Глава 5

Звук щелчка замка был самым громким звуком в ее жизни. Громче, чем крики в коридорах, громче, чем рык. Он прозвучал прямо у нее за спиной, в полутора сантиметрах от затылка, и навсегда разделил мир на «до» и «после». «До» — это тепло, свет, голоса, пусть даже злые и насмешливые. «После» — ледяная, густая, шелковистая темнота, обволакивающая ее со всех сторон, и тишина, в которой звенели ее собственные перепуганные уши. Она упала. Не от толчка — от того, что ноги просто перестали ее держать. Колени ударились о холодный линолеум, ладони поскользнулись на пыльной поверхности. Она мгновенно вскочила, как на пружине, и бросилась к двери. Руки, привыкшие ловко хватать чужие телефоны или больно щипать за бока одноклассников, теперь судорожно впились в деревянную панель. Она нащупала ручку. Потянула. Ничего. Толкнула. Ничего. Она дернула ее снова, изо всех сил, издав хриплый, нечеловеческий звук. Ручка не поддавалась. Она была заперта. Их заперли. ЕЕ заперли. Откройте! — ее первый крик был больше похож на сиплый выдох. Потом голос нашел себя. — ОТКРОЙТЕ! ВЫ ЧТО, С УМА СОШЛИ?! ОЛИВЕР! ЭДВАРД! — Она била кулаками в дверь. Не стучала — била, отчаянно, с той силой, что рождается на грани животного ужаса. Каждый удар отдавался глухим гулом в пустом коридоре и жгучей болью в ее костяшках. — НЕТ! НЕ НАДО! Я БОЛЬШЕ НЕ БУДУ! ПРОСТИТЕ! ВСЕ, ЧТО УГОДНО! Из-за двери доносился приглушенный гул — голоса, шорохи, может, чьи-то шаги. Никто не отвечал. Никто не повернул ключ. Сквозь щель под дверью пробивалась тонкая полоска тусклого, такого родного и такого предательского света. Она припала к щели, пытаясь увидеть хоть что-то, крича в нее, умоляя. Потом свет в щели дрогнул — кто-то прошел мимо двери внутри, отбрасывая тень. Она закричала снова. Тень не остановилась. И тут ее накрыло. Не просто страх. Прозрение. Всем было все равно... Они вздохнули с облегчением, вытолкнув проблему за дверь. Проблему. Оливер и Эдвард попытались, да. Но даже они не смогли, не сумели пробить эту стену коллективного, трусливого решения. Их было двое против всех. Стук ее кулаков затих. Сначала стал тише, превратившись в беспомощное похлопывание, потом и вовсе прекратился. Силы покинули ее. Она медленно сползла по двери на пол, обхватив колени руками. Одежда теперь была просто грязным пятном в темноте. Она прижалась лбом к коленям, и ее тело сотрясла первая, беззвучная судорога отчаяния. Потом пошли слезы. Горячие, соленые, бесконечные. Они текли по ее щекам, капали на колени, на пыльный пол. Она не рыдала. Она тихо, монотонно выла, трясясь всем телом. Весь ее нарочитый цинизм, вся броня из насмешек и злобы рассыпалась в прах, оставив дрожащую от ужаса шестнадцатилетнюю девочку. Она не знала, сколько просидела так. Время в темноте текло иначе. Каждая секунда была похожа на вечность, наполненную лишь шуршанием ее собственного дыхания и стуком сердца в висках. И тогда она его услышала. Сначала это было едва уловимое изменение в атмосфере. Не звук, а ощущение. Воздух сдвинулся. Потом послышалось дыхание. Но не человеческое. Оно было… мокрым. Глубоким, с булькающим подтекстом, как будто дышало существо с легкими, полными густой жидкости. В нем был свист на вдохе и низкий, грудной гул на выдохе. И пахло. Пахло озоном после грозы, смешанным со сладковатым запахом гниющей плоти и чем-то металлическим, как ржавые гвозди. Зип медленно, будто против неимоверной силы, подняла голову. Слезы застилали ей взгляд, превращая темноту в размытое марево. Она протерла глаза кулаком, оставляя на лице грязные разводы. Оно стояло в десяти метрах от нее. Вернее, не стояло. Оно было частью темноты, которая вдруг обрела форму. Сначала она различила только лицо. Оно висело в воздухе, будто отрубленное, но снизу, из темноты, тянулась массивная, неясная тень туловища. Лицо. Оно когда-то было человеческим. Теперь это была глиняная маска, слепленная безумцем. Кожа, вернее то, что ее заменяло, была цвета застывшего пепла, покрыта сетью темных, впалых трещин, как высохшая грязь. На месте глаз — две глубокие, мокрые впадины. И в глубине каждой, в самом центре, горела крошечная, ярко-белая точка. Они не светили, а скорее впитывали в себя весь окружающий свет, создавая жуткое ощущение пустоты, уставленной двумя булавочными головками абсолютного нуля. Эти точки смотрели на нее. Не мигая. Не двигаясь. А ниже глаз была улыбка. Широкая и длинная, неестественно растянутая, доходящая почти до мочок того, что осталось от ушей. Губы были тонкими, темными, оттянутыми в оскале, обнажавшим зубы. Их было слишком много. Они росли в несколько рядов, мелкие, острые, как у пираньи, и загнутые назад, как у морского угря. Они были цвета старой слоновой кости, и на некоторых виднелись темные сколы. Эта улыбка не выражала ни веселья, ни злобы. Она была просто фактом. Анатомической деталью пасти. Существо чуть наклонило голову набок, с птичьим, любопытствующим жестом. Белые точки-зрачки скользнули по ней сверху вниз. Зип замерла. Весь ее организм, каждая клетка, кричала, чтобы она бежала, но ее парализовало. Она просто смотрела в эту пустоту с белыми булавками, и ее разум цеплялся