Не сказать, но позвонить

В вечер среды Аланас возвращался поздно — под ногами уже хрустели первые морозные крошки, воздух был острый, хоть вырезай им новые мысли. Он шёл медленно, натянув ворот куртки почти до подбородка, пока в голове всё ещё звенела та самая гитарная партия, что они с другом гоняли весь вечер. Пара аккордов, пара искр — и целый вечер, слепленный из пепла сигарет, шуток его товарища и старого баса. Он поймал себя на мысли о Юсте. «Интересно, где она сейчас. Может, написать?» Но в кармане зазвенел телефон — всё решил сам. На экране было её имя. Аланас выдохнул так, что с губ сорвался маленький белый пар. Юсте. Первая мысль, как удар под рёбра: «Только бы всё было нормально». Он стоял прямо посреди двора — тусклый фонарь, пустой тротуар — и читал её сообщение. «Привет, Аланас. Со мной всё хорошо. Я заселилась в СВОЮ квартиру. Спасибо тебе ещё тысячу миллионов раз. Я всегда буду тебе благодарна. Я решила, что готова подать заявление на Доминикуса. Пожалуйста, пришли мне это видео. Он застыл, сжимая телефон так, что костяшки побелели. Тепло и тревога вперемешку. «Господи, Юсте...» Он прислонился плечом к стене подъезда и набрал ей ответ: «Привет. Я очень рад слышать, что тебе лучше. Ты точно хочешь увидеть это видео? Может, встретимся? Я не хочу, чтобы ты осталась с этим одна. И поздравляю с новой квартирой. Ты умничка, Юсте.» Пальцы дрожали, пока он отправлял. Внутри скреблось что-то тяжёлое — как это можно вообще открывать снова? Как это отправить ей? Дома всё было обычным: свет в коридоре, быстрая вода в душе, шершавая полотенца. Всё это — рутина. Он вытер волосы, вернулся к телефону. Юсте уже ответила: Да, я готова. Ничего, что одна. Я просто знаю, что это нужно. Ал, если понадобится кто-то, свидетели, помощь — могу ли я обратиться к тебе? Он сразу написал, не думая: Конечно. Я буду рядом, если понадобится. Если будет суд, если что-то тяжёлое — ты не будешь одна. Я обещаю. Да и вообще. Она ответила быстро: Спасибо. Надеюсь, не придётся, но я должна была спросить. Пс: жду видео. Аланас уставился на экран. Ему казалось, что от этих слов отодвигаются стены. Он не хотел открывать. Он не хотел даже видеть превью. Его передёрнуло. «Сдохни, Доминикус, сука...» Он провёл рукой по лицу, закрыл глаза, вдохнул глубоко и всё-таки прикрепил файл. Прости. — написал он в том же окне. Сам не знал, за что именно. Может, за то, что это вообще существует. Может, за то, что он не единственный, кто это видел, кроме неё. ____ Телефон завибрировал на деревянном столике. Юсте сидела на кухне — в руках кружка чая, в глазах всё ещё жил страх. Она знала, что Аланас пришлёт. Она просила сама. Но сердце всё равно сжалось. На экране — видеофайл. Тот самый. Она долго смотрела на иконку — казалось, даже дышать нельзя. Потом нажала. Секунды — мерзкий хруст в ушах, сердце в горле. Она закрыла глаза, отшвырнула телефон от себя. Руки дрожали, как тогда в том проклятом Амстердаме. И впервые за несколько дней она заплакала — коротко, резко, так, что плечи тряслись, но голоса не было. Всё вышло только слезами. Через несколько минут она сидела тихо. Внутри — пусто и мерзко, но где-то под этим всем рождалась твёрдая точка: У меня есть доказательства. Он не уйдёт. Он получит за это всё. Она сохранила файл, спрятала его в скрытое. Она не хотела, чтобы это торчало среди снимков кружки, старых коробок с Углите и вида из окна с яблонями. В ту ночь Юсте снились кошмары — снова Доминикус, снова эти руки, снова то, чего она больше не позволяла себе помнить. Утро нашло её вялой — но живой. Она собрала рюкзак, накинула пальто и поехала в новый