Твои эмоции

Поездка от Вильнюса до Паланги пролетела быстрее, чем ей казалось возможным. Может, потому что внутри всё ещё стоял гул вокзала, стиснутый в груди взгляд Лукаса и слова, которые не отпускали. Юсте смотрела в окно, не слыша разговоров, не чувствуя, как колесо чемодана слегка стучит по ступенькам автобуса, что довёз её от вокзала к знакомому району. Когда свет родного окна вспыхнул в сумерках, сердце Юсте сбилось. Она замедлила шаг, выдохнула и полезла в шоппер. Среди крошек от булочек нащупала банку мёда, которую купила в Вильнюсе специально для матери. Почти как подкуп. Как маленький щит от нападок: вот, мама, держи, не злись. Не начинай с вопросов. Не сегодня… Она постучала, хотя дверь можно было открыть своим ключом. — Юсте? — Мать выглянула из-за занавески и тут же открыла дверь. Лицо усталое, но не злое. — Ну наконец-то. Заходи. Замёрзла, наверное? — Немного, — тихо ответила Юсте, проходя внутрь. — Вот, это тебе. — Она протянула банку мёда. Мать взяла её, посмотрела, будто оценивая жест, и неожиданно улыбнулась. — Ну… спасибо. Тот самый, да? С семечками? — Угу. Ты просила. — Юсте сняла пальто, чувствуя, как к горлу подступает странное облегчение. — Папа на кухне, — добавила мать. — Он рад, что ты приехала. Отец поднял голову, когда Юсте вошла. В руках у него была кружка с чаем. — Ну здравствуй, звезда. — Улыбнулся он тепло. — Я уж думал, ты передумаешь. Юсте фыркнула, обняла его. Отцовские объятия не всегда были редкостью, но сейчас они показались почти спасением. — Замёрзла? — Он поправил её волосы. — А шарф тот носишь ещё, помнишь? С собаней. Такой, как у нас был. — Нет, — Юсте улыбнулась, но с грустью. — Уже нет. Но я помню. Мать поставила мёд на стол, жестом пригласила сесть. — Ну что, рассказывай. Как ты там? Работа, квартира, всё это… Юсте устроилась на краю стула. — Работаю. Живу нормально. Всё устраивает. — Одна? — Голос матери прозвучал слишком нарочито мягко. — До сих пор одна? — Да, одна, мам. — А праздники? Ты точно уверена, что хочешь провести их в этом… шале? — она сделала паузу, будто подбирая слово. — У нас же тут всё готово. Мы могли бы снова собраться, как раньше. Помнишь, когда твои друзья приезжали, мы тогда всю ночь играли в «Имаджинариум»? — Помню, — кивнула Юсте. — Но я уже договорилась. У нас там компания. Мать прищурилась. — Кто там будет? Всё те же? — Почти. У Асты и Углите наконец-то появились отличные ребята рядом. И ещё один новый парень, Витаутас. — Юсте сделала глоток чая, чтобы спрятать улыбку. — Новый? — Голос матери дрогнул. — Юсте, а что за новый парень? Это все по парочкам а он? Он с тобой? Отец вмешался: — Ну что ты, Лайма. Пусть ребёнок сам решает. Она взрослая. — И, повернувшись к Юсте, добавил: — Главное, будь счастлива. Мать чуть заметно вздохнула. — Я не спорю. Просто… ты знаешь меня. Я переживаю. И если у тебя кто-то появился то уж можно было и поделиться с мамой. — Знаю, — тихо сказала Юсте. — Но нет, это наш новый приятель, Мариус, вон, тоже без парочки, так что не нужно этого. Они говорили ещё почти два часа. Разговор прыгал с темы на тему: про её работу, про цены в Вильнюсе, про то, что соседи опять собираются менять крышу, про Рождество. Мама спрашивала, не лучше ли всё-таки остаться, ведь семья — это главное и что они втроем — лучшая семья. Юсте кивала, но внутри сжималась. Она видела: мать старается быть мягкой, но привычные нотки все еще прорывались, "семья - втроем... Только вот их четверо в семье.." А отец — наоборот. Слушал, не перебивая. Спрашивал так, что Юсте хотелось отвечать. О друзьях. О рисунках. О том, как она ездит на работу. Смеялся, когда она рассказала, как случайно пролила кофе на документы в коворкинге. Когда стрелки показали почти одиннадцать, Юсте встала. — Мам, пап, я, наверное, пойду. Устала очень. — Конечно, — отец поцеловал её в макушку. — Отдыхай. Завтра ещё поговорим. Мать проводила её до двери. — Юсте… я рада, что ты приехала. Правда. Оставайся