Четыре дня и одна встреча

Лукас проснулся в одиннадцать, с ощущением, будто всю ночь его тело не отдыхало, а крутилось под весом тех же мыслей, с которыми он засыпал. Первая реакция — потянуться к телефону. Уже пять дней каждое утро начиналось одинаково: разблокировка экрана, вход в почту, взгляд на «Входящие». С того самого момента, когда он подал заявление на свидание с Доминикусом, это стало ритуалом. Каждый день — надежда и разочарование. "Ваше заявление зафиксировано, ожидайте ответа." И всё. Ни даты, ни времени, ни намёка на движение. И каждый день внутри раздавался один и тот же голос: «А если уже ответили, а ты не заметил?» И он снова и снова открывал почту, обновлял, проверял спам, вычищал кеш. Рутинное безумие, которое стало его фоном. Он проверял почту не один раз в день. Не два. Каждые несколько часов — с ноутбука, с телефона, в студии, дома, даже на остановках, даже в лифте. Будто сам этот акт мог приблизить ответ. Иногда казалось, что письмо уже там, просто его глаза его пропускают. И он прокручивал ленту снова. Но сегодня утром — письмо было. Он понял это сразу, ещё до того как мозг окончательно проснулся. Заголовок, официальный логотип, формулировка. Он читал медленно, будто боялся ошибиться: "Ваше заявление одобрено. Назначенное время: 22 декабря, 16:00." Сердце сжалось. Радость? Да. И тревога. Потому что в этот же вечер, в 19:15 — поезд на концерт в Каунас. В тот самый, о котором они с ребятами договаривались. Он даже помнил точную формулировку: «Ну тогда в 19:00 от вокзала, чуваки, не опаздывайте». — Твою мать, — выдохнул он. — Ну конечно. Всё в один день. Он на автомате встал, поставил чайник, достал кружку, но забыл насыпать кофе. Только через пару минут вернулся к кухонной стойке. Мозг уже жил в будущем. В комнате допросов. В кресле напротив Доминикуса. Почему он согласился? Зачем? Из любопытства? Или думает, что это жертва? Или просто не может упустить шанс почувствовать власть? Или он почувствовал — что-то в голосе, в формулировке? Лукаса трясло от этих догадок. Он налил кофе и поставил себе тост. Съел его почти не жуя. В голове были другие вкусы — металлические. Вкус тревоги. Вкус того, что впереди. Оставшуюся часть дня он провёл за компьютером. Пытался доделать монтаж лайв-сессии, где играли ребята из какой-то литовской группы. Песня звучала иначе — теперь, когда он знал, что будет встреча. Он слушал каждый аккорд, будто в них прятались ответы. А может, предчувствие. Иногда он отвлекался и входил в свой фейковый аккаунт. Юсте выложила сторис — мятая постель, тень от чашки. Музыка. Что-то мягкое, акустическое. Он прислушался — Iron & Wine. Типично для неё. Он прокрутил её профиль снова. Без лайков. Без подписок. Просто, чтобы смотреть. Чтобы быть рядом, хоть так. Чтобы убедиться: она есть. Она где-то дышит. Пьёт чай. Живёт. И он живёт. Пока не знает. Он не писал. Не мог. До 22 декабря — нет. Нужно было знать. Он пообещал себе: никакой самодеятельности. Только правда. Только факт. Без теорий. Без прыжков в неизвестность. И если окажется, что он ошибался — пусть. Но тогда он будет знать точно. Без додумок. Оставшиеся часы он переслушивал дэмки, вырезал шумы, подкручивал эквалайзер. Вроде бы — работал. Но сознание всё время соскальзывало. Пять дней. Пять. До встречи. Он даже начал считать в обратную сторону: четыре дня и одна ночь, четыре и два вечера, три с половиной... И ещё он не мог не думать — а что, если Доминикус скажет: да, это была она? А если подтвердит — Юсте была жертвой, а он всё это время молчал, кричал, что не верит, отворачивался? Сможет ли он после этого — простить себя? Сможет ли смотреть ей в глаза? Он снова взял телефон. Перепроверил почту. Вдруг письмо — ошибка? Вдруг отмена? Нет. Всё на месте. 