Платформа 1

15:50. Пора. Лукас выдохнул в шарф, разогревая собственное дыхание. У ворот изолятора стоял с чемоданом и гитарой за спиной — не потому, что это было уместно, а потому, что после… после он должен был успеть на вокзал. Всё должно быть рассчитано: отсюда — прямиком в Каунас, на поезд, на сцену. Он не знал, будет ли в состоянии петь. Он вообще не знал, кем будет после этой встречи. Процедура началась без единого взгляда сочувствия. У охранника были мертвые глаза, синие пальцы и короткое «пошли». Проверяли всё: молнию, мех, наклейки. Тщательно. Молча. Лукаса ощупали, заставили пройти через рамку, повторно обыскали. Сотрудник попросил открыть рюкзак, чемодан, чехол от гитары. — Это зачем? — устало буркнул охранник, когда увидел гитару. — Я после — на поезд. Концерт, — тихо ответил Лукас. — А, артист… — протянул другой, с ехидцей в голосе. — Сами к нему записались? — Да. — Ладно. Всё оставляйте здесь. Возьмёте потом. Телефон — тоже. Гитару проверили особенно тщательно. Лукас молча наблюдал, как кто-то, не стесняясь, трясет её, осматривает лады. Он стиснул зубы, но ничего не сказал. Странным образом это даже помогло — злость выровняла дыхание. Наконец, его повели по коридору. Тусклый свет. Серые стены. Всё будто пропитано чем-то липким. Чужим. За стеклом — кабинка. Стеклянная стена с зеркальной поверхностью. — Времени у тебя немного. Восемь минут. Максимум десять, если никто не начнёт истерить. Он сидел, сжав трубку у уха, глядя в стекло. Отражение. Только он. Только собственное лицо, в котором не осталось ни одного спокойного мускула. Внутри — гул и холод. Он зажал пальцами ремешок гитарного чехла, оставленный у входа. Дурацкая опора, как будто через него можно было держаться за что-то живое. Стекло вдруг сменило оттенок. Перед ним — Доминикус. Лукас не сразу понял, что это он. Челюсть обвисшая, под глазами синяки, волосы как будто реже, серее. Но даже за всем этим — он. Всё ещё он. Самодовольный, но настороженный. В рубашке, явно чужой. Сел медленно, как актёр, выходящий на сцену с опозданием. Взял трубку. — Ого, — сказал он, глядя Лукасу в глаза. — Ты, блин, серьёзно? Даже не знаю… не думал, что увижу тебя тут. Лукас не ответил сразу. Кивнул. — Один? — голос Доминикуса был осторожный. Будто он знал: от ответа зависит что-то большее. — Один, — подтвердил Лукас, не отводя взгляда. — Хм… — Доминикус опёрся локтем на стол. — Не пойми неправильно, но я подумал, что это будет кто-то другой. Уже напрягся. Думал — сейчас, блин, сцена будет. А тут ты. Я перебрал, честно, все варианты. Но вот чтобы ты… Ты даже не входил в список. Голос у него был ровный, почти весёлый. Лукаса передёрнуло. Он не ответил. Только кивнул. Через стекло — сухо. Почти машинально. Он смотрел прямо, но все равно чувствовал как внутри все рвется, как бешено долбит сердце. — Мда, — Доминикус криво усмехнулся. — Блин. Из-за тебя, походу, минуснут одно из следующих свиданий. И так уже счётчик тикает. Я, если честно… думал, это… Он не договорил. Посмотрел в сторону, потом снова на Лукаса, но чуть по-другому. Словно вдруг начал прикидывать: а зачем он тут? А зачем пришёл? Кто ему мог сказать? Что он знает? — Слушай, — протянул он, прикрывая улыбку рукой. — А что с Аланасом? Ты не в курсе? Лукас замер. — В смысле? — он будто на секунду оступился, не понимая, к чему вопрос. — Ну я ж в полном игноре, — Доминикус пожал плечами. — Со всеми. Он мне не пишет. Даже не отвечает. Ни на запросы, ни на сообщения. — Ты