Глава 4

Восемь часов. Не сна. Забвения. Тяжелого, липкого, похожего на утопление забытья, в котором сознание тонуло, цепляясь за обрывки кошмаров, чтобы не опуститься на самое дно, где ждала память. Память о рыке за дверью, о коротком визге Зип. После вылазки в столовую, после той первой, безумной победы, подкрепленной едой и водой, класс рухнул. Они спали там, где их застало истощение — на стульях, под партами, на холодной плитке, прислонившись к стенам. Сон не принес отдыха. Он был просто временной отключкой от реальности, которая, при пробуждении, наваливалась с новой, тошной силой. Энгель проснулся от собственного сердцебиения. Маленький моторчик в его груди стучал неровно, с перебоями, как будто на него капала вода. Предрассветный свет, грязно-серый и безжизненный, пробивался сквозь нарисованные окна, выхватывая из темноты знакомые, но искаженные контуры: горбом лежащего под партой Эдварда, бледное лицо Клэр, прижавшейся к коленям, застывшую в сидячей позе фигуру Оливера — его голова упала на грудь, а пальцы все еще судорожно сжимали пустой пакет от сока, будто это было оружие. Энгель медленно поднялся, чувствуя, как каждое его сочленение скрипит от напряжения и неудобной позы. Он подошел к доске. Меловая пыль висела в воздухе. На темной поверхности кто-то в приступе отчаяния нацарапал «МАМА», другой — «НЕНАВИЖУ», третий просто вывел бессмысленную спираль, уходящую в никуда. Это был крик их душ, запечатленный на школьном атрибуте порядка. Именно это зрелище — хаос, зафиксированный на доске, — стало последней каплей. Голод был временно усмирен. Но голод по структуре, по правилам, по хоть какому-то намеку на контроль над ситуацией, пылал в нем ярче. Без порядка они были просто стаей напуганных животных, обреченных на вымирание. Он видел, как за эти часы апатия начала разъедать их волю. Так нельзя. Он нашел в рюкзаке тетрадный листок в клетку и короткий, почти истертый карандаш. Инструменты ученика. Теперь они должны были стать инструментами выживания. Друзья, — его голос прозвучал негромко, но с такой металлической твердостью, что несколько спящих вздрогнули и открыли глаза. Он не кричал. Крик был принадлежностью старого мира. — Послушайте. Один за другим, они поднимали на него головы. В их взглядах не было интереса. Была усталость, пустота. То, что происходит снаружи... это гребаный апокалипсис. Отрицать это бессмысленно, — Энгель говорил четко, отсекая каждое слово. — Мы можем сидеть здесь и ждать, пока кончится еда, вода, а потом... пока они не найдут нас. Или пока мы сами не сойдем с ума или погибнем от голода. Он сделал паузу, дав тяжелым словам осесть. Либо мы делаем эту чертову школу нашей. Нашей крепостью. Нашим домом. Чтобы выжить. А чтобы это сделать, нам нужны правила. Не школьные. А наши. Правила! Он повернулся к доске, стер ладонью часть детских надписей, обнажив черное пространство. Звук был грубым, резким. Затем он приложил листок и начал писать. Карандаш скрипел, оставляя не идеальные ровные линии, а угловатые, с нажимом, буквы. Это были не слова, а зарубки на скале их нового бытия. 1. АБСОЛЮТНАЯ ТИШИНА — ЗАЛОГ УСПЕХА. Крик, истерика, громкий спор = приманка для монстров. Успокаивать шепотом. Плакать беззвучно. 2. ДЕНЬ — НАШЕ ВРЕМЯ. Солнце ослабляет или отпугивает их. Любое перемещение за пределы кабинета — ТОЛЬКО при ясном дневном свете. С наступлением сумерек — все внутри. Двери на замке, забаррикадированы. Окна забаррикадированы. 3. РЕСУРСЫ. Вся еда, вода, медикаменты, найденные материалы сдаются для общего учета и РАВНОГО распределения. Утаивание = воровство у всех. Воровство = изгнание. 4. БДИТЕЛЬНОСТЬ. Устанавливаются круглосуточные дежурства у двери и окон (днем — наблюдатели, ночью — слухачи). Смена каждые два часа. Заснул на посту — подвел всех. 5. ОРУЖИЕ. Каждый, кто способен, обязан иметь при себе предмет для обороны (палка, заточенная ручка, самодельный щит). Безоружный — мертвец. 