за абсурдную мысль: оно пытается понять, что я такое. Монстр медленно, почти невесомо, выдвинул из темноты что-то. Не руку. Длинный, тонкий, похожий на хлыст отросток цвета вулканической породы, покрытый бугорками и кольцевыми утолщениями. Кончик отростка был раздвоен, как щупальце. Он нежно, почти аккуратно, толкнул что-то массивное, лежавшее в тени. По полу, с мягким шуршащим звуком, к ее ногам выскользнуло тело. Зип вздрогнула, отползла на полметра, прижавшись спиной к двери. Ее глаза, привыкшие к темноте, начали различать детали. Юбка. Длинное, строгое, черное платье. Искалеченное, порванное, но узнаваемое. Мисс Эмили. Учительница лежала на боку, в неестественной, скрюченной позе. Ее прическа была растрепана, и пряди волос слиплись в темные, засохшие комки на щеке. Одна рука была вывернута в суставе так, что ладонь смотрела вверх, пальцы были сломаны и торчали в разные стороны. Но самое ужасное было ее лицо. Оно было обращено к Зип. Холодные, ледяные глаза, когда-то нарисованные с таким презрением, теперь были пусты. Буквально. Глазниц не было — лишь два аккуратных, влажных отверстия, из которых сочилась темная, как чернила, жидкость, залившая половину лица и впитавшаяся в кожу. Ее тонкий, алый рот, всегда поджатый, теперь был растянут в безмолвном крике, и Зип увидела, что у нее тоже не хватало нескольких зубов. Зип издала звук, среднее между икотой и стоном. Она зажмурилась, отвернулась, тряся головой. Нет нет нет нет. Это не может быть здесь. Это не может быть правдой. Ощущение пристального взгляда не исчезло. Она открыла глаза. Монстр все так же смотрел на нее своей безликой маской. Казалось, он ждал реакции. И эта — не подошла. Из темноты за его спиной что-то шевельнулось. Не одно щупальце, а несколько. Они метнулись вперед, обхватили тело мисс Эмили с мерзким, чавкающим звуком впивающихся в плоть и резко, одним рывком, отшвырнули его назад, в пучину коридора. Тело исчезло со свистящим звуком. Зип не успела осмыслить это. Потому что из той же темноты, плавно, как марионетка на невидимых нитях, выплыло другое тело. Оно упало на пол перед ней с глухим, мокрым шлепком. И мир для Зип остановился. Тело. Оно было изодрано в клочья, пропитано чем-то темным и липким. Но Зип узнала его мгновенно. Она медленно, с леденящим ужасом, подняла взгляд выше, к лицу. Это была мисс Тавель. Ее мама. Звук, который вырвался изо рта Зип, не был ни криком, ни плачем. Это был хриплый, надрывный вой, звук рвущейся души. Она поползла вперед, не в силах встать, ее пальцы впились в линолеум. Тело лежало на спине, но неестественно выгнутое, будто позвоночник был переломан в нескольких местах. Из-под него, начинаясь где-то в глубине коридора, тянулся широкий, блестящий след. Не крови в привычном понимании. Темно-бордовая, почти черная, густая субстанция, больше похожая на смесь чернил и смолы. Она еще не успела засохнуть. След был свежим. Ее убили недавно. Возможно, минуты назад. Прямо здесь, в этой школе, пока она, Зип, сидела в безопасности в кабинете. Голова была откинута назад. То, что осталось от головы. Череп с правой стороны был проломлен, вмятина была глубокой, и из нее, как из раздавленного перезрелого плода, вытекала та же черная субстанция, смешанная с клочьями чего-то волокнистого, похожего на массу из плоти. Волосы были растрепаны и склеены этой жижей. Глаз… глаз не было. Только две аккуратные, пустые, мокрые впадины, идентичные тем, что были у мисс Эмили. Рот был открыт в немом крике. В нем торчали осколки клуков — несколько передних клыков были выбиты, оставив после себя рваные, темные дыры. И из этого рта, наружу, высовывалось… нечто. Это была рука. Она торчала из горла мисс Тавель, будто пытаясь пробиться изнутри наружу, ее пальцы были скрючены в последней судороге. Но самое чудовищное, что заставило Зип остановить дыхание, был живот. Он был вспорот. Длинный, неровный разрез шел от грудины до таза. Края раны были зазубрены, вывернуты наружу. А из разреза, наружу, вываливались кишки. Не настоящие, конечно. Но в их бумажном мире это были сложенные, скрученные в жгуты листы пергамента, испещренные каллиграфическим почерком — конспекты, стихи, правила грамматики, которые мисс Тавель так любила. Теперь они были выдраны наружу, испачканы чернильной «кровью», разорваны. И от этого зрелища, от этого кощунственного надругательства над самым святым, что Зип знала — над трудом, памятью и телом ее матери, — исходил запах. Сладковатый, приторный запах портящейся плоти, смешанный с резким химическим запахом школьных чернил и чем-то невыразимо гнилостным, что шел изнутри, из той тьмы, что породила монстра. Зип перестала дышать. Ее разум, не выдерживая увиденного, начал отключаться. Перед глазами поплыли черные пятна. Но монстр не дал ей потерять сознание. Из темноты метнулось то самое щупальце. Оно обвило ее талию, и прикосновение было ледяным и шершавым, как наждачная бумага, смоченная в слизи. Отростки впились в ткань ее одежды, в кожу под ней. Боль, острая и унизительная, вернула ее к реальности. Щупальце рвануло. Ее оторвали от пола. Она зависла в воздухе, болтая ногами. Крик, наконец, вырвался