на подольше, а.. — Я тоже, но прости, я правда хочу с друзьями — тихо сказала Юсте и пошла в свою комнату. Комната встретила её всё тем же запахом — книги, лавандовое масло и немного сырости старого дерева. Юсте медленно провела рукой по подоконнику: белая краска слегка облупилась и всё выглядело так, будто она уехала пол жизни назад, а не несколько полтгода. На полке стояли её школьные тетради, стопкой лежали старые журналы с вырезками, а в углу — засохший плюшевый медвежонок, фотографии, часть которых заменена. И ни на одной нет Лины. Ни на стене, ни на комоде. И от этого внутри кольнуло. Мама так и не простила. И, наверное, уже не простит. На прикроватной тумбочке стоял знакомый ночник в форме бумажного фонарика. Юсте щёлкнула выключатель: тёплый свет разлился по комнате, создавая иллюзию уюта, хотя сердце всё ещё било слишком быстро. Телефон завибрировал. Юсте подпрыгнула: Лукас? Но нет. Групповой чат. Она глубоко выдохнула и нажала на экран. Видео. Первым в кадре появился Мариус — в вязаном свитере с оленями, кривляясь, будто вёл собственное шоу. — Леди и джентльмены! Добро пожаловать в «Треп хату с гиперуютным флером»! — он крутанул камеру. На экране показался просторный холл шале: деревянные балки на потолке, огромный камин, где уже трещали дрова, гирлянды, свисающие с лестницы, и стол, заваленный мандаринами, свечами и бутылками вина. — Юсте, смотри! — крикнула Углите, выскакивая в кадр, прижимаясь к своему парню. — Мы уже начинаем тут все украшать! Даже без тебя, представляешь? Но ты ещё успеешь повесить пару снежинок! — Я лично отвечаю за музыку, — вставила Аста, появляясь рядом с Витаутасом. — И, предупреждаю, у меня топовый плейлист! Но если ты попросишь, я включу даже All i Want for Christmas Is You окей? — А я отвечаю за то, чтобы мы не умерли от голода, — важно добавил парень Асты, показывая кастрюлю с чем-то дымящимся. — У меня тут глинтвейн, между прочим. — Смотри, какой вид! — Витаутас, чуть смущённый, но улыбчивый, повернул камеру к окну: за ним — сугробы и мерцающий свет фонарей. — Тут просто сказка. — И дом почти прогрет! — донеслось с кухни. — Ну почти! Все засмеялись, Углите крикнула «Юсте, мы тебя ждём!» «Приезжай скорее!», и вдруг, на фоне общего шума, послышался голос Асты: — Спросите у Юсте, они там списались с Лукасом или нет?! Но, похоже, услышала это только Юсте. Никто не отреагировал, и видео закончилось. Она сидела на кровати, прижимая телефон к груди. На миг ей показалось, что сердце бьётся так громко, что слышно в соседней комнате, но включила камеру и записала ответное видео. — Привет, мои хорошие. — Она сделала глоток из кружки и чуть повернула телефон, чтобы показать знакомые полки. — Вот моя комната. Та самая. Всё на месте. Даже медвежонок. Только я немножко выросла… — она усмехнулась. — Вы такие веселые! Очень радостно за вас. Приеду через два дня, 24. Держите место у камина, ладно? Она провела камерой по стенам, по окну с кружевной занавеской, по стопке старых книг. — А это мой ночник. Он ещё работает, прикиньте? Видео получилось простым, но тёплым. Закончив, она отключила запись. Легла на кровать. Подушка была чуть жёстче, чем та, к которой она привыкла в Вильнюсе. Но в этом было что-то… родное. Она включила тихую музыку в наушниках — что-то нейтральное, без слов, только гитару. Закрыла глаза. Написать ему? Спросить, куда он едет? Может, просто фото скинуть?.. Мысли роились, как птицы в клетке, но сон всё-таки подкрался. Не резкий, а мягкий. __________ Утро в Каунасе выдалось серым и медленным. Сквозь занавеску в номере пробивался блеклый свет — даже не солнечный, а скорее отражение снега, который лежал на улице ровным, густым слоем. Часы на прикроватной тумбочке показывали почти половину двеннадцатого, когда Лукас наконец приоткрыл глаза. В соседней кровати уже не было Аланаса. Тот вернулся минут через десять — в свежей рубашке, волосы чуть влажные после душа. Держал в руках