответил сразу. Голос — тихий, но не пустой. — Лукас, привет. Эм… ты… ты как? — Привет. Я нормально. — Прозвучало почти отрывисто. — Нет, Лукас, — Аланас сразу встрял, будто драл этот ответ руками. — Такой ответ сорри, меня не устроит. Взрослые люди. Давай нормально: как ты, Лукас? На том конце проводов помолчали. Потом голос Лукаса стал тише — почти поломанный: — Я… Я всё понял. Было очень тяжело. Я даже паничку словил, знаешь? У тебя было такое хоть раз? — Неа… — Аланас выдохнул. Внутри всё сжалось. — А сейчас?.. Что думаешь? Как ты себя чувствуешь? — Сейчас больно. — Лукас вздохнул так, будто выдувал остаток злости. — Но легче. Ты знаешь… я понял, что проебал её. Ну… сам... Ал, ответь мне честно. — Голос стал неожиданно твёрдым. — Ты знал? Ты знал, что Юсте вместе с Доминикусом? Что они встречаются? Ответь мне честно. Я пойму. Аланаса ударило этим вопросом в висок. Он чуть не выронил телефон. — Что, блядь? Встречаются? — выдавил он. Внутри всё рвалось наружу: «Скажи ему! Скажи! Там не «встречаются», там этот мразь…» Но он глотнул сухо и сказал ровно: — Лукас, нет. Он не сказал «я не знал». Потому что это было бы ложью другой стороны. Потому что он знал. Он знал слишком много. Но не мог. Не мог вывалить на Лукаса это месиво боли и правды. — Понял… — сказал Лукас тихо. Молчание. Только дыхание в динамике — тяжёлое, ровное. — Я, знаешь, когда расставался с Софией, я её ненавидел. Всеми фибрами. А сейчас… ненависти нет. — Голос Лукаса стал странно пустой, будто светился изнутри. — К Юсте? — Аланас переспросил глухо. Он бы рассмеялся, если б мог — вот дерьмо. Если бы Лукас знал… — Ага. — Лукас чуть усмехнулся. — Странно, да? Она ушла к этому уроду, вроде как предала… а я думаю только о том, чтобы ей было с ним хорошо. Чтобы она была счастлива… Эти слова врезались Аланасу под рёбра. «Ненависть? Боже, Лукас. Какая к чёрту ненависть. Ты бы знал.» Он едва сдержался, чтобы не заорать: «Она не с ним! Она не предала тебя!» Но он молчал. Потому что так было лучше. Пусть Лукас хоть так сложит себе мир, в котором он выдержит. — Ты… Лук… Ты правда нормально себя чувствуешь? — выдавил он наконец. — Нет конечно. — Лукас даже тихо рассмеялся. — Но легче. Хотя бы не ломаю голову. Больно? Да. Спокойно? Тоже ла. Представляешь? — Ты легенда, Лукас… — сказал Аланас хрипло. — А ты как? Ты там сильно заболел или что? — вдруг резко перескочил Лукас. — Чего? — Аланас не понял. Какое блин заболел? — Йокубас сказал, что ты болел, когда он звал тебя в компики поиграть… — А… — Аланас почти забыл эту глупую отговорку. — Ну да. Уже лучше. Я бы даже сказал — хорошо. — Ага, ну понятно все с тобой хитрец. — Лукас хохотнул чуть глухо. — Ну ладно. Слушай, сорри, мне нужно бежать. В четверг кстати репа. Покажу тебе кое-что. — Ты что-то написал?! — Немного. — Я даже не знаю — радоваться или бояться, — сказал Аланас, улыбнувшись криво. Он знал: Лукас не писал, пока был счастлив. Писал только в боли. — Да, Ал. Да. — Ну лады. Тогда… до четверга? — Ага. Щелчок. Линия оборвалась. Аланас медленно опустил телефон на стол. Сел на диван. Закрыл лицо руками. Сидел так долго, пока мысли не упорядочились в серый ровный шорох. «Ты сыграл эту роль, Брасас. Ты прикрыл Лукаса от правды. Ты спас его по-своему. Но как теперь смотреть ему в глаза? Как сидеть на репетиции и делать вид, что всё окей? Ты — лучший друг. Ты — худший друг.» Он сидел в своей кухне ещё долго после звонка. За окном уже темнело, остывал чай в чашке, а он так и не прикоснулся. На телефоне мигал новый пуш — спам или счёт, неважно. Он не шевелился. Внутри всё ещё звучал голос Лукаса: «Я проебал её», «Лишь бы ей было хорошо». И в голове было только одно: «Если бы ты только знал, Лук… если бы ты только знал…» Он провёл ладонями по лицу, тяжело выдохнул. «Главное — чтобы она держалась. И чтобы держался он. А я — я потом разберусь с этим всем. С доминикусами, с чужими словами, с чужой болью. Разберусь. Хоть когда-то.» Где-то в другой части города Юсте уже засыпала в квартире Углите — в старой пижаме, с остывшим телефоном под подушкой. Слушаал бесконечные истории Углите и всё ещё думала сказать или не сказать. Но сон был сильнее. Она знала только одно: в ближайшие дни ей нужно будет проснуться, пойти смотреть эти квартиры и выбрать хоть одну крышу над головой, где снова можно будет дышать. Хоть чуть-чуть. Одной. И где-то в этом городе Лукас, не зная ни о чём, снова и снова закрывал глаза, слыша в голове только её имя. И никто из них не знал, что всё самое важное ещё впереди.