наружу — длинный, пронзительный, полный такого чистого ужаса, что, казалось, мог разбить стекла. — МАМА! — завопила она, протягивая руки к неподвижному, изуродованному телу на полу. — ОТПУСТИ! ОТПУСТИ МЕНЯ! Монстр, не меняя выражения своей жуткой маски, начал отползать в темноту, волоча за собой Зип. Другим щупальцем он так же цепко обхватил тело мисс Тавель и потащил его за собой. Зип билась, вырывалась, царапала шершавую кожу щупальца когтями. Она ничего не могла им сделать, но отчаянные движения заставили хватку на мгновение ослабнуть. Она рванулась изо всех сил, почувствовав, как ткань на ее плече с треском расходится. Клочок этой ткани остался в щупальце. А она, потеряв равновесие, рухнула на пол, больно ударившись коленом и локтем. На секунду воцарилась тишина. Монстр замер, его белые точки-глаза перевелись с клочка ткани на саму Зип. В них, казалось, мелькнуло что-то… недоумение. А потом — вспышка холодной, безэмоциональной ярости. Он издал рык. Не тот, что был раньше. Это был низкий, вибрационный гул, исходящий из самой его груди, который заставил задрожать стены. Звук был настолько плотным, что Зип почувствовала его грудной клеткой. Оно бросило тело мисс Тавель, которое откатилось в сторону, и ринулся к ней. Инстинкт выживания, заглушив на миг горе и ужас, сжал ее в тугую пружину. Она оттолкнулась от пола, спотыкаясь, и побежала. Не оглядываясь. Просто вперед, в черную пасть коридора, подальше от этого места, от этого образа, от этого рыка. Ее сапоги на низком каблуке громко цокали по линолеуму, эхо разносилось по пустым залам. За ней понесся грохот — монстр не бежал, он двигался стремительными, тяжелыми рывками, и звук его движения был похож на падение мебели. Рык не прекращался, он нарастал, сливаясь со свистом щупалец, рассекавших воздух у нее за спиной. Зип мчалась, слепо сворачивая за углы, вбегая в какие-то ниши. Она чувствовала, как за ее спиной щупальце чиркает по стене, оставляя длинную царапину. Она влетела в тупик — мертвый коридор с запертыми дверями. Развернулась. Тень монстра уже заполняла проход. Она, не раздумывая, рванула на себя первую попавшуюся ручку. Дверь поддалась. Она ввалилась внутрь и захлопнула ее за собой, прислонившись спиной. Это был какой-то кабинет. Полная темнота. И холод. Не просто отсутствие тепла. Активный, пронизывающий холод, исходящий изнутри комнаты. И в этой темноте что-то шевельнулось. Медленно, лениво. Послышалось шуршание, будто кто-то переворачивает страницы гигантской книги. Только холод и движение во тьме. Рык за дверью стал яростнее. Монстр начал биться в дверь. Дерево затрещало. Зип отпрыгнула от двери, ее глаза метались по полу, ища хоть что-то, хоть какую-то надежду. И она увидела. У стены, рядом с разбитым стеклом витрины, валялась зажигалка. Обычная, пластиковая, с полустершимся рисунком. Чья-то потеряшка. Дверь снаружи затряслась от мощного удара. Зип рванулась, схватила зажигалку. Ее пальцы нащупали колесико. Она чиркнула. Маленькое, дрожащее желтое пламя осветило крошечный кусочек мира. Ее окровавленные руки. И… тень на противоположной стене. Тень, которая была не ее. Она была выше, тоньше, и у нее было слишком много изгибающихся, щупальцеобразных конечностей. В кабинете было нечто. И оно проснулось от света. Раздался новый рык — не снаружи, а изнутри. Хриплый, многослойный. Зип, не гася зажигалку, выскочила обратно в коридор как раз в тот момент, когда дверь с грохотом вылетела с петель, и первое чудовище ворвалось внутрь. Она проскочила буквально в сантиметрах от его щупальца, чувствуя ледяное дуновение, идущее от него. Она не оглядывалась. Она бежала, прижимая к груди горящую зажигалку — свой крошечный, ничтожный, единственный свет в бесконечной тьме. Звуки ярости и, возможно, столкновения двух монстров, донеслись до нее из кабинета, но скоро затихли вдали. Она бежала, пока в легких не стало жечь, пока ноги не стали ватными. Потом шла, спотыкаясь, прижимая ладонь к разорванному плечу, откуда сочилась теплая, липкая субстанция — ее кровь. Она шла по коридорам, ставшим лабиринтом кошмара. Ее слезы давно высохли. Осталась только пустота, пронзенная лезвием боли от увиденного, и животный, неумолимый инстинкт: Двигаться. Скрываться. Жить. Она была одна. Преданная, брошенная, искалеченная. Но живая. А в кармане ее порванного платья лежала зажигалка — крошечное семя огня в царстве холодной, зубастой тьмы. И это семя было ее единственным оружием. И единственной надеждой. Её сердце колотилось так, будто бумажный моторчик внутри грудной клетки вот-вот разорвёт все свои шестерёнки и вырвется наружу. Рык позади был уже не просто звуком — он был физическим давлением, волной гнилостного воздуха, бьющей в спину. Шум собственного бега глушил всё, кроме одного: тяжёлого, влажного топота, который настигал её с пугающей, неумолимой скоростью. Коридор расплывался в глазах от слёз и паники. Справа — гладкая стена. Слева — бесконечная череда одинаковых тёмных дверей, за которыми могло скрываться что угодно. Она метнулась к одной, дёрнула ручку — заперто. К другой — та же история. Отчаяние сжимало горло ледяной рукой. Она уже почти чувствовала