телефон, но экран быстро погас, когда Лукас поднял голову. — Доброе утро, — осторожно сказал он. Голос прозвучал так, будто он боялся спугнуть. — Угу, — кивнул Лукас и сел. Голова была тяжёлой, но внутри — куда тяжелее. Он почти не спал. Снова видел лицо Доминикуса. Снова слышал это: «Она». Пауза. Аланас закусил губу, скользнул взглядом по Лукасy и сделал вид, что ищет что-то в рюкзаке. Но на самом деле он ждал. Ждал хоть какого-то сигнала. — Пойдём позавтракаем? — предложил он, стараясь звучать легко. Лукас пожал плечами: — Давай. Кафе при гостинице оказалось почти пустым. На длинном столе стояли остатки круассанов и холодные сосиски, кофемашина шумела, будто выдавливала из себя последние силы. Они выбрали дальний столик у окна. За стеклом медленно падал снег, редкими хлопьями, как будто кто-то специально замедлил плёнку. Он налил себе кофе, Лукас — тоже, но кружку так и не поднял. Сидел, уставившись в тёмную поверхность, словно в ней можно было найти ответы. Аланас смотрел, как он сидит, опустив глаза и чувствовал, как внутри нарастает паника. Он хорошо знал Лукаса — как свой аккорд, спасибо высокому эмоциональному интеллекту. Но сейчас этот аккорд звучал фальшиво. И чем дальше, тем громче. — Чувак, — наконец выдохнул он, отложив вилку. — Ты так и будешь молчать? Он говорил негромко, но в голосе дрожала просьба. — Я… Я знаю, что тебе пиздец. Но скажи хоть что-то. Пожалуйста. Лукас поднял глаза. Секунда — и Аланас понял: да, он знает. — Знаешь… я думал, что видел всё. И хорошее, и самое тёмное. Я думал, что умею различать, где правда, а где игра. Но оказалось… что я даже тех, кого любил больше всего, не увидел по‑настоящему. — Он сделал паузу, провёл рукой по лицу. — Я не увидел её боль. Аланас поднял взгляд. Внутри всё напряглось, будто ждал удара. — Лукас… Но тот не дал договорить: — Я все узнал, — произнёс он тихо. Аланас уронил взгляд в стол, сжал салфетку. — Что… что именно? — спросил, и голос чуть сорвался. — Что Доминикус изнасиловал Юсте, — Лукас говорил сквозь зубы, низко, шёпотом, но так, что каждое слово было как удар. — Он сидит за неё. Он выдохнул резко, будто выталкивая из себя яд. — Я выбил встречу в зэчке с этим уродом. И он сказал. Всё. Слова врезались в воздух, как нож. Аланас кивнул, но взгляд не поднял. Внутри его всё сжималось, как будто стены коридора сдвигались на него. Перед глазами мелькнули картины: Юсте в больничной палате, её дрожащие руки, капельница. Голос в трубке, когда он вызывал скорую. Её глаза в Амстердаме, полные боли и ужаса. — Чёрт… — выдохнул он не зная что сказать. Хотел закричать: я там был! я знаю все это! она чуть не погибла из-за этого мудака!, но слова застряли в горле. Вместо этого — тихое: — Это… Это ужас... Это просто пиздец... — Я думал, что убью его прямо там, — прошептал он. — Увидел, как он смотрит, как будто ничего не сделал. Как будто это всё нормально. Он блять даже пытался её обвинить, ты просто можешь себе это представить? Он тряхнул головой, обхватил лицо руками. — А я… Я всё это время… Я думал, что она ушла сама. Что они были вместе. Что… что она выбрала его. Этот урод мне сказал тогда, что они решили поехать, что пара. Вместе. И самое мерзкое то, что, когда я увидел то видео и услышал что этот... блять, что он рассказывал мне, пока я орал в трубку прося поговорить с Юсте… я поверил. Хоть и рвал внутри, но я поверил. Я подумал: «Ну конечно. Она выбрала его». Я видел — она была рядом с ним. И решил, что это значит, что она хотела. А всё, что она делала, — это, наверное, просто пыталась остаться в живых. Аланас чувствовал, как у него дрожат руки. Он прижал ладони к коленям под столом, чтобы Лукас не заметил. Я же говорил тебе тогда… Я сказал, что он её накачал. Почему ты не услышал меня? Почему ты не поверил тогда? — Ты как будто знал, — вдруг сказал Лукас. Голос был усталый, но цепкий. — Тогда, в баре. Когда мы... Ты же сразу сказал, что он её накачал. А я подумал… я реально