22 декабря, 16:00. С видом на страх, с билетами на правду. ______ Дни тянулись, как жвачка без вкуса. После того, как они с ребятами окончательно забронировали шале в Паланге, у Юсте появился ориентир — тот самый маячок в будущем, к которому можно было двигаться. Но настоящее по-прежнему оставалось густым, вязким и порой слишком одиноким. Накануне она созвонилась с матерью. На экране появилось уставшее лицо, тонкий укор в каждом слове, в каждом полувзгляде. — Юсте, ты всё-таки решила приехать? Я уж думала, ты окончательно про нас забыла, — сказала мать, натягивая фразу, как шерстяной шарф. — Мам, не начинай, пожалуйста… Я же говорила — приеду, на пару ночей, — Юсте старалась говорить спокойно. Она включила камеру, показала кухню, окна, угол дивана. — Это твоя новая квартира? Ну… миленько. Скупо. А где у тебя хоть что-то уютное? Подушки, плед какой-то, свечки, — прищурилась мать. — Живу тут с сентября. Всё устраивает, — выдавила Юсте. Она не сказала ни слова о том, как она бежала, в каком состоянии находилась. Не упомянула про Лукаса, про группу, про суд, про травму. Только говорила, что "всё хорошо", что работа нравится, что в жизни всё стабильно. — О! — в какой-то момент в кадре появился отец. — Ну здравствуй, звезда столичная. Мы тут скучаем, если что. — Пап, привет. Я тоже. Правда. Она улыбалась, как на семейном фото, и отключила звонок с чувством выжатого апельсина. В коворкинге становилось легче. Витаутас, словно случайный подарок, оказался тем самым человеком, с кем можно не напрягаться. Он часто шутил, приносил кофе, ловко перебрасывался цитатами из "The Office", и вообще вёл себя так, будто они знакомы лет сто. Он нравился Юсте. Не "так", не «в сердце», но именно как человек, как друг. Иногда она даже выходила с ним на перекуры. Сама не курила, но стояла рядом, вдохнув в лицо острый холод, глядя на пар, выходящий изо рта. Аланас всё это время молчал. Шесть дней. Ни сообщения, ни пропущенного звонка. Ни даже банального "как ты?". Юсте сначала злилась, потом тревожилась, потом приняла: значит, ничего не получилось. Значит, он не смог узнать. Значит, решил, что не стоит. Но в глубине оставалось чувство, будто что-то не так. Аланас не был тем, кто просто исчезает. Она не знала, что он действительно не мог. Не потому, что был занят, а потому, что застрял. Что чувствовал вину — перед Лукасом, перед ней, перед собой. Что ему было больно. Потому что она ему нравилась. Очень. И потому, что он слишком чётко увидел в её звонке — не только доверие, но и надежду на возвращение Лукаса. А он не хотел быть просто мостом. Не хотел быть тем, через кого проходят. Он хотел быть тем, к кому приходят. Но знал: не она. Юсте с Витаутасом сидели у окна коворкинга, в тёплом закутке на втором этаже. Снаружи уже темнело, улица была залита уличными фонарями, и снег кружился медленно, как в фильме. У обоих стояли бумажные стаканы с кофе — Юсте крутила крышку пальцами, Витаутас листал что-то в ноутбуке, пока не поднял глаза. — Как будешь отмечать Новый год и Рождество? — спросила Юсте с полуулыбкой, но взгляд у неё был внимательный. Она будто уже ожидала грустный ответ. Он откинулся на спинку стула, зевнул, провёл рукой по волосам и пожал плечами: — Эммм… ну, признаться честно, я даже не думал об этом. — Он криво усмехнулся, но не глядя на неё. — Наверное, потому что... чертовски одинок. Проведу как всегда — один. С Тылой. Чай, плед, стриминг. — У тебя что, никого тут нет? Почему? — Юсте чуть подалась вперёд, голос у неё стал мягче, как будто она разговаривала с ребёнком, который прятал боль за смешком. — Ме… — он криво усмехнулся. — Чувствую себя каким-то жалким стариком, честно. — Ты не жалкий и не старик, — фыркнула она. — Ты, блин, старше меня всего на шесть лет. Он изобразил ужас: — На целых шесть лет! Представляешь? Я мог бы быть твоим преподавателем по UX в университете. Это пугает. — Драмма квин, — закатила глаза Юсте, сделав глоток кофе. — Не без этого, — легко поддакнул он, уже немного повеселев. — Ну, серьёзно. Это не дело. Подумай… может, у тебя есть кто-то? Кто пригласит, с кем можно провести? Друзья, коллеги, дальние родственники? — Да ну тебя, — отмахнулся он, усмехаясь, но глаза опустил. — Мне не нравится этот диалог, Юсте. Не хочу сейчас о себе в третьем лице жалостливо говорить. — Прости, — она