коворкинг. Весь четверг — внутри гул, внутри тяжесть, но за новым столом, за ноутбуком она снова стала Юсте — та, что может затеряться в макетах и шрифтах, забить голову чужими заказами и чужими задачами. К вечеру она поймала себя на том, что снова дышит. Придя домой? решила прибраться, и вытирая пыль на кухне, провела пальцами по медиатору, который оставила висеть на крючке — пусть будет. Пусть напоминает, что что-то хорошее однажды было. И что она ещё умеет держать тепло в себе. ______ У Аланаса с утра внутри что-то глухо стучало: вечером студия, Лукас, разговор или не разговор. Он специально не писал ему эти дни — ждал этой репетиции. Ему было проще увидеть всё своими глазами: кто там сегодня будет вообще? Только они вдвоём? Придёт ли Йокубас? Заглянет ли Эмилия? Он толком не знал. Аланасу было до дрожи интересно — что за песню выдал Лукас, что за слова он выкинул из себя. Ещё интереснее — что у Лукаса в глазах будет, когда они снова встретятся. Стало ли ему легче, как он говорил тогда в телефонном звонке? Или врёт? Аланас шёл к студии, засунув руки в карманы, и мысленно перебирал фразы, которые, может быть, скажет. Что если Лукасу очень хреново? Что если всё только хуже? Надо ли снова говорить про Юсте? Может, подтолкнуть его? Может, всё-таки попробует? Он шёл и знал: опять придётся недоговаривать, врать словами и глазами, если так будет легче Лукасy. И он обещал Юсте... От этого внутри всё крутило ещё сильнее. Он шагал быстрее, чем хотел. Студия была уже близко. В голове только одна мысль билась: Пусть всё скажется правильно. Пусть хоть сегодня что-то станет легче. Пусть Лукасу будет нормально. Из коридора до Аланаса долетел глухой перебор струн — еле слышный голос Лукаса пробивался сквозь стены, будто кто-то шепчет, но вслух. Он остановился на секунду у двери, вдохнул пыльный, тёплый воздух репточки — и толкнул ручку. Лукас сидел на старом диване прямо с гитарой на коленях. Увидел Аланаса, чуть кивнул, будто вынырнул из чего-то очень глубокого. Аланас выдохнул. Есть. Он здесь. Он играет. Значит, не совсем развалился. Значит, можно жить внутри этого его мира, где Юсте всё ещё где-то там с этим уродом, но он хотя бы играет тут. Это уже что-то. — Здарова, Лукас, — сказал он тихо, почти улыбнувшись. — Привет, — Голос у него был ровный, чуть хриплый — тот самый, который иногда звучал хуже, чем всё, что он поёт. Аланас сделал пару шагов, разглядывая друга с ног до головы: Вроде нормально. Да и в глазах не висит эта пустая дрянь. Господи, неужели правда обойдётся без «развалился»? — Рад тебя видеть, чувак, правда. Ты как? Лукас пожал плечами, чуть качнулся вперёд, как будто проверяя, может ли довериться этим словам. — Уже неплохо. Ничего. Аланас глянул на него и вдруг понял, что голос реально без трещин. Да чтоб тебя. Может, он правда отходит. Может, правда заживает. Он выдохнул и фыркнул, улыбнулся шире, будто разрешил себе это впервые за неделю: — Я так рад, чувак. Пиздец как рад. — Он хлопнул Лукаса по плечу и обнял его коротко, по-мужски, с привычным похлопыванием ладонью по спине. Лукас чуть ухмыльнулся, откладывая гитару в сторону, но обнял в ответ — крепко, коротко, как будто напомнил: Я тут, я жив. — Ну что, показывай, что ты там натворил, — сказал Аланас, отступив на шаг и потирая ладони. — Мне реально интересно. — Да? — Лукас хмыкнул и потянулся за гитарой обратно. — Ты шутишь? Ты давно ничего не писал. Серьёзно — очень хочу услышать. Лукас чуть опустил голову, гитару под живот, пальцы пробежались по струнам. — Ну… Я написал первые пару строчек. Пока всё не собралось. Чего-то не хватает — не дожимается чет внутри. Но