Где мне стоять

Юсте стояла в проходе вагона, всё ещё не двигаясь. Поезд уже давно тронулся, люди расселись по местам, чемоданы дребезжали в багажных полках, кто-то смеялся, кто-то лопал чипсы, но всё это будто происходило за стеклом. Она стояла с рюкзаком за спиной, с зажатым пакетом булочек в руке, и смотрела в окно — туда, где только что исчез силуэт Лукаса. Где он остановился, посмотрел, и не крикнул, не помахал, не двинулся вперёд. Только смотрел. И этого оказалось достаточно, чтобы мир под её кожей сдвинулся. Кто-то сзади обнял её резко, крепко, почти встряхнул. — Юсте! Господи, ты где была?! Я думала, ты не села, я побежала по вагонам, искала тебя! — Углите почти визжала, но в голосе была паника. — Мы думали, ты уже всё. Опоздала. Передумала. Или… — она осеклась. — Юсте?.. Ты… ты чего?.. Ты что, плачешь? Юсте не отвечала. Стояла, как окоченевшая и блаженная одновременно. Слёзы катились по щекам, она их даже не вытирала. — Эй?.. — Углите заглянула в её лицо, встревоженная. — Юсте, скажи что-нибудь. Пожалуйста. — Я видела его, — выдохнула та, с трудом сглатывая. — Только что. Там. На вокзале. Мы… — она вздрогнула. — Мы пересеклись. — Что?.. Кого? — Лукаса. — Она наконец обернулась, глаза были блестящие, но спокойные. Не сломанные. — Он был там. Мы бежали — я, он — с чемоданами, из разных концов… и вот. Мы просто столкнулись глазами. Просто… — она сделала резкий вдох. — Это было на секунду. Но как будто целая жизнь. Углите крепко обняла её, и в этот момент Юсте вдруг позволила себе расслабиться. Плечи опустились. Руки дрожали. — Он сказал… что знает. Что всё знает. — Голос у неё был сбитый, дыхание — поверхностное. — И что найдёт меня. — И ты? — А я… я сказала ему… «найди меня». — Боже… — выдохнула Углите. — Так, пойдём. Давай сядем. Пошли, а то там уже все с ума сходят. Ты только держись, ладно? — Подожди, — Юсте остановила её. — Углите, ты понимаешь… я, наверное, дура. Потому что, когда я его увидела, у меня всё… всё просто исчезло. Боль, страх, обида, даже злость. Всё исчезло. Осталась только вот эта… — она приложила ладонь к груди, — тяжесть, но не потому что плохо. Потому что… ну ты понимаешь. Углите не перебивала. Она только слушала. — Я скучаю по нему. — Голос Юсте стал тише. — Но не по образу, не по прошлому. А по нему вот такому, как он был там — настоящему, сбитому, живому. И мне кажется, он тоже… он не пришёл просто так. Он знает. — Что он знает? — Я не знаю. Он не сказал. Только — «всё знаю». И смотрел так… как будто боялся, что я исчезну. И в то же время — как будто сам был уже не там, а внутри какого-то шторма. — Блин… — выдохнула Углите. — Ты точно хочешь про всё это думать прямо сейчас? — Я не могу не думать, — честно сказала Юсте. — Я всё это время жила в ожидании, что, может быть, он поймёт. И вот — он понял. Только я теперь не знаю, как дальше. Что мне говорить? Что мне делать с Аланасом? С этой поездкой, с этими друзьями, с собой вообще? — Он правда это сказал? — Он смотрел на меня так… — голос дрогнул. — Там было всё. Я не могу это объяснить. Но я чувствовала. Я просто… чувствовала его. Углите крепко взяла её за плечо: — Значит, всё ещё возможно. Значит, ты всё правильно сделала. Всё. Пошли, зайчик. Иначе Аста нас сожжёт взглядом. Они вернулись в вагон. Шум сразу навалился со всех сторон: радость, смех, облегчение. — Вот ты где, Юсте! — Мариус вскочил с места. — Мы уже начали гадать, попала ли ты под поезд