удивлён? — Я? Конечно. Я ж ему друг кореш товарищ был. Столько прошли вместе…Слушай… ты ведь с ним, да, а он просто опаздывает? — Нет. Я один, — голос Лукаса стал ниже. Почти стальной. — М-да… — Доминикус кивнул и посмотрел в сторону. Опять что-то считал, прикидывал. Было видно, как у него в голове скользит мысль: зачем Лукас здесь? Он вдруг прищурился: — А что, это типа из-за… — он осёкся — Ладно. Неважно. Пауза. Потом, впервые с начала разговора, он сказал иначе. Без усмешки. Без игры: — Зачем ты пришёл? Он сглотнул. — Ты вообще… — начал он. — Ты знаешь, кто подал на тебя? Доминикус прищурился. Несколько секунд молчал. — У меня есть догадки. Лукас почти не дышал. — Эти догадки… — он сделал паузу. — Это кто-то.. кто-то кто тоже был в Амстердаме с тобой? Доминикус на долю секунды дёрнул бровью. — Ага… — протянул. — То есть ты… ты знаешь? Лукас ничего не сказал. Только смотрел. И в этот момент Доминикус слегка отстранился назад. Как будто понял: перед ним человек, который знает достаточно. Или слишком много. И если он не будет осторожен — что-то выйдет наружу. А может быть, уже вышло. Хотя Лукас ничего не знал… Он вдруг резко сменил тон. — Странно это всё, — сказал Доминикус, и в голосе прозвучало что-то тревожное. Какой-то подвох, да? Есть такое, когда ты чувствуешь — сейчас произойдёт дерьмо, и ты не знаешь откуда. Он чуть отвёл взгляд. И в этот момент Лукас понял: он догадался. Или почти. Он собрал всё, что в нём дрожало, всё, что било под кожей, и, чуть подаваясь вперёд, выдохнул: — Это была она, да? Доминикус замер. — Юсте. Ты… ты с ней это сделал? Доминикус облизал губы. Долго смотрел. Потом, будто сдался, уставился в пол. А потом — поднял глаза и повторил: — Зачем ты пришёл? — Он спросил это с опаской, с почти животным инстинктом самозащиты. Лукас уловил это. Пауза. Пауза, в которую влезли все недели молчания, весь страх, вся вина, вся ярость. — Зачем ты это сделал? — прошептал Лукас. — Что? — ЗАЧЕМ ТЫ ЭТО СДЕЛАЛ? Внутри всё рвануло. Но снаружи он держался. Его пальцы белели от напряжения. Он не кричал. Он говорил, как будто уговаривал самого себя не перейти грань. Доминикус закатил глаза, но уже не так дерзко. — Блин, Лукас… Ты чего, реально пришёл выяснять это тут? Через стекло? Это ж… абсурд. Прошло уже сто лет. — Для неё не прошло. — Для неё?! — Доминикус рассмеялся. Смех был каким-то неуверенным, срывающимся. — Ты же её не видел тогда. Все вы такие — хорошие, идеальные. А потом… Он вдруг сбросил с лица ухмылку. Как будто понял, что Лукасу не до его слов. — Окей. Что ты хочешь? Слушай, если ты пришёл выяснить, что там было — я тебе скажу. Окей? Лукас кивнул. — Только скажи правду, — выдохнул он. Доминикус посмотрел вниз. Потом — снова на Лукаса. — Мы были в Амстердаме. В один вечер — да, мы были под кайфом. Мы оба. Я не помню всё. Но она поехала ко мне. Сама. Никто её не тащил. И… она не говорила “нет”. Она была… рядом. Она не ушла. Она смеялась. Она целовала. Да, мы были на веществе, но… ты же знаешь, как это бывает. — Ты хочешь сказать, что это было по обоюдному? Вы вообще встречались с ней?