смотри… Он не смотрел на Аланаса, когда зазвучали первые аккорды. Тихо, будто на цыпочках. Голос был шершавый, но держал каждую строчку так крепко, как будто держался за эти слова вместо поручня: Pareina audra, Jau griūsiu Leisiu naikint mane jos gūsiu Gilyn jos vėjas skverbias mano krūtine Po jos liks jūra, Aš kartu su ja Girdžiu ji blėsta Staiga manyje Kas man be jūros Dėl jos esu aš čia… Пальцы Лукаса ещё пару раз дёрнули струны — но слова закончились, а музыка шла дальше, глухо и упрямо. Он чуть дернулся, будто искал в аккордах подсказку, но ничего не находил. Оторвался от грифа, выдохнул: — Ай, короче, пока не могу больше. Вот такое что-то. — Голос его был тихий, глаза — где-то на струнах, не на Аланасе. Аланас молча кивнул. Внутри всё сразу защемило и расширилось: «После неё останется море. Я вместе с ним»... Блин, Лукас. Он проглотил эти мысли, выдохнул и сказал ровно, без лишней жалости: — Это уже очень сильно, если честно. Мне нравится. Лукас, ты сам-то как с этой песней? Давно вытащил? — С неделю где-то. Я примерно понимаю, как должно звучать. Но не могу зацепить хвост. Не могу дотащить до конца. Но я допишу, обязательно. Просто пока вот так. Аланас рассмеялся чуть громче, хлопнул ладонью по столу: — Эй! Ты чего гонишь! Ты давно не писал, переживал столько из-за этого, а тут сразу — такое! Тут уже всё есть: звук, темп, текст… Я слышу, что ты хочешь сказать. И ты это дотащишь. Я же твоя личная фанатка, бро — я знаю, что этот трек выйдет и будет просто афигенно. Это я тебе как твой главный поклонник говорю! Лукас чуть прищурился и ухмыльнулся, будто впервые за день правда поверил, что можно не бояться этой песни. — Поглядим. Осталось только дописать, записать, свести. — Сказал так, будто надеялся услышать подтверждение, что правда — не развалится посреди процесса. — Ну это мы точно сделаем, — кивнул Аланас твёрдо. — Ты главное — играй. Слова сами подойдут. Они всегда к тебе приходят. Дверь в студию распахнулась с мягким грохотом — ввалились Йокубас и Эмилия. Сразу запахло холодным воздухом с улицы и их переговорами. — Что сделаем? — Йокубас кинул рюкзак у стены, глядя то на Лукаса, то на Аланаса. — О, привет, ребята. — Аланас чуть развернулся к ним. — Новый трек обсуждаем. Лукас новую песню собрал! — Лукас? Ты что-то наколдовал? — Эмилия заулыбалась, шагнула ближе. — Ты как вообще? Лукас улыбнулся: — Всё нормально, Эм. Правда. Спасибо Она кивнула, но сразу сменила тему — деловито, как всегда: — Слушай, Лукас. Я тут подумала.. Ну, вся эта ситуация и... Ты уверен насчёт песни на Евро? Может, стоит другую взять? Я поговорила с Томасом.. Было сложно, но если ты не захочешь её исполнять, то мы сможем отправить другую, я договорилась.. Лукас чуть сжал гитару, опустил взгляд, потом резко поднял и кивнул: — Я уверен. Всё остаётся как есть. Не будем ничего менять. Я.. я хочу именно её. Аланас наблюдал за ним, и в груди у него было странное: Он странный, этот Лукас. Но с другой стороны — может, в этом и весь фокус. Может, это и есть его спасение. Если ему так спокойно — значит, пусть так. И всё равно внутри крутилось упрямое: Если бы я только мог сказать тебе всё, Лукас. Если бы ты знал правду про Юсте. Ты бы всё переделал. Но я обещал. Я сраный принципиальный идиот — но я обещал. — Ну что, — Йокубас хлопнул в ладони, возвращая всех в репетицию. — Раз разговорились — давайте к делу. Финал отбора уже близко, а у нас только студийка и пара репетиций. Надо гонять так, чтобы ночью разбуди — и мы всё сыграем вслепую. Кто за? — Это точно, — усмехнулся Лукас, настраивая гитару. — Ну мы ж за этим и собрались, — сказал Аланас