какое-то время думал, что ты знал. Что она с ним. Что ты просто не говорил, чтобы не расстраивать. Аланас от неожиданности едва не выронил вилку. Внутри всё оборвалось. — Нет… — он сглотнул. — Нет, Лукас. — Надо было слушать тебя, — Лукас сжал кулаки, вены вздулись. — Если бы я послушал… Я бы… Я не знаю, я бы всё бросил и поехал туда. Я бы нашёл её. Господи… Он закрыл лицо руками, потом отнял ладони, и в глазах мелькнуло что-то острое, до боли. — Я ненавижу себя за то, что оставил её одну. Что перестал что-то делать, чтобы её вернуть. Что позволил этому ублюдку… — Лукас… ты не мог знать. — Но должен был. — Лукас поднял глаза, в них не было ни злости, ни крика — только пустая боль. — Я должен был чувствовать. Открыть блять глаза. Он, уставившись прямо в лицо, вздохнул и почти шёпотом добавил: — Аланас… ты можешь представить, что она чувствует сейчас? Голос дрожал. — Она подала заявление. А люди пишут всякое говно в Фейсбуке, будто защищают его. А она… она живёт с этим. Каждый день. Аланас глубоко вдохнул, смотрел на него и понимал, что эти слова разбивают его самого. Он хотел сказать правду, хотел крикнуть, что всё это время был рядом с ней, что он видел её страх, её бессилие, что он держал её за руку в Амстердаме. И что сейчас она уже большая молодец и что почти справилась с этим кошмаром! Что сам просит её не смотреть эти ужасные комменты... Но обещание Юсте горело в висках: «Не говори, Ал. Пожалуйста». — И что ты будешь делать? — спросил он тихо. Внутри крутилось: пожалуйста, не спрашивай меня. Пожалуйста, не смотри так, будто я твоя последняя надежда. — Найду её, — сказал Лукас. — Мы должны поговорить. Я должен сказать ей, что я всё понял. Что я был… что я был мудаком. Что я не видел. Что я не был рядом. Он уткнулся взглядом в кружку. — Даже если я ей больше не нужен. Даже если она уже другая. Я должен это сказать. И я должен с ней поговорить. Я хочу, чтобы она хотя бы знала… что больше не придётся бороться в одиночку. Аланас кивнул, с трудом скрывая дрожь в руках. — Ты всё сделаешь, — сказал он тихо. — Я знаю. Ты точно все правильно сделаешь и вы вместе справитесь с этим... Лукас впервые за утро чуть улыбнулся. Улыбка была усталая, почти мимолётная. — Спасибо тебе. Надо было нам раньше поговорить. — Да, — Аланас тоже еле подвинул уголок рта, но внутри всё сжалось. — Надо было раньше. Нет, Лукас. Не надо было. Если бы раньше — я не выдержал бы. Я бы не смог лгать. Лукас посмотрел на него, нахмурился: — Эй… Ты чего? Ты бледный. Аланас быстро дотянул уголок: — Не, всё нормально. Просто… всё это. Знаешь. Тяжело слушать. — Тяжело — это слабо сказано, — мрачно сказал Лукас. Он сжал кулаки. — Но я не отступлю. Не теперь. В этот момент к их столику подошла Аушра с папкой и улыбкой, которая показалась слишком яркой на фоне их разговора. — Хеллеу сони, через полтора часа плюс минус у нас саундчек. Справитесь? Лукас кивнул. Аланас натянул ещё одну улыбку, но внутри был разбит. Я держусь, — подумал он. — Ради тебя. Ради неё. Ради вас обоих. Но, Господи, как же это тяжело. И оба знали: впереди — сцена. А после неё — то, что изменит всё. Зал для саундчека был небольшим, пахло проводами и световыми фильтрами. Йокубас уже возился с барабанами, что-то ворчал: — Кто, чёрт возьми, взял мои четвертые запасные палочки? — Может, твоя карма, — отозвалась Эмилия, смеясь. — Я помню, как в прошлом году ты уронил их в суп на репетиции. — Это был борщ, — уточнил Йокубас. Аланас и Лукас обменялись короткими взглядами. Лукас впервые за долгое время чуть усмехнулся. Даже этот крошечный смех был важен. — Лукас, — сказала Эмилия, приглядываясь, — ты выглядишь лучше сегодня. Выспался? — Относительно, — коротко ответил он. Аушра щёлкнула ручкой. — Смотрите, сегодня — пробный огонь. Вы должны выдать максимум на Tavo akys обязательно. Все уже о ней говорят. Надо, чтобы за вас голосовали сердцем. Так что сегодня — спойте так, чтобы вас запомнили, и голосовали на