или решила уехать куда-то навсегда или вообще решила нас всех кинуть! — Ребята, — строго сказала Углите. — Тут судьба, блин, решается. А вы про поезда! Сказав это, она испуганно посмотрела на Юсте. В её взгляде читалось: можно ли? не ляпнула ли я лишнего? это вообще секрет или нет?.. Юсте улыбнулась ей чуть-чуть и едва заметно кивнула. Можешь. — Какая судьба? — спросил Мариус, прищурившись. — Юсте чуть не врезалась в Лукаса на вокзале! — с придыханием выпалила Углите. — Они оба бежали! Почти столкнулись! Как в кино! — Что?! — Аста уронила зефир в кружку. — Ты шутишь?! — Скажи, что вы поцеловались! — взмолился Мариус. — Умоляю! Хоть один сюжет в жизни пусть ведёт туда, куда мы все мечтаем! Юсте села рядом с Астой и её парнем, всё ещё вытирая глаза. Слова не приходили сразу, и вдруг: — Мы не успели даже… ничего. Только пара слов. Он сказал, что всё знает... — Что он знает? — осторожно спросила Аста. Юсте замялась. Губы дрогнули. — Я… не знаю. Он не объяснил. Он просто смотрел на меня так, будто знает. Будто понял. — Боже мой… — Мариус прижал ладони к щекам. — Это сцена! Это кульминация! Юсте, разблокируй его немедленно! — Думаешь? — прошептала она. — А как он тебе напишет, если ты его держишь в чс! Юсте кивнула, но не ответила. И в этот момент — словно щёлкнуло что-то внутри. Образ: Аланас. Его лицо. Его молчание. Его глаза в тот день, когда она попросила не говорить. Что теперь? Аланас сейчас, возможно, едет в том же поезде. С Лукаcом. После всего. Лукас знает. И что теперь? Что он скажет Аланасу? А Аланас — ему? И если они поговорят… раскроется ли всё? Юсте вздрогнула. Сердце заскрежетало. Всё спуталось. Всё смешалось. — Ребята, — тихо сказала она. — Я… я пойду в уборную. Немного прийти в себя. Ладно? — Конечно, — Аста положила руку ей на колено. — Возьми время. Всё нормально. Когда Юсте ушла, Мариус с Углите синхронно захлопали ладошами: — Уиииииииии, хоть бы! Хоть бы! — прошипела Углите, не скрывая восторга. — Я теперь ни о чём больше думать не могу. Только о них, — прошептал Мариус, закрывая глаза. — Это же любовь! Настоящая! Господи, пусть они снова будут вместе. — Что происходит вообще? — тихо спросил Витаутас, глядя на всё это. — Я как будто попал в финал какого-то драматического сериала, но мне не выдали предыдущее восемь сезонов. Кто-нибудь может выдать краткий синопсис? — Лукас — бывший Юсте. Там… сложно, — улыбнулась Углите. — Спасибо, капитан очевидность, — усмехнулся он. — Я чувствую, у нас будет отдельная квест-комната на праздники — «разберись, что тут между всеми». И я уже проигрываю. — Не переживай, — подмигнул Мариус. — Я сделаю тебе гайд. Парень Асты что-то говорил по телефону, поглядывая на всех с лёгким удивлением. Витаутас, облокотившись на спинку, шепнул ему: — Если они в итоге не будут вместе, мы все просто бунт поднимем. В смысле — зачем нам тогда эта поездка? В это время Юсте стояла в тесной уборной поезда. Свет тусклый. Всё слегка дрожит от грохота рельс. В зеркале — она. И как будто не она. Вагон слегка покачивался, и всё вокруг казалось одновременно зыбким и жёстким. Металл, пластик, запах хлорки и поезда. Она глубоко вдохнула, будто пытаясь набрать воздуха на весь остаток пути, потом закрыла глаза. Пульс стучал в горле. Она всё ещё слышала в ушах его голос. Лукас. Его лицо. Рядом. Так близко, что, кажется, она могла дотронуться. В этом мелькании платформ, в шуме ног, чемоданов, голосов — вдруг этот