на затылке ледяное дуновение, слышала свист рассекающего воздух щупальца. И тогда, в конце коридора, она увидела её: дверь, приоткрытую на волосок. Не было времени думать, нет ли там ловушки. Времени не было вообще. Последние пять метров она преодолела в отчаянном прыжке, оттолкнувшись ногой от стены, как спринтер от барьера. Её плечо с силой ударило в деревянную панель. Дверь с грохотом распахнулась, ударившись о стену внутри с таким звуком, будто лопнула гигантская растяжка. Она влетела в помещение, кувыркнувшись через порог, и её тело больно шлёпнулось о холодный линолеум. Не вставая, она оттолкнулась ногами, развернулась на спине и, увидев в проёме на мгновение мелькнувшую тёмную, многосоставную тень, изо всех сил ударила пяткой сапога по краю двери. Дверь захлопнулась с оглушительным, финальным БА-БАМ!, который эхом прокатился по всему зданию. В тот же миг в неё с противоположной стороны врезалось что-то тяжёлое и упругое. Дерево затрещало, но выдержало. Ручка с её стороны дёрнулась, провернулась на несколько градусов, но замок, к её невероятному, счастливому ужасу, щёлкнул. Она была не просто закрыта. Она была заперта. Случайно. Чудом. На секунду воцарилась тишина. Снаружи послышалось тихое, задумчивое шипение, царапанье когтя по дереву. Потом шаги — медленные, тяжёлые — отдалялись. Казалось, монстр отступил. Или затаился. Зип лежала на полу, не в силах пошевелиться. Воздух ворвался в её лёгкие одним долгим, сдавленным, хриплым звуком — не вздох облегчения, а скорее стон, вырвавшийся из самой глубины. Слёзы снова потекли по её грязным щекам, но теперь это были слёзы чистой, животной слабости. Она выжила. Ещё на пять минут. Ещё на одну закрытую дверь. Дрожащими руками, больше на ощупь, чем по зрению, она нашла в кармане зажигалку. Пластик был тёплым от её тела. Ей нужно было увидеть. Увидеть, где она, есть ли второй выход, что её окружает. Мысль о том, чтобы оставаться в полной темноте, была невыносима. Тьма теперь была населена. Она приподнялась на локте, сжала зажигалку в ладони, прикрыв пальцами, чтобы свет был минимальным, и чиркнула. Колесико лязгнуло. Вспыхнуло крошечное, жёлтое, дрожащее пламя. Оно осветило её окровавленные ладони, клочья ткани на плече, пыльный пол. Она подняла зажигалку выше, пытаясь разглядеть комнату. Кабинет? Кладовая? Стеллажи с какими-то коробками угадывались вдалеке. И тогда, рефлекторно отводя руку с огнём чуть назад, чтобы свет упал на пространство прямо перед ней, она его увидела. Не в метре. Не в полуметре. Прямо перед её лицом, на расстоянии вытянутой руки. Лицо. Оно висело в воздухе, не принадлежа никакому телу, которое можно было бы разглядеть в крошечном круге света. Оно было огромным, бледным, как страница старого пергамента, испещрённой тенями от прыгающего пламени. И оно улыбалось. Это была та оскаленная, полная зубов гримаса. Это была… улыбка смерти. Широкая, неестественно растянутая, доходящая до самых краёв лица. Губы были тонкими, тёмными, будто нарисованными одним безотрывным движением каллиграфического пера. А за ними — зубы. Не игольчатый частокол, а длинные, острые, хищные клыки, залитые тёмной, ещё свежей, липкой субстанцией. Она капала с кончиков, оставляя на нижней губе блестящие, чёрные подтёки. Этот монстр недавно ел. И трапеза явно была обильной. Но самое ужасное были глаза. Они смотрели прямо на неё. Не пустые глазницы с белыми точками. Нет. В этом лице были глаза. Большие, миндалевидные, с чёткими веками и ресницами. И в них горели зрачки. Белые. Сияющие, как две крошечные холодные звезды, вваренные в чёрную, бездонную гладь глазного яблока. Они не отражали пламя зажигалки. Они сами были источником света, тусклого, призрачного, впитывающего в себя все другие оттенки, оставляя только монохромный ужас. Это лицо не выражало ярости, голода или любопытства. Оно выражало… узнавание. И наслаждение. Наслаждение от её страха, от её внезапного появления, от того, что она, такая маленькая, окровавленная и глупая, сама прибежала прямо к нему в пасть. Зип перестала дышать. Время замедлилось. Она видела каждую пору на этой бледной коже, каждый сгусток чёрной жидкости на зубах, каждый мерцающий блик в этих белых, бездушных глазах. Её собственное отражение должно было быть в них, но она видела только две пустые, светящиеся дыры. Её палец, сжимавший клапан зажигалки, разжался сам собой. Пламя погасло с тихим шипением. Абсолютная, густая темнота навалилась на неё, как саван. И в этой темноте два звука родились одновременно. Из глубины комнаты, оттуда, где только что висело лицо, вырвался рык. Но это был не просто рык. Это был низкий, вибрационный гул, полный такой первобытной, безраздельной ненависти и торжества, что у Зип по коже побежали ледяные мурашки. В нём слышались скрежет, шипение и что-то похожее на скрип рвущейся бумаги. И её собственный крик. Не осознанный, не контролируемый. Чистый, нефильтрованный вопль абсолютного, предельного ужаса, вырвавшийся из самого нутра. Он сорвался с её губ в тот же миг, что и рык, и слился с ним в один жуткий, диссонирующий аккорд, который, казалось, встряхнул саму материю этого проклятого места. Что