поставила стакан на стол, — но меня реально штырит от того, что ты вот так один будешь. — Ну и что? — он пожал плечами, стараясь быть беспечным. — Я буду с Тылой. Это моя лучшая компания. Она, в отличие от людей, не обижается, когда я не отвечаю на сообщения и не возражает, что я не наряжаю ёлку. Юсте улыбнулась, но грусть в глазах осталась. После этого разговора она не могла отпустить мысль о нём. Не как о возможном «ком-то» — вовсе нет. А как о человеке, рядом с которым было по-настоящему спокойно. Безопасно. По-доброму. Тем же вечером, уже дома, лежа на кровати с телефоном у лица, она набрала Углите. — Привет, дорогая! — откликнулась та, гремя чем-то в трубке. — У меня есть ровно три минуты, говори скорее. Всё нормально? Юсте уже устала от этого вопроса. Не могла же она каждый раз говорить: «Нет, нифига не нормально. Я всё ещё не поговорила с Лукасом, меня до сих пор преследует ощущение несправедливости и вины, и я всё ещё не знаю, кто я такая и куда иду». Так что ответ был стандартный: — Да, всё нормально. Как всегда. Всё хорошо. — Отлично! Тогда я вас слушаю, мисс. — Слушай... — Юсте сглотнула, — у меня тут в коворкинге есть один потрясающий человек... — ДА ЛААААДНО?! — Углите почти закричала. — Кто он?! Что он?! Что у вас?! Расскажи мне всё! Юсте, я в это не верю! — Да не то, что ты думаешь, блин! — Юсте рассмеялась, но сдержанно. — Он просто суперский человек. Мы дружим. Я — ничего. Он — тоже. Просто вот... он хороший. Настоящий. — Мда… я тоже так думала про своего, а теперь его зубная щётка стоит у меня в ванной, а моя — у него. Ну скажи, что у вас хоть что-то есть? — Углите! — почти простонала Юсте. — Хватит. Нет ничего! Неужели я не могу просто завести друга? Вот, например, Аланас! Мы же с ним дружим и ничего такого. — Юсте, даже не начинай. Ты глупо веришь в то, что вы с Аланасом просто друзья. Он в тебя… — она сделала паузу. — Он в тебя точно влюблён. А ты — ничего этого не видишь. — Не нужно так говорить, — резко сказала Юсте. — Не надо. — Ладно, ладно, всё. Хорошо. Но ты глупень. — Сама такая, — хмыкнула Юсте. — Так вот... Мы разговорились сегодня, и он сказал, что ему безгранично одиноко. Что он будет отмечать уже третий раз Новый год и Рождество один. Совсем один. Понимаешь? У него никого нет. Совсем. — Юсте… — тянуще сказала Углите. — Это просто подкат. Классика. Жалость, одиночество, приглашение — опа, и ты у него дома под пледом. — Да нет! Это я спросила. Он вообще не хотел об этом говорить. Это точно не подкат. — Ну ладно… и чего? — Может… — Юсте задумчиво смотрела в потолок. — Может, я предложу ему поехать с нами на Новый год? У нас же есть одна свободная комната. Я посплю с Мариусом, а он там. Углите… ну правда. Он такой славный человек. Мне душу рвёт, что он будет в одиночестве. Он этого не заслуживает. Тем более вы у меня такие замечательные… он точно впишется. Я уверена. — Юсте… — простонала Углите. — Твоя доброта тебя погубит, честно. А как мы его представим? Ты же понимаешь, что он будет не просто наш друг. Он будет «тот, что с Юсте». — Отстойно это, конечно… — согласилась Юсте. — Но это же не так. А если он подумает, что я к нему клеюсь? Что дала зелёный флаг? — Вот именно. Может начнёт сам подкатывать. — Не думаю. Я его недолго знаю, но почему-то верю. В него верю. Думаю, он будет самым счастливым человеком просто находясь с нами. Вы же крутые. Вы самые лучшие, блин, на свете. — Блин, меня зовут… — Углите сбилась, засмеялась. — Юсте, давай так. Позже обсудим. Я подумаю, может устроим коллективный созвон. А ты пока мягко намекни. Посмотри на его реакцию. И Юсте! Если хоть что-то почувствуешь, что тебе не понравится — сразу сливайся. А если будет супер — ну, что ж, поехали. Вдруг у вас что-то закрутится. И ты наконец забудешь своего этого… Ну, всё, пока! Трубку сбросили, кажется, её выдернули на встречу. Юсте осталась одна. Она посмотрела на потолок. Потом на окно. И снова на потолок. А вдруг он правда подумает, что она к нему неравнодушна? А вдруг нет? А вдруг он — тот редкий человек, с