и перехватил взгляд Лукаса. Тот кивнул ему в ответ — тихо, просто, будто сказал без слов: Спасибо И Аланас выдохнул — и включился в музыку. Репетиция началась сразу. Первый прогон вышел смазанным: Йокубас сбивался на барабанах, Эмилия тоже что-то путала, Лукас пару раз останавливался — поправить слова, сам себя переспросить взглядом. На втором круге звук наконец собрался: Аланас вытащил свою гитару и стал вставлять второе голосовое — не весь куплет, но пару строчек подхватил с Лукаса, и вдруг всё зазвучало глубже. Гитара Лукаса звучала чуть резче, чем обычно. Пальцы ходили по грифу будто сами — Аланас смотрел на это сбоку и думал: Господи, как же он всё-таки умеет, когда хочет. И как он живёт с этим всем внутри, а потом ещё вот так делает музыку. Когда они дошли до последнего припева, Аланас интуитивно добавил ещё одну строчку своим голосом — в унисон с Лукасом. Эмилия остановилась и рассмеялась: — Ну вы вдвоём как будто стену строите из звука. Мне мурашки. — А если реально с хором бахнуть? — вдруг сказал Аланас, снимая ремень гитары с плеча. — Вы прикиньте: многоголосие, холодный фон… Это ж разъёб будет. Нет? Лукас хмыкнул, покрутил медиатор в пальцах: — Странно это звучит. Хор в нашем треке? Где ты его возьмёшь — хор? — Та ладно, — Йокубас вкинулся в тему. — Запишем пару голосов и размножим, как Томас делает. Получим твой «хор». — Ну или детей со двора позовём. — Эмилия фыркнула, закинув волосы за ухо. — Вон, пусть «а-а-а» тебе споют. Все засмеялись. Смех быстро затих — потому что Лукас снова взял гитару и кивнул: «Ещё раз?» И они ещё раз прогнали трек — с новым двухголосием. Аланас сначала не понимал, где ему встраиваться, потом сам ловил момент, чуть отставал, но в конце куплета догонял Лукаса так ровно, что звук в маленькой репточке буквально звенел внутри стен. Где-то к 7 прогону все начали уставать — пальцы дрожали, Эмилия сказала: — У меня пальцы уже не шевелятся, чуваки. Давайте дыхнём. Но Лукас мотнул головой: — Ещё раз. И всё. И они сделали этот «ещё раз». И только тогда он отложил гитару — облокотился спиной о стойку и чуть прикрыл глаза. Аланас видел его так — слегка выжатого, но спокойного. Спокойного! Чёрт тебя дери, Лукас, может, правда не врёшь... Когда Йокубас начал настраивать новую партию ударных, Лукас кивнул Аланасу: — Я пошел, ребят, спасибо всем. Аланас перехватил взгляд, кивнул и догнал его у выхода: — Пошли покурим? Они вышли на задний двор студии — запахи сырости и табака смешались с холодным воздухом. Лукас зажал сигарету в зубах, прикрыл ладонями огонь зажигалки. Аланас сунул руку в карман, глядел на свои кеды, потом на Лукуса. Молчали минуту — слышно было, как где-то внутри грохочут барабаны. — Знаешь, — первым сказал Аланас, голос сорвался на хрип. — Если честно… я тогда думал, что ты мне врёшь. Когда сказал по телефону, что тебе спокойно. Лукас выдохнул дым, глянул сбоку: — Ну стало. Стало спокойно. Но всё ещё болит. Сильно. Но спокойно — правда. Аланас кивнул, потом посмотрел в небо — серое, ровное. Как он вообще так говорит? Как он так живёт? С этой дырой внутри. И не рвёт всё, не ломает, не орёт «вернись». Внутри у него всё зудело: Скажи ему. Ну скажи. Ну скажи! Он же заслуживает знать. Он всё бы сделал иначе. Всё бы вернул. Она бы вернулась. Но вместо этого Аланас выдавил: — А если бы вдруг… ну… если бы так получилось, что Юсте всё-таки не с ним… ты бы… ты бы что делал? Лукас посмотрел на него так, что Аланас почти пожалел, что открыл рот. Глаза у Лукаса были светлые, но под ними всё ещё жили тени. — Не знаю, Ал. Она сделала свой выбор. Я сделал свой — жить с тем, что она оставила