Нацотборе, а там и на Евровидении! Лукас опустил глаза, но внутри пронеслось: Я спою так, чтобы она услышала. Где бы она ни была. Только для неё. Они начали прогон. Йокубас отбивал ритм, Эмилия подпевала на бэках и варьировала басом. Лукас держал микрофон одной рукой, а солнечное сплетение - другой. Голос был хрипловатым, но сильным. Аланас смотрел на него — и видел, как в нём снова загорается то, что казалось потухшим. И в то же время чувствовал: с каждым аккордом он всё ближе к краю. Он уже там, где-то между болью и решимостью. А я — между правдой и ложью. Между дружбой и чувствами. Саундчек закончился тягучей тишиной. Последний аккорд ещё звенел в воздухе, пока Йокубас привычно не хлопнул палочками по ободу барабана и не выдохнул: — Всё, народ, звучим как будто хотя бы три раза репетировали. — Ага, — отозвалась Эмилия, поправляя волосы, выбившиеся из заколки. — Только, Йокубас, если ты ещё раз так резко ударишь в переходе, я тебе кабель в ухо воткну. — Угрожаешь музыканту перед концертом? — усмехнулся он. — Отличная традиция. Аушра закрыла блокнот, от которого чуть не отвалился корешок, и, обведя всех взглядом, сказала: — Хорошо. Вы умнички. Но расслабляться рано. План такой: через два часа финальный прогон только одной песни, и там уже без права на ошибку. Я хочу, чтобы Tavo akys отрепетировали ещё раз — это то, что все будут ждать. Поняли? — Поняли, мамочка, — протянул Йокубас и получил от Эмилии тычок в бок. Аушра закатила глаза. — Нуу у вас где-то полтора часа максимум свободного времени. Но через 2 часа я хочу видеть вас всех хорошеньких готовых с готовыми голосовыми связками. Я вам отпарю всё, но, пожалуйста, не забудьте о деталях. Поняли? — Так точно, командир, — сказал Аланас, но улыбка его получилась слишком натянутой. Все кивнули, и напряжение слегка спало. Йокубас первым предложил: — А давайте кофе. Там за углом классная кофейня. Иначе я точно умру, а без барабанщика шоу не выйдет. — Ты всегда за кофе, — усмехнулась Эмилия, поправляя волосы. — А потом орёшь, что руки трясутся. — Это из-за нервов, — фыркнул Йокубас. — А кофе помогает скрыть, что это из-за нервов. — Идём, — неожиданно поддержала его Аушра. — Все вместе. Иначе я знаю вас: каждый заляжет в номере, и через два часа я буду выковыривать вас по одному. Все согласились. Лукас пожал плечами и пошёл с ними, хотя в голове гул стоял громче любого барабана. Кофейня возле клуба была тёплой, с огромными окнами, залепленными снежинками из бумаги. За стеклом мягко падал снег — редкими, ленивыми хлопьями, но достаточно, чтобы улица выглядела как открытка. Внутри пахло корицей и обжаренными зёрнами, и на фоне этого запаха все выглядели чуть живее, чем на сцене за час до этого. Они расселись за большим круглым столом: Йокубас скинул шапку на спинку стула и первым заказал двойной латте, Эмилия вытащила телефон, чтобы скинуть видео со сцены в чат, Аушра достала планшет и уже что‑то отмечала в календаре. — Я, клянусь, — начал Йокубас, ухмыляясь, — если завтра в Инсте не появится хотя бы десяти историй с тегом #KatarsisLive, я сам себе устрою фан-клуб. Эмилия закатила глаза. — Ты и так вечно себе фан-клуб устраиваешь. Сначала эти твои селфи в гримёрке, потом ещё те носки с ёлками... — Я жертвовал ради искусства! — Ради искусства страдали мы, — хмыкнула Аушра, отрываясь от планшета. — У меня до сих пор флешбеки, как ты вышел на сцену и гирлянда с шеи у тебя в пиво упала. Смех прокатился по столу. Даже Лукас чуть дёрнул уголок губ, но взгляд оставался рассеянным. Он держал кружку с кофе, но почти не пил. Аланас, сидящий рядом, украдкой смотрел на него. Снаружи Лукас будто просто устал, но Аланас знал лучше. Он видел, как пальцы друга нервно подрагивают на ручке кружки, как плечи остаются напряжёнными, несмотря на тёплый свет и смех вокруг. «Он всё ещё там, в той комнате, — подумал Аланас. — С Доминикусом. С её именем. Господи, Лукас…» — Кстати, — вмешалась Эмилия, поднося