было дальше — она не помнила. Был только инстинкт, тёмный и стремительный. Она вскочила, рванулась к двери, нащупала ручку. Дверь поддалась легко — замок был сломан, или она его не заперла до конца. Она вывалилась обратно в коридор, падая, цепляясь, отчаянно отползая от чёрного прямоугольника открытого проёма. Из этого проёма не выскочило чудовище. Из него вытекла тьма. Более густая, более живая, чем в коридоре. И вместе с тьмой на свет из коридора, падавший от какого-то далёкого окна, выплыла рука. Её рука. Она лежала ладонью вверх на пороге, пальцы были неестественно вывернуты, словно в последней судорожной попытке за что-то ухватиться. С рук сочилась и капала на пол тёмно-бордовая, почти чёрная субстанция. Кровь. Её кровь. Много крови. Она образовывала медленно растущую лужу на линолеуме, сливаясь с тенью от двери. Сама рука была неподвижна. Но из черноты кабинета, из-за порога, тянулся длинный, тонкий, похожий на корень сухой лозы, отросток. Он обвивал её запястье мертвой хваткой, впиваясь в плоть. И медленно, с противным, мокрым звухом отрывающихся волокон, начал втягивать руку обратно во тьму. Дюйм за дюймом. Медленно. Неотвратимо... Сознание вернулось к Зип волнообразно, как прилив гниющей пены. Сначала — только боль. Головная боль, сверлящая, пульсирующая, сконцентрированная в висках, будто кто-то вбил ей за уши раскаленные гвозди. Потом — боль в животе. Не острая, а тупая, разлитая, ноющая, как огромный синяк на всем теле. И сквозь эту боль — запах. Не тот, что был в коридорах: сладковатая гниль и озон. Здесь пахло пылью, старой бумагой, чернилами и… чем-то цветочным, приторным, удушающим, как аромат разлагающихся лилий... Она открыла глаза. Или ей показалось, что открыла. Было абсолютно темно. Не темно-серо, как в школьных коридорах при тусклом свете. А абсолютно, угольно, бархатисто черно. Такая тьма, которая давит на веки, заполняет легкие, струится в уши. Она лежала на чем-то мягком, но неприятно-холодном, словно на мокром бархате. Она попыталась пошевелиться, и волна тошноты подкатила к горлу. Она сглотнула, чувствуя, как в ее гортани скрипит от сухости. Рука инстинктивно потянулась к животу, туда, откуда исходила та самая, странная, ноющая боль. Ее пальцы коснулись не ткани ее порванного платьица(или что это у Зип хз). Они коснулись чего-то влажного, скользкого, теплого и невероятно нежного на ощупь. Чего-то, что не должно было быть снаружи. Паника, чистая и первобытная, ударила в мозг ледяным адреналином. Она судорожно села, склонившись вперед, и уставилась в темноту туда, где должен был быть ее живот. И тогда в черноте что-то изменилось. Не появился свет. Просто чернота перед ней стала чуть менее плотной, обрела слабую, фосфоресцирующую серость, как пепел на углях. Этого было достаточно. Она увидела свою бледную кожу на животе, разорванную от ребер до самого низа. Разрез был неаккуратный, рваный, будто ее вспороли тупым крюком. Края раны были темными, мокрыми, обтрепанными. А из разреза, наружу, на ее окровавленные бедра и на ту холодную поверхность, на которой она сидела, вываливались ее внутренности. Кишки — длинные, спиралевидные трубки органов, испещренные мельчайшим, бисерным почерком. Это были не конспекты, как у матери. Это были ее собственные, сокровенные, никогда не высказанные мысли, страхи, обрывки воспоминаний, вывернутые наружу и превращенные в физический объект. Они переливались слабым, перламутровым светом, и на их поверхности выступали капли темно-бордовой, густой жидкости — ее кровь. Чуть глубже виднелось что-то, напоминающее желудок — смятый мясной мешок. Что-то похожее на печень было сложенным листом, исписанным химическими формулами, которые она никогда не могла запомнить. Все это было связано тонкими, похожими на паутину, волокнами, тоже светящимися тусклым, больным светом. Зип замерла, ее мозг отказывался обрабатывать увиденное. Это был не просто ужас травмы. Это было кощунство. Надругательство над самой ее сутью, над ее памятью, над ее «я», выпотрошенным и выставленным напоказ в этой немыслимой темноте. Воздух с шипением ворвался в ее легкие, и из ее рта снова вырвался крик. Долгий, пронзительный, полный такого отчаяния и боли, что, казалось, он мог разорвать саму ткань реальности. Крик одинокой, изувеченной девочки в абсолютной пустоте. Ее рот тут же захлопнула рука. Холодная, сухая, с длинными, острыми, как лезвия, ногтями, которые впились ей в щеки. Она кричала в эту ладонь, ее вопль превратился в глухой, булькающий гул. Она задыхалась, слезы текли по ее лицу, смешиваясь с кровью на ее животе. Она билась, пытаясь вырваться, но у нее не было сил. Ее выпотрошенное тело было слабым, как у новорожденного котенка. Тсссс-с-с, — прошипел прямо у ее уха голос. Он был низким, бархатистым, с легкой, почти музыкальной хрипотцой. В нем не было угрозы. Было… любопытство. И бесконечное, леденящее спокойствие. — Не бойся. Шум привлекает их… нежелательное внимание. Даже здесь.) Рука убралась с ее рта. Зип, давясь слезами и слюной, судорожно глотнула воздух и повернула голову. В полумраке, на каком-то подобии низкого табурета, скрестив ноги, сидел