— голос Лукаса стал ледяным. — Я хочу сказать, что я не монстр. Я не насильник. Я знаю, как это звучит. Но, чёрт… она знала, куда идёт. Ты не знаешь её тогда. Одна, в чужом городе. Мы были друзьями. Мы были… близки. Тем более сам подумай девочка одна в Амстердаме. В городе, где только и делать что объебываться и трахаться, она туда точно за этим и поехала. А я просто оказался рядом и помог ей в этом! — Ты изнасиловал её, — выдохнул Лукас. Доминикус отвёл взгляд: — Нет. — Тогда почему ты прислал видео Аланасу? Ужасное видео, в котором она почти в отключке. Доминикус замер. — Я не помню. — Врёшь. — Я не помню, Лукас! — вскрикнул он. — У меня был плохой трип. Я потерял второй телефон. Меня еле нашли. Я проснулся в какой-то грязной квартире. Всё было в дымке. Потом — звонки. Крики. Кто-то сказал, что я сделал что-то. А потом — тишина. Всё. Все исчезли. Я не знал, что она… что с ней. — Ты убил её. Не физически. Но убил. — Голос Лукаса дрожал. — И теперь ты здесь. И говоришь, что «не помнишь». Доминикус смотрел на него, как на врага. И в этот момент — будто по команде — что-то в его лице изменилось. Он впервые выглядел… неуверенным. — Я не думал, что она скажет. Я не думал, что ты… что вы узнаете. Она… молчала. — А что ты хотел? — Лукас поднялся с места. — Чтобы она писала тебе? Благодарила? — Я просто… — он взялся за голову. — Блядь. Всё пошло не так. Всё. Молчание. Только дыхание — по обе стороны стекла. — Зачем ты это сделал? — спросил Лукас. — Я был в дерьме. Вся эта поездка… — он провёл руками по лицу. — Я шлялся по барам, тусовался, пил. Снимал какую-то херню. Я… я был не собой. Но, Лукас… — он посмотрел на него, — она была… она не выглядела как жертва. Она смеялась. Она сидела рядом. Она смотрела. Я… — Ты уверен, что это не из-за веществ? — Может, и из-за. Я тогда вообще плохо помню. У меня половина записей с той недели пропала. Второй телефон слетел. — Ты… ты просто… — Лукас сжал трубку, — ты даже не понял, что она была под сильным кайфом? — Лукас, она не говорила “нет”. Она не просила остановиться. Я не помню…Она… она казалась свободной. Реально. Просто… другая. — Ты тварь, — сказал Лукас спокойно. — Даже если ты ничего не понял. Даже если ты думаешь, что она этого хотела — ты воспользовался. Ты снял это. Ты отправил это. Ты… ты её разрушил. — Но ты не понимаешь… Она… — Не продолжай. — Лукас повесил трубку. Его руки дрожали. В горле жгло. Он поднялся. Развернулся. Не оглянулся. Из-за стекла Доминикус кричал что-то в трубку, но Лукас уже не слушал. Он вышел из комнаты, в коридор. Сделал первый шаг — и понял, что сейчас — по-настоящему — не знает, как дышать. Он вылетел из дверей изолятора, будто из тёмного горла зверя. Воздух снаружи ударил в лицо — холодный, колючий. Лукас сразу согнулся, оперся руками о колени, как будто его сейчас вывернет наизнанку. Но не тошнило. Просто дышать не получалось. Грудь сдавило, как будто внутри всё срослось в один неподъёмный узел. Он стоял так, сгибаясь и хватая ртом воздух, как рыба на берегу. Сзади раздались тяжёлые шаги. Кто-то догнал его. — Эй, ты забыл свои вещи! — раздался голос охранника. — Ты под чем-то, что ли? Сейчас тоже там окажешься. — Нет… спасибо, — выдавил Лукас, кашлянув. Он выпрямился и кивнул, как можно спокойнее, пошел за вещами. Чемодан, рюкзак, гитара. Всё, что должно было быть с ним в дороге. Охранник просканировал его взглядом и проворчал что-то невнятное. Лукас проигнорировал. Только бы не ввязываться, только бы не сорваться. Он знал, что у него лицо белое, как снег под фонарём, глаза красные и, возможно, даже дрожат руки. Но он держался. — Садись в очередь, — приказал другой работник, не глядя. — Паспорт, подписи, всё как положено. Без этого не выйдешь. Очередь тянулась через весь холодный, облупленный коридор. Лукас сел на крайний стул, прямо под мигающей лампой, и уставился в одну точку. Всё происходящее