телефон к лицу, — а как будете отмечать Рождество? Кто вообще собирается где? — Я дома, — сказал Йокубас. — У меня мама приехала и уже третий день готовит — А ты, Лукас? — спросила Аушра, поднимая глаза. Он чуть вздрогнул, будто только что понял, что к нему обращаются. — Ещё не решил, — ответил он тихо. — Всё зависит от… графика. — Ну, график у тебя простой, — Йокубас отпил кофе. — Спеть так, чтобы нас все запомнили, и потом пировать как рок-звёзды. — Ты только не перепей, — заметила Эмилия. — Помнишь прошлый раз? — Это была дегустация, а не перепой, — серьёзно сказал он. Аланас усмехнулся, но внутри его не отпускало. Он чувствовал, что Лукас отвечает не потому, что хочет участвовать в разговоре, а потому, что так надо. Слова выходили ровные, но пустые. Он склонился к нему ближе, стараясь, чтобы это выглядело как случайность: — Ты как? — спросил почти шёпотом. Лукас бросил короткий взгляд — глаза синие, уставшие, но в них горела решимость. — Лучше, — ответил он. — Знаете, что я сделал? — вдруг сказал Йокубас, откинувшись на спинку. — Уже всем в округе сообщил, что если не проголосуют за нас на Нацотборе, я лично обижусь. — Так и представила толпу фанатов, которых шантажирует Йокубас, — рассмеялась Эмилия. — А я серьёзно! Эмилия улыбнулась Лукасу, наклонившись: — Ты выглядишь лучше, правда. Будет круто, увидишь. Через час они вернулись в отель. Эмилия с Аушрой ушли гладить одежду и что‑то спорили о том, какие серьги подойдут к сценическому свету. Йокубас снова исчез в своём «медитационном логове», увешанный наушниками, как будто собирался сыграть битву с самим собой. А Лукас и Аланас оказались вдвоём. Коридор был тихим, пахло выстиранным бельём и чем‑то сладким из кухни, хотя обед уже давно закончился. В их номере царила полутьма: один абажур у кровати горел тёплым жёлтым светом, второй так и не включили. Лукас стоял у зеркала, застёгивал чёрную джинсовку. Под ней — простая, выцветшая от стирок футболка. На запястье блестел старый браслет — подарок фанатов ещё на одном из первых концертов. Пальцы его дрожали едва заметно, но он будто специально делал движения медленнее, чтобы этого не было видно. Лицо казалось спокойным, но Аланасу не нужно было быть гением, чтобы видеть: внутри Лукас держал целый ураган. — Давай быстрее, — сказал Аланас, нарочно слишком бодро. Его голос прозвучал чуть выше обычного, почти с надрывом, будто он старался перекричать собственные мысли. — Мы и так едва успеем. Лукас бросил на него короткий взгляд. — Успеем, — тихо сказал он, продолжая застёгивать пуговицы. Голос ровный, почти равнодушный, но за этой маской стояла такая же трещина, как и во взгляде. Аланас сел на край кровати. Под ним пружины тихо скрипнули, нарушая напряжённую тишину. Он смотрел на друга и ловил себя на мысли: Ты уже всё решил. Я вижу это в каждом твоём движении. В том, как ты держишь плечи, будто боишься рухнуть, если расслабишься хоть на секунду. Ты найдёшь её. Обязательно найдёшь. А я… просто буду рядом. Даже если это значит потерять. Всех блин вас потерять... — Ты как? — спросил он, но тише, без бодрости. В голосе — осторожность, как будто одно неловкое слово могло разбить хрупкий баланс. Лукас поднял глаза. Несколько секунд просто смотрел на Аланаса. В этих глазах было слишком много всего сразу — усталость, решимость, боль, какая‑то странная, рваная надежда. — Лучше, — наконец сказал он. Сделал паузу, провёл рукой по лицу, словно смывая с себя невидимую пыль. — Я после концерта прям её найду. Как бы то ни было. Аланас кивнул. Горло сжало так, что едва получилось сглотнуть. Господи, дай мне силы не сломаться рядом с ним. Я хочу, чтобы он её нашёл. Хочу, чтобы они снова были вместе. Но каждая его фраза — словно удар. Потому что я знаю: когда он будет с ней, для меня всё закончится. Но я не могу и не имею права хотеть другого. Он улыбнулся еле заметно, чтобы Лукас не увидел, как в глазах блеснуло напряжение. — Это правильно, — тихо