кем можно просто быть? Просто смеяться и пить кофе. Без ожиданий. Без намёков. На следующий день, в обед, они пошли вдвоём за кофе. Было тихо, морозно. Изо рта шёл пар, и всё выглядело так мирно, будто ни один человек на земле не был ранен. Юсте сделала глубокий вдох: — Слушай… а если я тебе предложу некоторый интертейнмент на праздники, что ты подумаешь? Он прищурился: — Подумал бы, что ты меня жалеешь. — Ну вот ещё! — фыркнула она. — Хм… тогда, наверное, что я тебе нравлюсь, — сказал он небрежно, но в голосе была лёгкая нота ожидания. Шутка? Или проверка? — Воу. Это было… довольно честно, — сказала она, стараясь не показать смущения. — Я стараюсь, — улыбнулся он. — А если я скажу, что у меня самые лучшие друзья, и чудесная компания, которая была бы рада пополниться ещё одним суперским человеком вроде тебя? Он остановился прямо посреди тротуара и обернулся к ней: — Твои намёки заставляют меня думать, что ты хочешь реально позвать меня с собой на праздники. — Ну… да. Я говорила с ребятами, у нас свободное место. И… ну, ты клевый. Мы подружились. Ты сказал, что совсем один. А у нас — весело. Но! — она подняла палец. — Скинуться на шале и напитки придётся, мистер. — Юсте, я все деньги готов отдать! — с жаром сказал он. — Реально? За что? — она нахмурилась, не то в шутку, не то всерьёз. Внутри всё ещё щемило от мысли, что он может ожидать чего-то большего. — За то, что у меня будет суперская компания на праздники. Всё просто. — Не боишься, что я маньяк? И мои друзья тоже? Что мы тебя убьём и ритуал устроим? — Азхахаха! Так даже веселее! — рассмеялся он в голос. Юсте выдохнула. Всё было просто. Светло. И легко. Она не почувствовала ничего «такого». Ни страха, ни напряжения, ни флирта. Всё — на поверхности. И именно поэтому она вернулась в коворкинг, открыла чат с друзьями и написала: «Ребят, Витаутас едет с нами. Нет, он мне не нравится как парень. Нет, мы не вместе и не будем никогда, точно. И нет, он не шизик. Могу скинуть характеристику, но вот держите его инст и фейс. Изучайте.» И — впервые за много дней — ей стало по-настоящему тепло. ____ Последние дни перед двадцать вторым декабря были как тихий отсчёт: никто его не объявлял, никто не говорил «внимание, осталось трое суток», но всё двигалось туда. С разной скоростью. С разной температурой. У Юсте всё продолжало выстраиваться в ритм. После приглашения Витаутаса в Палангу будто снялось внутреннее напряжение — она сделала что-то хорошее, тёплое, нужное. Чат с друзьями ожил: делились идеями по еде, мемами, расписанием, Аста предлагала взять проектор, Мариус — колонку с гирляндой, чтобы было «как у людей». Углите скидывала в чат сторис с закупками: вино, специи, мандарины, свечи, и везде добавляла «Юсте, это твоя тема». Юсте смеялась. Иногда — в голос. Витаутаса все приняли легко. Даже Аста. Он быстро влился в чат, отвечал шуткой на шутку, отправил мем с подписью «Я, когда понял, что попал в самую крутую компанию на свете» — и Мариус моментально добавил: «Наконец-то будет кому вместе со мной таскать ёлку!». Сама Юсте начала потихоньку складывать вещи. В ящик с украшениями положила свёртки с мини-подарками: шоколад с орехами, свечки с запахом корицы, открытки, на которых от руки написала по два слова каждому. Запаслась книгой на вечер у камина и новой пижамой с красными ёлками. Всё это не отменяло её тревог, но делало дни легче. Она ещё раз позвонила матери. На этот раз — сама. — Мам, привет. Я собираюсь уже. Что вам привезти из Вильнюса? — спросила почти между делом. — Привет. Ну надо же, какое счастье — дочка вспомнила, что у неё есть семья, — драматично вздохнула мать, но в голосе уже звучало что-то тёплое. — Мам, ну правда, скажи просто — что привезти? — Мёд, как обычно. Тот, который с маком и семечками. И если будет в том магазине сыр... Ну ты знаешь. — Знаю, — Юсте улыбнулась. — Папа рядом? — Да. — Мать повернулась. — Эй, она нам мёда привезёт! — Вот, дочка у нас с сердцем, — услышала она голос отца. — А ты, главное, не замёрзни. В Паланге нынче обещают