вокруг будто отдалилось. Он слышал людей — женщину, ругающуюся на охрану за то, что дали слишком мало времени, мужчину, возмущённого тем, что его уже час не вызывают, — но они были где-то за стеклом. Он был здесь один. Он снова и снова видел лицо Доминикуса. Это безумное самодовольство, сменившееся на испуг, а потом — на какое-то странное оправдание, в котором больше было желания сохранить образ, чем раскаяния. И всё же — он сказал. Он сказал: «Она». Он сказал это. Подтвердил. Всё, что Лукас строил последние месяцы, всё, что пытался сложить, чтобы удержаться, — рухнуло за одну минуту. Он чувствовал, как будто в нём одновременно кричат и плачут сто голосов. Он вспоминал всё. Каждую секунду. Как смотрел ей в глаза, как не верил, как хотел поверить, как закрывал лицо руками, когда впервые увидел то видео. Как себя ненавидел, и как потом начал верить, что она просто ушла. К Доминикусу. Сама. А теперь… теперь он знал. Он был чудовищем. Он не защитил её. Он не поверил. Всё это время она жила с этим, а он — с песней, с драмой, с обидой, с ядом в горле. И с мыслью, что ей хорошо с этим уродом. Люди вокруг двигались, что-то говорили, кто-то смеялся даже — всё это било по нервам. Один мужчина у стены громко говорил по телефону: — Я говорю тебе, Лайма, я уже сижу тут час! Ты понимаешь?! Сижу тут час, а они… Час. Слово вспыхнуло в голове, как аварийный маяк. Лукас резко повернулся к часам на стене. 16:27. Чёрт. До вокзала ехать сорок минут. Поезд в 19:15. Если он просидит здесь ещё час — он может не успеть. Лукас поднялся, подошёл к стойке: — Простите, — начал как можно вежливее, — можно ли как-то быстрее? Мне просто нужен паспорт, и… я должен успеть на поезд. Я не могу уехать без него. Женщина за стойкой, в оранжевом жилете, не отрываясь от экрана, бросила: — Ждите вызова. Все ждут. — Но… — он хотел продолжить, но почувствовал: ещё одно слово — и его попросят вообще уйти. Он вернулся на место. Сел. Зажал виски ладонями. Начал считать дыхание, как его когда-то учила Юсте. На семь — вдох. На восемь — выдох. Повторить. Ещё. Ещё. Прошло около 1,5 часа с момента как он оказался тут. И самое обидное было — всё заняло минуту. Его вызвали. Он подписал какую-то бумагу, получил паспорт. На часы — 17:36 Он вышел, спускаясь по лестнице в темнеющий вечер. На выходе его снова окликнул тот же охранник, с усмешкой: — Ну что, герой, всё подписал? Может, теперь песню напишешь? Лукас ничего не ответил. Он просто хлопнул дверью. Улица обожгла холодом, но это уже не имело значения. Он пошёл влево, наугад. Искал магазин. Ему нужна была сигарета. Прямо сейчас. Через несколько домов увидел ларёк. Купил две пачки, зажигалку. Не сказал ни слова. Вышел, закурил. Дым резанул горло, но он затянулся снова. И снова. Смотрел на облако пара, растворяющееся в воздухе, и пытался собраться. Он не мог. Он не знал, как. Пальцы дрожали, ноги гудели, внутри всё горело. Хотелось куда-то уйти, убежать, исчезнуть. Но поезд уже почти. И ему нужно было доехать. Сыграть. Быть. Держаться. «Сыграть» — слово показалось чудовищным. Он выбросил сигарету. Пошёл дальше, увидел аптеку. Открыл дверь, вошёл, будто в спасение. — Здравствуйте… — начал он, заикаясь. — Пожалуйста… что-нибудь от тревоги… от паники… и чтоб… чтоб спать потом… — Рецепт есть? — спросила фармацевт, пожилая женщина с тёмными кругами под глазами. — Нет… Можно что-то на травах. Всё, что есть… Она молча смотрела на него. Долго. Словно проверяя, не фальшь ли всё это. И всё же