взгляд. Эти глаза. Узнала сразу. И этот момент — как будто всё сжалось. Исчезло. Остались только они. Но сейчас, стоя в этой уборной, она больше всего боялась не того, что он что-то узнал. Не даже того, что теперь он может её найти. А того, что не знает, что будет дальше. Совсем. Она открыла воду, машинально ополоснула лицо. Не чтобы умыться — скорее, чтобы почувствовать, что она ещё здесь. Живая. «Он сказал, что всё знает… Но что это значит?» — мысленно произнесла она, вглядываясь в своё отражение. Глаза были чуть покрасневшие. Волосы растрёпаны. Лицо уставшее. Её невозможно было назвать красивой сейчас. И всё же — она смотрела на себя, как на кого-то, кто только что пережил удар в грудь и пытается не упасть. Она снова вспомнила момент на вокзале. Они оба бежали, и вот — стоп. Взгляд. Его голос. «Я всё знаю». И она, как на автомате: «Нам нужно поговорить». Почему она это сказала? Почему вообще открыла рот? Не могла же просто пробежать мимо? Или могла бы? Она выдохнула и уставилась в одну точку. Сложила руки под грудью. «Если он правда знает… кто сказал ему? Сам догадался? Или Аланас?..» Имя Аланаса ударило в голову так, будто кто-то швырнул ей камень в затылок. Сердце болезненно сжалось. Вот уж кто сейчас, возможно, страдает не меньше. «Он ведь знал. Всё это время молчал. Хранил мою просьбу. Помогал. Был рядом. Держал меня, когда я разваливалась…» — Юсте вдруг почувствовала острую, едкую вину. За то, что не сказала Лукасe правду сразу. За то, что втянула в это Аланаса. За то, что не может сказать, где граница между благодарностью, теплом и чем-то большим. Её взгляд упал на свою ладонь. Она сжала пальцы в кулак. Он ведь всё это время был её опорой. Другом. Он стал частью этого пути. Он спас её — не только буквально. Но сейчас… сейчас она чувствовала: если Лукас узнает всю правду, если узнает как и когда, если поймёт, что Аланас знал — может ли он простить? Или всё рухнет? Как бы он поступил, если бы знал это изначально? «А если Лукас узнает? Что я не рассказала сразу? Что я попросила Аланаса скрыть это? Он подумает, что мы… что-то скрывали. Что были вместе. Он не поверит. Не простит» Она тяжело опустилась на закрытую крышку унитаза и склонилась вперёд. Голова в руках. Дыхание поверхностное. «Но ведь он должен понять… Он сам не верил. Я бежала. Пряталась. В Амстердаме. В Вильнюсе. В чужой квартире. За новыми друзьями. Даже за Витаутасом прячусь, наверное…» Вспомнив Витаутаса, она усмехнулась. Горько. Но тепло. Он правда оказался опорой в эти недели. И ей это нужно было. Не как замена Лукасу. Как спасательный круг. Потому что без круга — просто утонешь. «Если Лукас придёт… что я скажу? Что всё ещё боюсь? Что люблю?..» — она споткнулась на слове. Не хотелось его произносить. Не потому, что оно не было правдой — а потому, что было слишком большим. Слишком хрупким. Таким, которое не дают просто так, не после всего. Она прикоснулась к щеке. Там, где слеза уже высохла. Потом выпрямилась. Взяла салфетку. Подтерла под глазами. Ровный взгляд. Или хотя бы попытка. Юсте выдохнула. Уперлась руками в стенку. Всё шаталось. Как внутри. Всё двигалось, ехало, стучало. И казалось: вот сейчас — или рухнет, или встанет на место. Она взглянула на экран телефона. Разблокировать? Да. Она набрала в поиске: Лукас. Нажала: Разблокировать. Палец дрожал. Она не написала. Пока. Но теперь он мог. Теперь — мяч на его стороне. «Надо выйти. Там все