мужчина. Нет, не мужчина. Существо. Оно было одето в темно-синий, почти черный костюм старинного покроя — длинный сюртук, жилет, галстук-бабочка. На его коленях стояла изящная фарфоровая чашка, от которой шел легкий пар. В его длинных, изящных пальцах с острыми, черными когтями, он держал блюдце. Он «смотрел» на нее. Его лицо было бледным, утонченным, с высокими скулами и острым подбородком. Каштановые волосы, гладко зачесанные назад, отбрасывали синие отсветы. Он улыбался. Широкая, неестественная улыбка растягивала его тонкие губы, обнажая идеально ровный ряд острых, игольчатых зубов. Но самое ужасное были его глаза. Вернее, их отсутствие. На их месте были две глубокие, аккуратные впадины. И в глубине каждой, в самом центре, горела яркая, не моргающая, белая точка. Эти две светящиеся булавки были прикованы к ней с такой интенсивностью, что ей стало физически жарко. Он был ужасающе похож на Люцифера из тех анимационных веб-сериалов про адский отель, что она тайком смотрела на телефоне. Тот же аристократичный шик, та же ядовитая сладость в улыбке. Но здесь не было ни капли театральности. Здесь была только холодная, пустая реальность. И эти глаза… эти глаза принадлежали тому самому существу из коридора. Тому, что притащило тело ее матери.

ЭТО БЫЛ ОН

Понимаю, у тебя наверняка накопилось множество вопросов, — произнес он, и его голос был медом, намазанным на лезвие бритвы. Он сделал маленький глоток из чашки. — Но поверь, куда увлекательнее будет найти на них ответы во время нашей… личной экскурсии.) Он поставил чашку на блюдце с тихим, звенящим звуком. Звук был неестественно громким в окружающей тишине. Кстати, представлюсь. Меня зовут Нэстор. — Он слегка склонил голову. — Приятно познакомиться, мадам Зип.) Он протянул к ней руку. Изящный, длинный жест. Его острые ногти блестели в призрачном свете, исходящем от ее собственных вывернутых внутренностей. Зип отпрянула, прижимая свои окровавленные руки к груди. Доверие? Здесь, теперь, после всего? Ее лицо исказила гримаса животного страха и ненависти. Нэстор медленно опустил руку. Его белые точки-зрачки не изменили выражения. Понимаю. Недоверие — здоровая реакция. Так начинают все. — Он вздохнул, и в его вздохе звучала театральная грусть. — Ох, и прошу прощения за этот… беспорядок. — Он кивнул в сторону ее живота. — Процесс адаптации к нашему миру иногда бывает… грубоват. Пришлось немного «позаимствовать» шаблон. Тело Алисы оказалось таким удобным сосудом для проектации, не находите?) Тело Алисы. Слова прозвучали как удар током. Алиса. Та самая Алиса. Демон в юбке, живой кошмар школы, девушка Оливера. Та, чей один взгляд заставлял замирать целые классы. Та, что могла вырастить из пола черные, шипастые лозы, могла обвить щупальцами из тени хулигана, решившего ей перечить. Ее боялись даже учителя. И ее… «позаимствовали»? Зип с трудом подняла глаза, оглядываясь. Темнота начала чуть рассеиваться, обретая форму. Она была в комнате. Но это была не комната. Это было пространство, лишенное стен, пола и потолка в привычном понимании. Они находились на небольшой «платформе» из темного, мерцающего, похожего на черное стекло, материала. Вокруг плавала бескрайняя, бархатная чернота, усеянная крошечными, мертвыми, серыми точками, как угасшие звезды. И прямо перед ними, в центре этой сюрреалистической платформы, стояла дверь. Одна-единственная дверь. Она была высокая, массивная, окрашенная в глубокий, сиреневый цвет. На ее поверхности были выгравированы или выжжены сложные, гипнотические узоры, которые, если смотреть на них слишком долго, начинали медленно вращаться. Это была дверь в комнату Алисы. Та самая, что находилась в самом дальнем коридоре школы, в которое даже помощники Оливера заходили с опаской. Адреналин, горький и жгучий, снова хлынул в жилы Зип. В безопасности? Здесь? В логове того, что украло тело Алисы и выпотрошило ее, как куклу? Нет. Нет-нет-нет. Боль в животе была огненной, рвущей, но страх был сильнее. Она впилась пальцами в скользкую, теплую массу своих кишок и, сдавленно вскрикнув, попыталась встать. Ноги дрожали, подкашивались. Она рухнула на колени, чувствуя, как ее внутренности с мерзким шлепком тянутся за ней по холодному полу. Запах собственной крови и чего-то сладкого стал невыносим. Она подняла голову. Дверь была в двадцати шагах. Двадцать шагов через ад. Собрав всю свою волю, всю свою злость, весь свой страх в один комок, она поднялась. Каждый мускул кричал от протеста. Она судорожно набрала в руки вываливающиеся органы — скользкие, переливающиеся, исписанные ее же позором мысли. Они были тяжелыми, живыми и отвратительными на ощупь, напоминая огромные, окровавленные макароны или сосиски, начиненные кошмаром. Кровь, густая и липкая, текла у нее между пальцев, капала на черный пол с тихими, отчетливыми звуками: кап… кап… кап… Она не блевала. Шок был слишком глубоким. Она уже видела смерть. Видела свою мать. Видела мисс Эмили. Смерти учеников. Ее собственные вывернутые внутренности были просто еще одним ужасом в длинном ряду. Но это был ужас, прикованный к ней самой. И это делало его невыносимым. Она сделала первый шаг. Потом второй. Она