что-то в его лице, в его глазах, убедило её. Она положила на прилавок две коробки. — Это без рецепта. Но, молодой человек, если что — обратитесь. Пожалуйста. — Спасибо, — еле выдохнул он. Оплатил. Пошёл дальше. Трамвай пришёл через шесть минут. Он сел, смотрел в окно. Город шевелился, мимо проезжали дома, люди шли с сумками, в шапках, с ёлочными игрушками. Праздничная суета. Он был в другом мире. На вокзале оказалось, что до поезда — 18 минут. Он быстро проверил всё: чемодан, рюкзак, гитара. Ребята написали в чат: «Мы уже в вагоне! Ты где?!» Он посмотрел на здание вокзала и почему-то не смог двинуться. Что-то внутри останавливало. «Подожди чуть-чуть», — звучало в голове. — «Постой». Он достал сигарету. Закурил. Прислонился к стене. Дым. Мерцание фонарей. Гул в ушах. Прошло 8 минут. Он выкинул окурок, посмотрел на табло, и понял: он стоит у не той платформы. — Чёрт! — выругался и побежал. Гитара стучала по бедру, чемодан мешал, дыхание сбивалось. Поезд должен был уйти через девять минут. Он ещё мог успеть. Он должен был. Он бежал, будто от всего, что только что узнал. От боли, от вины, от себя самого. Впереди был вагон. Впереди — музыка. И маска для всех, кто поедет с ним в вагоне. Но где-то ещё дальше была Юсте. И теперь он знал — он должен найти её. Иначе всё остальное просто не имеет смысла... ___ Юсте дёрнула за молнию рюкзака, ещё раз проверила, всё ли взяла: зарядка — есть, тёплые носки — в боковом кармане, подарки — аккуратно обёрнуты в тканевом мешочке. Чемодан стоял уже у двери. Она вздохнула, бросила взгляд на часы: выходить. Иначе точно затянет — то термос, то шапка, то «а не забыть ли мне бальзам для губ». Закрыв дверь, она прошла до лифта и уже нажимала кнопку, когда вспомнила: — Чёрт. Мёд! Мама просила его, тот самый, с маком и семечками. Мёд — почти символ приезда, как хлеб-соль на свадьбу. Возвращаться не хотелось, и Юсте быстро свернула за угол, в сторону магазина. В магазине было тепло, пахло упаковочной бумагой и чем-то марципановым. Она тащила за собой чемодан, пытаясь не сбивать им стеллажи. Металась вдоль полок, шарила глазами по стеклянным банкам. — Где ты, дурацкий мёд, — пробормотала сквозь зубы. Она уже почти смирилась с тем, что его нет, когда вдруг увидела знакомую этикетку. Последняя баночка. Как будто знак. Хватанула её, пошла к кассе, проклиная очередь, но всё же выдохнула, когда вышла. Мёд — в сумку. Всё, теперь точно — на вокзал. Шла медленно. Нет, не потому что опаздывала — ещё было время. А потому что в голове было слишком много всего. Плейлист в наушниках был как из старого клипа: голос Том Йорка, как будто озвучивал всё, что она не говорила вслух. Улицы были серые, но с огоньками, автобус проехал с визгом, дети бежали через дорогу. Всё как будто происходило не с ней. Она шла, как в фильме. Как будто за стеклом. Телефон пиликнул. (Групповой чат) Мариус отправил видео: «Привокзальное кафе ждёт ЮСТЕ!» На видео Аста с парнем ест круассан, Углите машет рукой, Витаутас поднимает кружку, Мариус, как всегда, кривляется. Она улыбнулась. Правда. Настояще. Им там и правда хорошо. И даже Витаутас — он вписался, и это было круто. Но внутри всё равно скреблось что-то. Странное. Сложно было описать, откуда и почему. Просто… было. — Ну хватит, — сказала себе вслух. Перед вокзалом, уже на углу, заметила булочную. Та самая, где были плюшки с корицей. Сердце сжалось: возьми — всем по одной. Пусть будет уют. Решительно вошла внутрь. Очередь. Длинная. Но двигалась. — Семь