волнуются. Углите…» Мысль о подруге вдруг согрела. Углите, конечно, всё почувствовала. И пусть сначала пищала, радовалась, как девчонка, но она знала. Знала, что сейчас Юсте нужно больше. Больше, чем радость. Ей нужно понимание. Она встала, ещё раз посмотрела в зеркало. — Мы договорились поговорить. Значит, будет разговор. — сказала она себе шёпотом. — Без сказок. Без героизма. Только правда. Но... Аланас... Нужно поговорить и с ним.. В животе всё ещё крутило. Колени дрожали. Но она повернула замок и вышла в коридор. Когда она вернулась, в вагоне уже раздавался смех. Мариус и Углите что-то громко обсуждали, Аста что-то читала, Витаутас с парнем Углите спорили о музыке. — Ну что? — Углите тут же подлетела. — Всё ок? — Да… — кивнула Юсте. — Всё норм. Пока. Но что будет дальше — никто не знает. Мариус подскочил: — Мы все за тебя. Только пожалуйста — не теряй себя в этом. Хорошо? — Не потеряю, — тихо сказала она. — Я только себя сейчас и ищу. Она села обратно. И впервые — с самого вокзала — почувствовала: что-то сдвинулось. В ней. В нём. В них. И пусть впереди ещё буря, но это уже движение. А не штиль. И — в этом было что-то живое. ____ Поезд набирал скорость, унося вагон прочь от Вильнюса, от вокзала, от всего, что только что произошло. Лукас сидел у окна, глядя в отражение, будто надеялся увидеть там кого-то другого. Не себя. Не с этим лицом, не с этим взглядом. В руках — пластиковый стакан с кофе, который давно остыл. Он даже не заметил, как выпил половину. Всё внутри было на автомате. Он был — но как будто без участия. Без внутреннего разрешения быть здесь. Напротив — Йокубас и Эмилия. Через проход — Аланас и их менеджерка Аушра, всегда бодрая, собранная, с вечным планером и телефоном. — Ну что, господа музыканты, — начала она, откидываясь на спинку сиденья. — Планы на завтра всё те же: репетиция, проверка звука, а сегодня - заселение. Концерт в 19:00 Никаких сюрпризов, пожалуйста. — Никаких сюрпризов? — хмыкнул Йокубас. — Это вообще законно — запрещать сюрпризы перед Рождеством? — У тебя был шанс с рождественской шапкой. Ты его упустил, — отозвалась Эмилия, уже листая фотографии в телефоне. — Надеюсь, в этот раз ты не наденешь этот ужас с колокольчиками? — Я всё слышу, — сказал Йокубас, приподняв бровь. — Ну хоть не как прошлый год. Помните? Когда он решил играть с гирляндой на шее? — добавил Аланас, скользнув взглядом по Лукасу. Лукас всё это время молчал. Он кивнул, когда нужно было, даже что-то пробормотал, когда Аушра задала вопрос насчёт сетлиста, но голос его прозвучал тихо и плоско, будто пришёл не из него, а где-то из воздуха. Никто не сказал ничего — но все почувствовали. Что-то не так. — Лукас, ты как? — спросила Эмилия, слегка наклонившись. — Ты как будто успел на поезд прям впритык? — Да… успел, — он едва улыбнулся, но не глазами. Аланас смотрел на него чуть дольше обычного. Что-то внутри колотилось — тревога, слабое, но устойчивое чувство, что Лукас как будто обуглен изнутри. Будто сгорел — и сдерживает пепел, чтобы не высыпался. Он не знал, что именно произошло. Но чувствовал: не просто так он опоздал. Не просто так он теперь сидит и молчит, не отвечая на привычные подколы Йокубаса, не участвуя в перепалках Эмилии и Аушры. — Слушай… — начал он, но замялся. — Всё нормально? Лукас повернулся к нему, будто только сейчас заметил. — Нормально. Немного устал, — коротко ответил он. И снова — замкнулся. Снова ушёл в себя. Внутри него