не бежала. Она ковыляла, сгорбившись, прижимая к окровавленному животу груду своих светящихся кишок, как мать, несущую на руках мертвого ребенка. Ох, — раздался сзади разочарованный вздох Нэстора. — И снова бегство. Как предсказуемо. Как… скучно.. Зип не оборачивалась. Она шла к двери. Шла к нормальности, к школе, к коридору, даже если там были монстры. Любой мир был лучше этого. За ее спиной раздался звук рвущейся ткани. Не громкий, а точный, как разрез скальпелем. Потом легкий стук — упала темно-синяя шляпа. Потом… тишина, которая стала вдруг тяжелой, плотной, наполненной обещанием. Она обернулась. Всего на миг. То, что сидело на табурете в изящном костюме, исчезло. На его месте клубилась тень. Она росла, пульсировала, принимая форму. Темно-синяя ткань сюртука висела на ней лохмотьями, как старая кожа. Существо, которое теперь выпрямилось во весь рост, было огромным, бесформенным шаром из тьмы. Его поверхность была не гладкой, а мято-бугристой, покрытой сетью пульсирующих, темно-синих и черных «вен», по которым текло что-то, дававшее слабое, зловещее свечение. В некоторых местах были выпуклости, похожие на слепые наросты или спящие глаза. Из нижней части шара торчали короткие, толстые ножки-пни, заканчивающиеся когтистыми лапами. С боков выросли несколько тонких, гибких щупалец, похожих на те, что были у первого монстра увиденного Зип, но более темных, почти черных. А сверху — два более коротких отростка, похожих на руки, с теми же длинными, бритвенными когтями. И на этой массе тьмы, прямо по центру, светилось одно-единственное. Лицо. То же самое, утонченное, бледное лицо Нэстора, но теперь оно казалось нарисованной маской, приклеенной к чудовищу. Его улыбка стала шире, растянувшись до невероятных пределов, обнажая ряды острых, сверкающих клыков, которые теперь казались длиннее и острее. А из пустых глазниц по-прежнему горели две белые, немигающие точки, сфокусированные на ней с удесятеренной интенсивностью. Оно не бросилось сразу. Оно медленно, почти лениво, покатилось вперед на своих коротких ножках. Щупальца волочились по полу, издавая сухой, шелестящий звук. Зип вскрикнула и рванулась к двери. Боль в животе взорвалась белым огнем, но она бежала, спотыкаясь, волоча за собой свои кишки, которые цеплялись за неровности пола и растягивались, угрожая вырваться совсем. Кровь теперь не капала, а лилась ручьем, оставляя за ней широкий, блестящий след. Она достигла двери. Дрожащей, окровавленной рукой она ухватилась за дверную ручку. Она потянула. Дверь не открылась. Она была заперта. Или держалась не на петлях, а на чем-то ином. Сзади нарастал звук — тяжелое перекатывание, шуршание щупалец, и тот же, бархатистый, но теперь искаженный голос Нэстора, доносящийся откуда-то из глубины темного шара: — Но куда же ты, дорогая? Экскурсия только начинается! Отчаяние придало ей сил. Она рванула ручку изо всех сил, упираясь ногой в дверь. Раздался громкий щелчок, и дверь с скрипом подалась, открывшись на волосок. И в эту щель хлынул свет. Не солнечный. Мертвенный, серо-фиолетовый свет школьных коридоров в сумерках. И воздух. Запах пыли, старой древесины и страха. Настоящий, знакомый мир! Она вжалась в дверь плечом, толкая ее. Щель стала шире. Она уже могла просунуть голову. Она увидела знакомую стену с плакатами, потускневший линолеум. И тогда из щели, из того самого школьного коридора, выползло щупальце. Не темное, как у Нэстора. Черное, как смоль, гладкое, блестящее, усеянное крошечными, острыми шипами. За ним — еще одно. И еще. Они обвивали косяк двери, цеплялись за него, словно пытались влезть внутрь, в это пространство Нэстора. А за щупальцами, в полумраке коридора, открылась дверь комнаты Алисы. И в ее проеме, заполняя его собой, клубилась тьма. Но не пустая. В ней, как россыпь больных звезд, открылись глаза. Десятки. Сотни. Всех размеров и форм: круглые, щелевидные, миндалевидные. Одни были с белыми точками-зрачками, другие — полностью черные, третьи — с горящими красными или желтыми огоньками. Они все смотрели. Смотрели в щель. Смотрели на нее. Смотрели на Нэстора. И в их безмолвном взгляде читался не голод, не ярость. Читался бесконечный, безраздельный интерес. И ожидание. Зип застыла, зажатая между двумя ужасами: темным, улыбающимся шаром позади и этим многооким кошмаром, рвущимся из знакомого мира вперед. Ее кишки выскользнули из ослабевших рук и с тихим шлепком упали к ее ногам. Кровь продолжала течь. Нэстор, подкатившись почти вплотную, остановился. Его светящееся лицо-маска повернулось от Зип к щели в двери, к этим сотням глаз. — Ах,— прошелестел его голос, полный какой-то извращенной нежности. — Семья вышла поприветствовать новую гостью. Как трогательно.) Он протянул одно из своих щупалец, не к Зип, а к щели. Одно из черных, шипастых щупалец из коридора нежно, почти ласково, обвилось вокруг его отростка. Это был жуткий, интимный жест. Зип поняла. Она поняла все. Алиса никогда не была просто сильной, страшной девушкой. Она была дверью. Приглашением. Или ловушкой. И Оливер… Оливер встречался не с демоном. Он встречался с порталом. Со стражем. Возможно, даже не подозревая об этом. А