булочек, пожалуйста. Да, с корицей. — Подождите минутку, сейчас вынесу свежие. Прошло не минутка. Тринадцать. Телефон показал 18:51. То есть до поезда — девять минут. А она ещё не знает платформу. Как только пакет с плюшками оказался в её руках, она рванула. Чемодан гремел за спиной, рюкзак резал плечи, шоппер съезжал с локтя. В зубах пакет с булочками. Она выглядела так, будто сбежала с кулинарного реалити-шоу. Люди оборачивались. Телефон в руке: открыть билет, тапнуть на QR-код, найти платформу, найти табло. Всё перемешалось. Вот она, нужная платформа. В голове звенело. Беги. Она бежала. ___ Лукас почти сбивал плечами людей, спускаясь с лестницы к платформе. Рюкзак тянул вниз, гитара прыгала за спиной, пальцы сжимали чемодан так, будто тот мог разлететься от одного взгляда. Сердце колотилось не от бега — от другого. Поезд в Каунас, платформа первая. Отправление: 19:15. Он увидел табло — и рванул. Оставалось меньше трёх минут. И прямо в этот момент — в самом узком проходе у развилки платформ, между стеклянными дверьми и толпой — она. Он не понял сразу. Просто какое-то движение сбоку. Пятно — бордовое пальто, шоппер, чемодан, рюкзак, плюшки, волосы — чуть растрёпанные, как всегда. И всё остановилось. Она. Они столкнулись взглядами. Сначала — просто глаза. Потом дыхание. Потом понимание. Юсте резко затормозила. Она почти влетела в него, у неё чуть не выпал пакет с плюшками. — Лукас — Юсте Голоса — почти синхронно, но тихо. Как будто боялись, что от звука всё исчезнет. Они стояли в одном шаге. Он — с дрожащими руками, с зажатым горлом, с лицом, на котором читалось: «если ты исчезнешь, я умру прямо здесь». Она — запыхавшаяся, с горящими глазами, в которых было всё: удивление, страх, растерянность, и то самое «ещё люблю». На вокзале кто-то толкнул её плечом. — Дорогу, пожалуйста. Она чуть отступила в сторону. Лукас машинально сделал то же самое. Они снова встретились глазами. Говорить было трудно — всё горло пережато. Они просто смотрели. Все это было почти моментально. Не больше 8 секунд. — Юсте… я… — он не знал, как начать. Как вместить всё, что хотел. В одном слове — «извини». В другом — «пожалуйста». В третьем — «живи». — Я всё знаю. Я… я не знал. Прости. Она сглотнула. Влажность в глазах появилась почти мгновенно. — Лукас… нам надо поговорить. Они говорили почти одновременно. И оба слегка улыбнулись от этой нелепой синхронности. Почти безрадостно — но всё же. Вдалеке уже раздавалось объявление о посадке. Платформа: её — правая. Его — левая. — Твой поезд? — спросил он. — Уже. А твой? Он кивнул. Они оба на секунду замялись. И снова — взгляд. Остановись. Побудь. Но нельзя. Нужно идти. Поезд не ждёт. — Я найду тебя, — сказал он. Тихо. Прямо. Без патетики. — Найди. Пожалуйста… — прошептала она. Потом — словно кто-то дал невидимый толчок — они одновременно сорвались с места. Рванули в разные стороны. Он — к своему вагону. Она — к своему. У обоих — сердце в горле. И как будто воздух раскололся. Юсте забежала в вагон, поднялась по ступенькам, поставила чемодан, обернулась. Лукас стоял на другой платформе. Он тоже повернулся. И тоже смотрел. Они не махали. Не кричали. Просто смотрели. Как будто фотографировали друг друга в память. На случай, если всё снова разрушится. Вокруг всё продолжало двигаться. Поезд дёрнулся. Скрипнули двери. Они исчезли друг у друга из виду. Но знали: это не конец. Это начало. На фоне старого вокзала, булочек с корицей, разбитых сердец и всё ещё горящих глаз.