был хаос. Он не знал, что делать с тем, что узнал. Не знал, как вообще продолжать жить, зная, что не поверил. Что она… всё это время была с этим одна. Что он пел, писал, спорил, обвинял — а она молчала. Смотрела на него. И молчала. Он снова видел перед глазами комнату с зеркальным стеклом. Свой сжатый кулак. Слова Доминикуса, сказанные как оправдание, как насмешка. И его лицо. Лицо человека, который даже не осознаёт масштаба своей подлости. Он сжал пальцы на стакане, так, что тонкий пластик чуть не хрустнул. Его выдёргивало из реальности каждую минуту. — Кстати, — Эмилия посмотрела вверх, прищурилась. — Я, может, сейчас фигню скажу… но мне показалось, что я видела Юсте. — Что? — обернулся Йокубас. — Ну да. Серьёзно. На вокзале, в ларьке с булочками. Я шла к платформе, и мимо — девушка, в бордовом пальто, с рюкзаком, с пакетом… Мне показалась знакомой походка. Я не стала всматриваться, а потом только дошло. Может, показалось. Или правда она. Молчание. Полсекунды. Вагон качнуло. Лукас знал. Конечно знал. Потому что это была она. Потому что он её видел. Потому что они сказали друг другу почти одновременно: «Нам нужно поговорить». Он даже почувствовал, как внутри сжалось, как будто голос Эмилии открыл коробку, которую он пытался на время закрыть. Он не отреагировал. Только отпил из стакана. Смотрел в окно. Чёрное стекло отражало его лицо — бледное, с кругами под глазами, с каким-то недосказанным криком в глазах. Аланас чуть напрягся. Он краем глаза видел, как на миг дернулся кулак Лукаса. Как он прикусил губу. — Эмилия, ты уверена? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал легко. — Ну… не на сто процентов. Но это было очень похоже. — Она пожала плечами. — И потом, всё может быть... Лукас молчал. И это молчание становилось громче любых слов. — Ну, если так, — тихо сказал Йокубас, — то, возможно, это судьба, вдруг она тоже едет в Каунас. — Или катастрофа, — фыркнула Аушра. — Зависит от того, как вы к таким «случайностям» относитесь. Аланас хмыкнул, но внутри у него уже вертелась мысль: а вдруг… вдруг Лукас знает? А вдруг — он что-то понял? Увидел? Догадался? И если да — значит, всё. Значит, этот хрупкий дом из лжи, в котором они жили последние месяцы, треснул. Он чувствовал, как у него выступает пот в ладонях. Скажи что-нибудь, Лукас… что угодно… — мысленно молил он. Но Лукас молчал. Внутри Аланаса всё сводило. Он не знал, чего боится больше: что Лукас всё знает — или что он ничего не знает, но догадается вот прямо сейчас, глядя на него. Тем временем Эмилия продолжала: — Я просто думаю… если она правда была там… и ты был… ну, вдруг вы… вдруг ты из-за этого опоздал..? — Нет — резко сказал Лукас. Его голос был низкий, тихий. Резкий только тем, как неожиданно он прозвучал. Все замолкли. — Извините, — добавил он после паузы. — Просто… правда, устал. Ничего страшного. — Всё ок, — отозвался Йокубас. — Мы просто болтаем. Расслабься. Аушра косо глянула на него, но ничего не сказала. Открыла ноутбук, начала набирать письмо по поводу саундчека. Аланас опустил взгляд. Под ногами лежал их старый чехол от микрофона. На нём пятно, которое они не могли отстирать ещё с прошлой весны. Ему вдруг захотелось исчезнуть. Исчезнуть до того, как придётся смотреть Лукасу в глаза. До того, как правда станет реальностью. А Лукас смотрел в окно. И думал. "Я должен её найти. Не завтра. Не когда-нибудь. А сразу. Спросить всё. Выслушать всё. Сказать