7. СТРАТЕГИЯ И ПОВСЕДНЕВНОСТЬ. Координация действий, планирование вылазок, окончательное слово в спорах о распределении задач — за ЭНГЕЛЕМ. Он вывел нас за едой. Он предложил структуру. Доверие должно быть подкреплено делами. Он закончил, отступил на шаг. Его руки дрожали, но не от страха, а от выплеснутого в эти строки напряжения. Он нашел на полу маленький магнит в форме красного яблока — насмешливый символ знаний и здоровья. Теперь это была печать на их уставе. Он прикрепил листок к доске. Белое на черном. Приказ на хаосе. Молчание длилось долго. Потом они начали подходить. Медленно, нерешительно, как зомби. Кевин, тихий паренек с круглыми очками, всегда живший в мире учебников, подошел первым. Его глаза, увеличинные линзами, пробежали по строчкам. На его лице появилось странное выражение — не страха, а... признательности. Как будто он увидел в этом хаосе внезапно проявившуюся формулу. Ого, — прошептал он, и в его голосе звучал почти восторг первооткрывателя. — Демократия... но с исполнительной вертикалью. Рациональное решение. Энгель лишь кивнул ему, коротко и деловито. Его взгляд уже искал другую реакцию. Самую важную. Оливер стоял у окна, спиной к комнате, словно наблюдая за серым рассветом. Его плечи были напряжены. Он не сразу повернулся. Когда это произошло, его лицо было каменной маской. Он медленно подошел к доске, его глаза скользнули по тексту. Они задержались на последнем пункте. На его имени. «ЭНГЕЛЬ». Маска дала трещину. В уголке его рта дернулась презрительная усмешка. А мне кажется,— его голос был низким, шипящим, как пар из-под крышки, — что мы ВСЕ должны быть главными тут. Комитет. Совет. А не один... — он сделал паузу, подбирая слово, — один выскочка с перьями! Энгель почувствовал, как по его спине разливается знакомый, едкий жар. Он повернулся к Оливеру, и пространство между ними сжалось, зарядившись статикой предгрозья. Выскочка, который накормил тебя, — тихо сказал Энгель. — Который предложил план, пока ты кусал кулаки. В кризис нет времени на дискуссии, Оливер. Нужен один голос. Одно решение. Одно решение, как с Зип? — выпалил Оливер, и его глаза вспыхнули голым, неспрятанным страданием. Он сделал шаг вперед. — Жребий? Это твое «одно решение»? Кого следующего выкинем на съедение, а? Может, тоже проголосуем? Это был удар ниже пояса. Энгель побледнел. Вина, которую он старался задавить логикой и действием, поднялась комом в горле. Он тоже шагнул навстречу. Их лбы почти соприкасались. Ты хочешь поговорить о Зип?— прошептал Энгель так, чтобы слышал только Оливер. — Ты и твоя банда травили ее годами. А теперь она твоя священная жертва? Не делай из нее знамя для своего бунта. Она умерла, потому что мы её выгнали наружу. А мы пытаемся не последовать за ней. — ПРЕКРАТИТЕ! ОБА! — Голос Клэр врезался в их противостояние, тонкий, но пронзительный, как стекло. Она вклинилась между ними, ее маленькие руки уперлись им в груди. Ее лицо было искажено не страхом, а отчаянием. — Вы что, с ума сошли? Сейчас?! — ее голос сорвался. Она посмотрела на Оливера с немым укором, а потом, инстинктивно, потянулась к Энгелю, обхватив его руку. Не романтический жест. Жест удержания. Спасения от самого себя. Этот жест стал для Оливера последней каплей. Его взгляд, полный ярости, упал на Клэр, и в нем вспыхнуло старое, глумливое презрение. — Да я лучше Энгеля слушаться буду, чем ТЕБЯ, КЛЭР! — он выплюнул ее имя, как оскорбление. — Сидишь тут, трясешься, как мыльный пузырь(на фразе «Мыльный пузырь» все посмотрели на Баббл, которая буквально была из мыла), а теперь лезешь разнимать мужиков? Заткнись и не мешай! — ХВАТИТ ССОРИТЬСЯ, БЛЯТЬ! —Громовой раскат голоса Эдварда заставил всех вздрогнуть. Он поднялся во весь свой рост, его тень накрыла и Энгеля, и Оливера. На его лице не было и тени обычной глумливой усмешки. Была свирепая, животная ярость, смешанная с таким страхом, что он перехлестывал через край. Он подошел так близко, что Энгель почувствовал его дыхание. Если ВЫ ОБА, два долбоёба, не прекратите ЭТОТ ЦИРК, — Эдвард шипел, слюнявя слова, его палец тыкал то в одного, то в другого, — то рано или поздно эти уродливые ебальники за стеной УСЛЫШАТ! И нам всем — полная, окончательная ХАНА! Или вы тут друг друга перемочите, и мы будем сидеть в луже вашей крови, пока они придут на запах! ПРЕКРАТИТЕ! СЕЙЧАС ЖЕ! Он встал прямо перед