во мне. Она узнает. Обязательно. Аланас нахмурился: — Что узнает? Лукас чуть усмехнулся, затушил сигарету о стену: — Ал, сорри. Меня ждёт кореш. Я просто о том, что к ней у меня всё ещё сильные чувства. Всё, кроме злости и ненависти. Разве что обида ещё сидит. Не уходит. Но и это пройдёт. Аланас сглотнул — в горле стояла какая-то колючка. Он подумал: Ты удивительный человек, Лукас. Ты бы заслужил знать правду. Но если я сейчас скажу — сделаю хуже. А если не скажу — может, ты просто выживешь. Значит, молчу. Еще и это обещание блин.. Он выдохнул и сжал руку в кулак — дружеский удар по плечу: — Ты, конечно, странный, Лукас. Но, блин, я рад, что ты вот такой. Если что — говори, ладно? Мы с тобой это дерьмо разрубим. Дил? Лукас кивнул, почти рассмеялся: — Спасибо, Ал. — Ну давай там. Держись. Где вы там? Тусанете? — Да не, — Лукас хмыкнул. — Пошляемся просто, да и всё. — Ну пошляйтесь. Только давай там.. ну это.. ладно? — Ладно. Спасибо. Пока. Аланас смотрел, как Лукас шагает прочь в темноту двора — и думал: Вот бы у тебя всегда был кто-то, кто бы тебя возвращал. Хоть кто-то. Он выдохнул дым и пошёл обратно в студию — к Йокубасу и Эмилии, в музыку, в грохот, лишь бы не слышать внутри этот зуд: Скажи. Скажи. Скажи... ___ После той репетиции всё потекло странно спокойно. Чуть больеш двух недель Аланас иногда ездил на студию, возился с дорожками, спорил с Йокубасом о балансе звука и хохотал с Эмилией, когда та предлагала все-таки вставить детский хор в финальный дубль. Но ребята решили всерьез записать трек с хором. Они уже даже сказали об этом Томасу. Лукас держался ровно — приходил раньше всех, уходил последним, шутил так, как будто всё уже пережил и положил под замок. Иногда Аланасу казалось: вот бы и правда всё так. Вот бы всё отпустило. Хотя в его глазах он часто видел то, что Лукас не закрыл. Они пару раз выходили покурить вдвоём — Лукас глядел на вечерний двор, Аланас делал вид, что не подбирает слова, которые всё равно не скажет. Иногда, глядя, как Лукас ловит ритм пальцами по колену, Аланас думал: если бы только ты знал всё, брат. Если бы ты знал… Но — молчал. Потому что дал слово. И потому что Лукас дышал — значит, не рушить, не ворошить. Пусть музыка его чинит. Вечер среды тёк так же лениво, как и предыдущие. Они свели один кусок, ещё один. Йокубас махнул рукой: «Всё, хватит на сегодня» — и ушёл вместе с Эмилией, а Аланас остался добить что-то в компе. Лукас сидел сбоку, крутил старый медиатор между пальцами и что-то напевал себе под нос — то ли новый кусок песни, то ли уже старую боль. Песню, которую показывал ему пару недель назад он так и не дописал, но зато они придумали все остальное. Оставались только слова... Когда Лукас поднялся, пожал Аланасу плечо и сказал «Давай, бро, я завтра с утра зайду — не умри тут», Аланас только фыркнул: «Да иди ты» — и проводил его взглядом. Он остался один в студии. Потыкал в клавиши. Выдохнул — вроде бы всё ок. Вроде бы держат этот мир на честном слове. Он вышел в коридор, опёрся спиной о холодную стену и впервые за день вытащил телефон не посмотреть на время. Открыл мессенджер. Хотел написать Юсте просто «Ты как?» — хотя обещал себе не лезть. Они списывались всего один раз с просто: «ты как?» - «я хорошо, а ты как?» - «и я хорошо» Но только ткнул пальцем по экрану — и тут же телефон завибрировал сам. Входящий вызов. «ЮСТЕ». Аланас чуть не уронил мобильник — сердце глухо стукнуло где-то под рёбрами. Ты мне СЕЙЧАС звонишь? Зачем? Почему сейчас? Почему звонишь?! Он глотнул воздух и ответил, стараясь, чтобы голос не дрогнул: — Привет… Юсте? Ты в порядке? ___ по-тихонечку подходим