всё. Сказать, что я был не рядом. Что я не видел. Что я бросил её в самое дерьмо. Что она была одна — и теперь я не позволю ей быть одной ни дня. Даже если она не сможет быть со мной. Даже если она уже другая. Даже если я опоздал." Поезд шёл вперёд. А с ним — и пятеро пассажиров, каждый со своим грузом. Кто-то — с планами на концерт. Кто-то — с долгами, которые пора платить. Кто-то — с болью, которую уже невозможно не заметить. Поезд вкатился в Каунас как-то глухо — без объявления, будто город сам знал: не до этого сейчас. Был уже почти десятый час вечера. Темно, как будто уже за полночь, с неба медленно падал влажный, вязкий снег. Асфальт блестел, как лёд, воздух был полон тишины и испарений — дышалось густо. Компания высыпалась на перрон: гитары, чемоданы, пуховики. Усталость вперемешку с напряжением, которое никто не называл вслух. Йокубас, как обычно, делал вид, что абсолютно chill, Эмилия жаловалась на обувь, Аушра — на вай-фай, Аланас… молчал. Лукас тоже. Такси ждали недолго. Решили разделиться Эмилия с менеджеркой, а Йокубас Аланас и Лукас вместе — молча, в тишине, нарушаемой лишь голосом навигатора и хрустом снега под колёсами. Водитель смотрел в зеркало, хотел пошутить, но что-то в лицах этих троих отговорило его заранее. Город проплывал мимо, в отражениях окон — гирлянды, аптечные кресты, апатичные витрины. Отель оказался простым, но тёплым. Маленькая гостиная, стойка регистрации в форме капсулы, на стенах — постеры старых концертов, пахло лавандой и кофе. Администраторша — девочка с фиолетовыми волосами — выдала ключи с улыбкой: — 305, 306 и 307. Завтрак с восьми до десяти. Если что — звоните на ноль. Лифт скрипел, будто держал в себе все тайны уставших людей. Йокубас оплатил себе номер для одного, Эмилия с Аушарой вместе, а Лукас как всегда с Аланасом. Он зашёл в номер первым, бросил рюкзак у одной из кроватей. Свет был приглушённый, жёлтый, как в лампах из детства. Тишина между ними с Аланасом была такой плотной, что хотелось от неё физически отодвинуться. — Я… пойду в ларёк, — наконец сказал Аланас. Голос чуть сорвался, но он справился. — До десяти работает. Возьму что-нибудь… ну, просто. На всякий. Лукас не отреагировал. Только кивнул. Его руки были в карманах, взгляд — в полу. Он казался камнем, которому просто дали форму человека. Аланас вышел. Дверь щёлкнула. В Каунасе было ощутимо холоднее, чем в Вильнюсе: декабрьский ветер нес с собой ледяную сухость, воздух резал щеки, а фонари на улице светили так, будто кто-то сжал их в кулаке и не позволял разгореться сильнее. Он свернул за угол, в сторону круглосуточного ларька, мимо припаркованных машин, чувствуя, как напряжение пульсирует в висках. Он шёл быстро, будто от этого зависело что-то большее, чем бутылка вина или банка пива. По ощущениям — действительно зависело. Всё внутри било тревогу. Всё, кроме телефона. Он достал его из кармана, не останавливаясь. Несколько секунд смотрел в тёмный экран. Наконец, набрал: «Привет. Прости, что пропадал… Юсте, мне кажется, он всё узнал…» Он нажал «отправить» и остановился под вывеской ларька. Свет резал глаза. Он прикрыл их ладонью, будто хотел спрятаться. Ответ пришёл почти сразу. «Можешь говорить?» Он даже не подумал. Просто набрал: — Алло… — Аланас… привет, — тихо. Её голос звучал так, будто прорывался через ватную стену. Усталость, сдержанность, нерв. Он прикрыл глаза, прижал телефон к уху сильнее, как будто это приблизит