снег и ветер. — Не замёрзну. У меня там целая команда термобелья, — усмехнулась Юсте. Разговор вышел почти лёгким. Почти. Но этого было достаточно, чтобы почувствовать, что она всё делает правильно. А у Лукаса всё стояло на месте. Будто дни не текли, а топтались под дверью. Не уходили. Не начинались. С момента, как он получил письмо с подтверждённой датой, жизнь как будто стала пробным прогоном к одной точке. Всё — временное. Всё — до. Он много молчал. Много смотрел в потолок. Иногда репетировал. Не музыку — слова. Стоя перед зеркалом, он представлял, как будет сидеть напротив Доминикуса. Как будет смотреть в его глаза. Что спросит. — Кто это был? — проговаривал вслух. — Почему она? — говорил тише. Иногда он добавлял: «Если ты это сделаешь снова, я...» — и обрывал. Слишком страшно было произносить угрозы. Слишком реально — то, что он может сорваться. В один из дней они собрались на репетицию. Только втроём: Лукас, Эмилия, Йокубас. Аланас не смог — сказал, что завален делами. Никто не спорил. Никто и не настаивал. Репетиция шла как-то по инерции. Йокубас принес чай в термосе, Эмилия принесла демку новой аранжировки. Они обсуждали концерт 23-го числа: уже договорились с клубом в Каунасе, составили сетлист, утвердили визуал. Всё было на месте. Всё готово. Только голос Лукаса звучал чуть иначе. Он пел точно, но будто изнутри, из другого места. Эмилия поймала это, но ничего не сказала. После — он быстро ушёл, сказав, что ему нужно доделать монтаж. Юсте, тем временем, уже назначила встречу с Витаутасом — перед поездкой, чтобы вместе закупить недостающее: термос, что-то на подарки, крем от мороза, и кофе для родителей. Они встретились в «Vero Cafe», пробежались по городу, много смеялись, и под конец Юсте вдруг сказала: — Я так рада, что ты поедешь с нами. Он усмехнулся: — Я тоже. Правда. И спасибо тебе. За всё. Юсте снова почувствовала себя кем-то, кто может делать добро. Кто может быть нужной. И это было невероятно важно — после месяцев тишины, боли, боли, и снова тишины. 21 декабря прошёл почти в тумане. Утром Лукас долго не мог встать. Потом всё же поднялся, сварил себе кофе, убрался в комнате. Он вымыл ванну, сложил вещи в чемодан — не только для Каунаса, но и так, чтобы сразу после встречи ехать на вокзал. Гитару он поставил у входа. Протёр от пыли. Настроил. Вечером снова проверил почту. Ничего нового. Всё на месте. Всё подтверждено. Он лёг поздно. Сон был прерывистый. И вот наступило 22 декабря. Юсте проснулась рано. Они с ребятами создали отдельный созвон: «Мит чемоданов», как назвал его Мариус. На экране — Углите в вязаной шапке, Аста с бокалом кофе, Мариус на полу, пытающийся впихнуть термобельё в уже забитую сумку. Витаутас сидел у себя на кухне, за ним скакала Тыла. Все смеялись, спорили, кто что берёт, кто за какие продукты отвечает, кто напомнит про вино и специи. Юсте сидела на полу с полураспахнутым чемоданом, в пижаме, волосы собраны в пучок, а в руках — кружка с надписью: „It’s okay to be tired“. Она улыбалась. Честно. По-настоящему. — Кто забронировал баню? — спросил Мариус. — Я, — ответила Углите. — Восемь вечера 26-го. И да, Юсте, я потребую твой знаменитый чай с кардамоном. Не отвертишься. — Не отверчусь, — рассмеялась она. — А ты, Витаутас, — вставила Аста, — прихвати свою Тылу. Пусть наша мохнатая тусовка станет ещё мохнатее. — Не пустят, я узнавал — грустно сказал он. — Но я передам ей привет от вас. Смех, перебивки, перемотки. Потом — звонок закончился. Юсте допила чай, пошла в душ, потом снова вернулась к сбору. Она не знала, что в тот же момент, почти в зеркальном кадре, Лукас застёгивал замок на чемодане, проверял содержимое рюкзака и в последний раз смотрел на письмо в почте. В 15:43 он стоял перед зданием изолятора. Мороз жёг кожу щёк, сердце билось под горлом. Он поправил шарф. Сжал ремень на гитарном чехле. Пятнадцать минут — и всё начнётся. А в квартире Юсте по-прежнему звучала музыка и были приятные сборы. Но она почувствовала, как по спине вдруг прошёл лёгкий холод. И не поняла, почему.