сказал он. — Ты справишься. Лукас чуть кивнул и снова повернулся к зеркалу. Смотрел на своё отражение, словно пытался убедить его не дрогнуть, не показать, как сильно всё внутри горит. Аланас наклонился вперёд, опираясь локтями на колени. Сердце било так громко, что он почти слышал его в ушах. Клуб оказался в старом пространстве бывшего винзавода. Снаружи здание выглядело почти заброшенным: серый фасад, выщербленные ступени, тусклый свет ламп над входом. Но внутри — другой мир. Высокие потолки уходили ввысь, упираясь в переплетение металлических балок. Кирпичные стены сохранили шрамы прошлого — потёки краски, трещины, старые крюки, но всё это казалось не грязью, а частью задумки. Подсветка неоновых вывесок окрашивала пространство то в лиловый, то в тёплый красный. Воздух был насыщен запахом кофе и красного вина, смешанным с лёгким дымом ароматических свечей. Музыка играла тихо, едва слышным фоном, оставляя ощущение, будто клуб сам дышит. Прогон прошёл быстро, почти идеально, им хватило один раз сыграть песню. Йокубас в привычной манере ворчал про то, что ему «мешает светить в глаза», но уже через минуту отбивал чёткий ритм, и звук лёг ровно. Эмилия перебирала струны, кивала звукорежиссёру, поправляла регуляторы. Голос Лукаса с первого же аккорда пробил пространство: хрипловатый, собранный, и от этого живой. Аушра, стоявшая сбоку с блокнотом, смотрела на них с прищуром человека, который привык держать всё под контролем. Когда последнее Tavo стихло, она удовлетворённо кивнула. — Отлично, — сказала она, щёлкнув ручкой. — Всё сработало идеально. Оглядела каждого по очереди, чуть задержав взгляд на Лукасе. Он стоял с микрофоном в руке, будто не хотел отпускать его, пальцы крепко сжимали металлический корпус. — У нас сорок минут, может час — добавила Аушра. — Гримёрка за сценой. Там тепло, и наконец можно будет вдохнуть. Но, ребята… — она сделала паузу, глядя серьёзно, — не теряйте фокус. Сегодня — не просто концерт. Сегодня нас слушают так, что потом будут обсуждать. Йокубас скривил улыбку и, поправляя ремень от барабанного чехла, пробормотал: — Я всегда готов к тому, чтобы нас обсуждали. Главное — не забыть палочки. Эмилия закатила глаза и толкнула его плечом: — В этот раз не в суп, ладно? Лукас только усмехнулся краешком губ. Он молчал больше обычного, но это молчание чувствовалось не как пустота — а как напряжённый ток. Они пошли к гримёрке. За спиной оставался гул зала, запах вина, кофе, и тихое предвкушение, которое витало в воздухе, словно клуб сам ждал момента, когда начнется концерт. Лампы вокруг зеркал гримерки отбрасывали тёплый свет, в котором лица казались почти мягче, чем в реальности. В углу стоял диван с потертым бархатом, рядом — пара пуфов. Воздух был густ от запаха алкоголя, кофе и немного перегретого электричества. Эмилия сидела у зеркала, поправляя гитару и проверяя струны, чтобы звук был чистым. Йокубас нервно отбивал ритм пальцами по столу, будто барабаны уже стояли перед ним. Аушра листала список песен в блокноте, тихо бормоча что-то себе под нос, отмечая галочками нужные пункты. — Эй, — вдруг сказала Эмилия, глянув на Лукаса через зеркало, — хватит быть таким серьёзным. Ты нас всех пугаешь. Лукас чуть повернул голову. В отражении — бледное лицо с менее четкими, чем вчера, тенями под глазами. Он улыбнулся. — Просто думаю, — сказал он. — Думай потом, — вмешался Йокубас, хлопнув ладонью по столу. — Сейчас кайфуй. Я уже соскучился по концертам с Katarsis. Это наш вечер, чувак. Не похороны же. Лукас кивнул, но внутри всё было иначе. Юсте. Я должен. Я обязан. После этого концерта. Даже если придётся перевернуть весь город. Через примерно полчаса,Аланас, сидевший рядом, поднялся резко, словно от внезапного решения. — Сорри, я на минутку, — сказал он, стараясь звучать непринуждённо. — Куда? — удивилась Эмилия, приподняв бровь. — Уже же почти время! — В уборную, блин. Вернусь быстро, — коротко бросил Аланас и вышел, не