её. Улыбнулся слабо. Внутри всё обмякло. — Юсте… — Он выдохнул, будто не верил, что снова слышит её. Её голос, даже сквозь рельсы, вайфай и километры, отзывался где-то между грудной клеткой и горлом. — Я рад тебя слышать… — Почему ты так решил? Что он узнал? Аланас провёл рукой по лицу, взгляд его скользнул по снегу, по прохожим, по витрине, за которой продавщица равнодушно распаковывала пачки чипсов. Он качнул головой, будто отгоняя мысли. — Я не знаю… — сказал он. — Но он… он какой-то не такой. Лукас… он сейчас сидит передо мной в номере, и это уже не тот человек, который просто грустит. Он… он будто в себе заперт. И я знаю, когда он с ума сходит внутри, но никому этого не показывает. Так вот, сейчас — ровно так. Он говорил быстро, тихо, срываясь. Ему казалось, что стоит остановиться — и его накроет волной страха. Не за себя — за всё. За Лукаса. За неё. На другом конце молчание. Потом: — Аланас… — она замялась. — Мы… мы виделись с ним сегодня. Он прижался спиной к холодной стене, едва не выронил телефон. — Что? — выдохнул он. — Я бежала на поезд. Он тоже. Мы… мы столкнулись. Почти. У платформы. Аланас выпрямился, потеребил ворот своей мягкой курки, будто не знал, куда деть себя. — Ты серьёзно?.. — Он говорил с трудом, будто язык отказывался двигаться. Внутри всё разрывалось. И от облегчения — что Лукас её видел. И от боли — что теперь всё двинется. Возможно, не в его сторону. — Да, — она кивнула, хоть он и не видел. — Он сказал, что всё знает. Именно так: «Я всё знаю». Я не знаю, что он имел в виду. Но мне кажется, всё — это…ну... всё. Аланас закрыл глаза, в груди начало сжиматься что-то глухое и старое, как будто он знал, что этот день настанет — но всё равно был к нему не готов. — И вы… вы поговорили? Или что?.. Я не понимаю. — Нет, Ал. Только фразы. Взгляды. Он сказал, что найдёт меня. А я… я попросила, чтобы нашёл. И всё. Мы убежали на свои платформы. Всё. — И что теперь?.. — голос его сорвался на «теперь», и он замолчал. Снег сыпался лениво, крупными хлопьями, ложась на плечи пальто. Вдалеке — шум города, как будто не с ним всё это. Не сейчас. Не здесь. — Аланас… я не знаю, — прошептала она. — Я сама не понимаю, как это вышло. Вижу его — и как будто всё возвращается. Он слушал и глотал воздух. — Юсте… — голос стал хриплым. — Прости меня. Но пойми, пожалуйста… мне сейчас хреново. Я дал тебе слово. Я не забираю его. Но если… если вы будете говорить… скажи, что мне делать? Я просто… я не знаю, где мне стоять. Я в одном номере с ним на всю ночь. Я вижу его. Его глаза. Его руки. Его тишину. И понимаю: он всё знает. Или почти. Он поделится. Я смотрю на него и… я не могу смотреть. Он скажет. А я… я… блядь… прости, что вот так. Но я правда не знаю, как быть. Он сорвался. Голос дрожал. Сжал телефон в руке, как будто это была последняя опора. Молчание. На том конце — тоже дыхание, еле уловимое. — Давай так, — сказала она наконец. — Говори, что догадывался. Что знал. Но не говори… не говори про всё. Про то, что ты сделал для меня. Про Амстердам. Про Доминикуса. Пожалуйста. — Юсте… — он сжал глаза, в уголках — стянуло. — Я не могу. Это неправильно. — Аланас, пожалуйста… — голос её дрогнул. — Мы с ним поговорим. Я ему всё расскажу. Что умоляла тебя не говорить. Что ты просил — но я запрещала. Если он… если ему всё ещё важно… он услышит. Он не будет злиться на тебя. Он ведь сам говорил… что ты — его точка опоры. И что ему было