Оливером, и его голос внезапно сломался, стал грубее, глубже, странно-взрослым. — Оливер. Брат. Слушай меня. Я всё понимаю. Зип. Она... она была одной из нас. Она наша старая подруга.. И её нет. И больно. И хочется всё разнести к хуям. Но она не вернётся. Ни от того, что ты здесь Энгелю челюсть сломаешь, ни от того, что устроишь революцию. Эдвард обвел взглядом класс. Все замерли, затаив дыхание, наблюдая за крахом своей старой иерархии. — Нам всем хочется орать. Нам всем хочется, чтобы это был сон. Но это не сон. Это лужа говнища, в котором мы тонем. И если мы не перестанем барахтаться каждый в свою сторону, мы утянем друг друга на дно. Выживание. Понимаешь? Просто... чёртово выживание. День за днём. Час за часом. Чтобы потом... я не знаю, чтобы потом. Но чтобы БЫЛО это «потом»! Тишина после его слов была оглушительной. Оливер стоял, сжав кулаки, его дыхание было шумным, неровным. Он оглянулся. Увидел не своих «солдат», а испуганных детей. Увидел Кевина, прячущего за очками растерянность. Увидел, как все смотрят на него не со страхом перед хулиганом, а с жалостью. И в этом взгляде было самое страшное — он стал ненужным. Его бунт, его боль никому не были нужны в этой новой, жестокой жизни. Вся его напускная гордыня рухнула. Он не опустил голову. Он просто... выдохнул. И в этом выдохе ушла вся злоба, осталась лишь бесконечная усталость и горечь. Медленно, будто против огромного сопротивления, он сделал шаг к Энгелю. Он протянул руку. Не для примирения. Для капитуляции. Для заключения пакта, основанного не на уважении, а на признании общего врага и общей хрупкости. Энгель смотрел на эту руку. На царапины, на напряженные сухожилия. Он видел в этом не победу, а тяжелую необходимость. Он медленно поднял свою руку. Их пальцы соприкоснулись - холодные. Потом сжались в пожатии, которое не было ни дружеским, ни теплым. Это было скрепление договора. Они кивнули друг другу. Один раз. Без улыбок. И в этот самый миг, когда хрупкое равновесие, казалось, установилось, снаружи ворвался звук. Не одиночный рык. А целая какофония. Низкое, перекатывающееся урчание, переходящее в визгливый лай, скрежет когтей по полу — несколько голосов, несколько существ. И поверх, сквозь этот жуткий хор, пробивался новый звук. Топот. Бешеный, сбивчивый, человеческий бег. Он несся по коридору на их этаже, спотыкаясь, ударяясь о стены. В нем была паника последнего шанса. В классе движение замерло. Клэр вцепилась в руку Энгеля так, что ему стало больно. Те, кто сидел в углах, вжались в стены, закрывая уши и головы, пытаясь стать невидимыми. Те, кто стоял, застыли в леденящих позах, глаза выхватывали из полумрака друг друга, полные немого ужаса. Энгель резко вырвал руку. Все его существо сжалось в пружину. Он метнулся к своей дубине — той самой, надежной, отломанной ножке стула. Дерево легло в его ладонь как продолжение кости. Он шагнул к двери, встав в пол-оборота, заслоняя собой Клэр и пространство перед ней. Оливер, забыв про секундную капитуляцию, мгновенно преобразился. Его тело стало собранным, готовым к прыжку, глаза сузились до щелочек, сканируя дверь. Он поднял свою дубину, приняв боевую стойку рядом с Энгелем. Бывшие враги стояли плечом к плечу, спиной к своим. Топот приближался. Теперь были слышны сдавленные всхлипы, отчаянное, хриплое дыхание. Человеческое. И за ним, словно тень, — скользящий, множественный скрежет когтей и тот самый жуткий, узнаваемый рык, от которого стыла кровь. Мысли метались в голове Энгеля, как перепуганные птицы. Кто? Учитель? Другой класс? И тут,из самых темных глубин памяти, выплыл образ. Девичий крик, оборвавшийся в темноте. Неужели... она выжила? Зип? Надежда, острая и ядовитая, ударила в сердце. Но вместе с ней пришел и леденящий страх. А если это она... то что гонится за ней по пятам? В кабинете не дышали. Энгель стоял, не двигаясь, сжимая дубину. Его взгляд встретился с взглядом Оливера. Ни злобы, ни споров, ни обид. Только общее, бездонное понимание. Их перемирие было скреплено не рукопожатием. А крикам , того - «бежащего». Вдруг, кто-то просто зашел проведать школу. А если учитель или ученик.. А если, а если это... Зип?