задержав взгляда ни на ком. Лукас остался, глядя в телефон. Эмилия склонилась ближе: — Ты опять смурной. Ну честно, хватит. Мы споём — и всех порвём. Я в это верю. — Да, — тихо сказал он, — Спасибо, Эмилия. Снаружи уже слышался гул публики: смех, аплодисменты, голоса, звон стаканов. Воздух в гримёрке будто дрожал вместе с этими звуками. — Где Аланас? — пробормотал Йокубас спустя 20 минут, поднимаясь. — Что он там застрял? Может, у бара уже? — Уверена, что да, — фыркнула Эмилия, проверяя звук на педали. Дверь распахнулась. Аланас вошёл с натянутой улыбкой, волосы чуть растрёпаны, глаза будто блестели больше обычного. — Ну что, готовы? — спросил он, стараясь звучать бодро. — Ты где так долго? — поддел Йокубас. — Подпевал бармену? — Почти, — усмехнулся Аланас, опускаясь на диван. — Готовы разнести этот зал? Лукас кивнул, не отрывая взгляда от своего отражения. — Всегда. Даже если внутри я разваливаюсь на части. Зал гудел, словно сам дышал. Воздух был густым от ожидания, прожектора полосами света резали сцену. Лукас вышел к микрофону. Сердце било так, что ладони дрожали, но снаружи он стоял уверенно. Зал встретил их гулом и хлопками. Прожектора ударили в лицо, на секунду ослепив, и всё вокруг превратилось в море света и шума. Лукас сделал шаг вперёд, вдохнул и сказал: — Добрый вечер, друзья. Мы рады вас видеть. Аплодисменты и свист взорвались, публика встала, кто-то тянул руки вверх. Первые аккорды "Niekas" заполнили пространство, и зал качнулся в такт. Лукас пел уверенно, но внутри всё ещё держал холод, который никак не отпускал после вчерашнего. Следом — "Ji netikra", под которую Йокубас, улыбаясь, чуть ли не подпрыгивал за барабанами. Аланас тянул свои бэки, и публика уже подпевала припев. Атмосфера становилась всё плотнее, жарче, будто клуб сам наполнялся их музыкой. Эмилия улыбалась, качая головой в такт. Катились волны аплодисментов, вспыхивали экраны телефонов. — Отлично! — крикнул Лукас, — Давайте громче, Каунас! Они сыграли ещё несколько, не обошлось без "Paradau tave" и "Vasara galvoj minoras", потом вышедшую в этом месяце "Dingo" — с долгим, почти медитативным вступлением. Лукас вёл голос, будто разговаривал с каждым из зала лично Они сыграли ещё одну — чуть спокойнее, но с мощным финалом. Люди танцевали, некоторые уже снимали сторис, выкрикивая «Katarsis!». Лукас вытер лоб, взглянул на Аланаса. Тот улыбнулся, чуть напряжённо, но ободряюще. И тогда Лукас сделал шаг к микрофону снова. — Друзья, — начал он. Голос дрожал от напряжения, но был уверенным. — Сегодня для нас особенный вечер. Возможно, некоторые из вас уже знают… Katarsis идёт на национальный отбор. Зал взорвался. Кто-то закричал, кто-то засвистел, телефоны вспыхнули светом. Лукас поднял руку, призывая к тишине. — Сегодня мы хотим впервые исполнить песню, с которой собираемся представлять Литву на Евровидении. В этот момент прожекторы, почти все время ослепляющие ребят сместились. Свет ударил не ему в лицо, а разлился по залу. Лукас моргнул — и мир оборвался. Чуть склонившая голову фигура. Знакомое движение. Она поправила волосы точно так, как всегда делала, когда нервничала. Он знал этот жест. Знал его, как аккорд, который мог сыграть с закрытыми глазами. Сердце ухнуло вниз, так резко, что дыхание перехватило. На секунду он не слышал ничего — ни гул зала, ни дыхание музыкантов за спиной. Только этот цвет. Этот силуэт. Он сжал микрофон крепче. — Эта песня… очень важна для нас, — сказал он. Голос дрогнул, но никто, кроме самых внимательных, этого не заметил. — Надеюсь, она понравится. Надеюсь… твои эмоции будут с нами. Ačiū Кто-то в зале усмехнулся, подумав, что это оговорка. Но Аланас, стоявший рядом, сразу понял — это не случайность. Лукас сказал твои, будто знал, что она здесь. И когда зазвучали первые аккорды, Лукас запел так, будто в зале был только один человек. Их взгляды встретились всего на миг — но этого хватило, чтобы весь мир вокруг перестал существовать.