спокойно. Он молчал. Долго. — Хорошо… — прошептал он. — Значит… значит, сейчас я просто поддерживаю его, да? — Именно. — Когда вы поговорите? — Я не знаю. Я разблокировала его. — А ты куда едешь? — В Палангу. До второго января. Он кивнул, поёжился, снова пошёл по улице. — Ого. А чего так надолго? — Рождество. Новый год. Друзья… — … Понятно, — он прикусил губу. — Ну что ж. С наступающими, Юсте. — Спасибо, Аланас. И тебя. Она уже хотела положить трубку, но вдруг: — Аланас, ты ещё тут? — Да, — тихо. — Аланас… — голос дрогнул, будто провалился. — Прости. Прости за всё. Я не знаю, как мне с этим жить. Я… — она осеклась, не смогла договорить. Слезы перебили дыхание. — Просто… спасибо тебе. За всё. Я не представляю, как тебе сейчас. И правда благодарна. Прости… пожалуйста. Она всхлипнула и положила трубку. Аланас застыл. Прислонился к витрине магазина. Стоял с опущенной головой. Долгое-долгое время. Потом набрал: «Юсте, всё хорошо. Мы справимся. Ты справишься.» И нажал «отправить». …Он вернулся в гостиницу с пакетом вина, двумя банками пива и шоколадкой, которую взял на автомате — сам не знал зачем. Под ногами поскрипывал ковёр в коридоре, но сердце стучало куда громче. Он достал карту-ключ, промахнулся. Второй раз — снова мимо. Третий — щелчок, дверь отворилась. Лукас сидел на подоконнике, облокотившись на колено. Гитара всё так же стояла у стены. Свет в комнате был тусклый, лампа на тумбочке едва освещала угол кровати. Аланас вошёл. Закрыл дверь. Застыл на мгновение, не зная — говорить что-то или молчать. — Нашёл? — спросил Лукас, не поворачивая головы. Голос был спокойный, как вода в стакане. Но в этом спокойствии что-то било током. Аланас сглотнул. Кивнул. — Да… — он положил пакет на тумбочку, стянул с себя куртку. — Там было не густо. Взял что было. Пауза. Лукас продолжал смотреть в окно. Аланас сел на свою кровать. Спина чуть согнута. Локти на коленях. В руках — та самая шоколадка. Он вертел её, как будто это могло помочь выговориться. — Я… — начал он и тут же осёкся. Сердце ударило сильнее. — Что? — Лукас повернулся к нему. Глаза у него были красные. Как будто он не моргал слишком долго. Аланас помолчал. Потом вдруг встал, прошёлся два шага, остановился у стены, потом вернулся назад. Внутри всё скакало. Он вздохнул. — Лукас, если ты хочешь поговорить… или если что-то… — он осёкся снова. Почувствовал, как голос начинает дрожать. — Я рядом, ладно? — Угу, — коротко ответил Лукас. — Нет, серьёзно. Я… — он провёл рукой по волосам, — я просто… я не знаю, что ты сейчас переживаешь. Но я здесь. Не потому что надо. А потому что… — он запнулся. — Потому что я тоже хочу, чтобы тебе стало легче. Пусть даже это будет сложно. Лукас наконец посмотрел на него. Прямо. Долго. — Спасибо, Ал, — сказал он тихо. — Но сейчас… давай просто немного помолчим. Пока. — Конечно, — почти прошептал Аланас. Он опустился обратно на кровать, потянулся к пакету, достал банку. Протянул Лукасу — тот взял и поблагодарил. Пиво щёлкнуло при открытии. Он сделал глоток и выдохнул. Горечь в горле была почти спасением — потому что хоть какая-то ясность. Лукас сел на кровать, отвернулся. Взял гитару. Просто держал её. Не играл. Не трогал струны. Только держал. И в этой тишине — в свете старого абажура, в запахе пива и декабрьского воздуха — что-то между ними снова стало настоящим. Тонким, хрупким. Как ледяная корка на луже: стоит наступить — и треснет. Но всё же — пока держится.