она, Зип, теперь была здесь. Внутри. Выпотрошенная, окровавленная, живая игрушка для чего-то, что смотрело на нее сотнями глаз из ее же школы. Нэстор повернул свое лицо обратно к ней. Его улыбка стала еще шире, почти рассекая щеки. — Ну что, мадам Зип, — прошептал он, и белые точки его глаз вспыхнули ярче. — Готова к первому уроку? Здесь мы изучаем… природу страха. И твоя учебная программа только что стала невероятно насыщенной!) Из щели в двери все щупальца разом напряглись и потянулись внутрь, прямо к ней. А сзади, щупальца Нэстора поднялись, готовые обвить ее, притянуть, соединить с тем кошмаром, что ждал в коридоре. И у Зип не осталось ни крика, ни сил, ни даже мыслей. Только ледяное, всепоглощающее понимание: для нее не было «до» и «после». Было только «во время». И это «во время» только начиналось. Коридор был бесконечной лентой, прокручивающейся под ее ногами. Зип бежала, не чувствуя боли — адреналин был сильнее, чем жгучий огонь в животе и тянущая тяжесть в руках. Ее сапоги грохотали по линолеуму, эхо отскакивало от стен и сливалось с другим топотом — тяжелым, перекатывающимся, неумолимым. За спиной свистели щупальца, цепляясь за воздух в сантиметрах от ее затылка. Дыхание Нэстора — низкое, булькающее, полное сладковатого запаха разложения — накрывало ее волной. Она не оборачивалась. Оборачиваться — значило увидеть это лицо-маску, плывущее в темноте, и потерять последние силы. Смерть. Она боялась ее, как и все. Но сейчас смерть казалась почти милосердной альтернативой тому, что было там, за той фиолетовой дверью. Тому множеству глаз. Той тьме, которая хотела не просто убить, а изучить, разобрать на части, вывернуть наизнанку. Она бежала от этого. И бежала к единственному месту, которое хоть как-то напоминало безопасность, пусть и предательскую. Впереди, в конце коридора, показался знакомый поворот. И там — дверь. Кабинет геометрии. За ней — голоса. Приглушенные, испуганные, но человеческие. За ней были Оливер, Эдвард… даже ненавистный Энгель. За ней был шанс. Сердце её рванулось вперед вместе с телом. Она собрала последние силы, чтобы сделать рывок. Но из тени прямо перед дверью материализовался Нэстор. Он не возник — он проступил из темноты, как пятно на мокрой бумаге. Его темный, бугристый шар заблокировал проход полностью. Его светящееся лицо повернулось к ней, улыбка стала еще шире, почти разделяя голову на две части. — Неужели думаешь, что они тебя примут, детка? — прошипел он, и его голос звучал прямо у нее в голове. — Посмотри на себя. Ты уже не их. Ты наша. Просто еще не осознала этого.) Зип замерла на мгновение, заглянув в эти белые, бездонные точки. В них отражалось ее искаженное от ужаса лицо, ее окровавленные руки, прижимающие к животу груду собственных кишок. Он был прав. Она была монстром. Ходячим кошмаром. Но инстинкт выживания оказался сильнее правды. Она резко развернулась и рванула в обратную сторону, слыша за спиной довольное, шипящее хихиканье. Нэстор не бросился в погоню сразу. Он дал ей фору. Играл с ней. Она металась по коридорам, как загнанная крыса. В темных проемах дверей мелькали тени, слышались рыки, но на нее никто не нападал. Они наблюдали. Как стая, наблюдающая за волком, загоняющим добычу. Она была частью спектакля. И тогда у нее родился план. Безумный, отчаянный. Она стала петлять, используя свое небольшое знание школьной геометрии против чудовищ. Она оббежала блок кабинетов по кругу, нырнула в узкий служебный проход, выскочила у столовой. Один раз из открытой двери выпала длинная, костлявая рука и чиркнула когтями по ее плечу, оставив новые кровавые полосы. Она вскрикнула, но не остановилась. Ее цель была одна. И вот она снова вынырнула в том самом коридоре. Кабинет геометрии был перед ней. Нэстор и несколько других теней — одна с множеством ног, как сороконожка, другая, похожая на сгорбленного человека с головой, усеянной ртами, — появились в дальнем конце зала. Они шли не спеша, уверенные в своей победе. Это был ее шанс. Она бросилась к двери и изо всех сил ударила в нее кулаком, а потом и всей своей окровавленной, ослабевшей массой. — ОТКРОЙТЕ! — ее крик был хриплым, разорванным, полным последней надежды и последнего ужаса. — ПОЖАЛУЙСТА! ОТКРОЙТЕ, Я ЗНАЮ, ЧТО ВЫ ТАМ! ОТКРОЙТЕ! Она била и била в дверь, чувствуя, как древесина отдает тупой болью в ее костяшки. За дверью на секунду воцарилась мертвая тишина. Потом послышались шаги, голоса. Спор. Страх. Топот чудовищ стал ближе. Она обернулась. Нэстор был уже в десяти метрах, катясь с пугающей скоростью, его щупальца тянулись вперед, как черные бичи. Другие тени ускорились. ОТКРОЙТЕ! — она завопила, вложив в крик все свое отчаяние. И щелчок замка прозвучал как райская музыка. Дверь рванулась внутрь. Зип, потеряв опору, ввалилась в кабинет, спотыкаясь о порог. Она упала на колени прямо на глазах у своих одноклассников, собравшихся в напряженной, испуганной толпе у входа. В проеме, на мгновение заслонив свет, возник силуэт Нэстора. Его улыбка в свете из окон казалась ослепительно-белой, а глаза-точки — двумя дырами в реальности. Он ринулся вперед, одно щупальце метнулось, чтобы схватить Зип за ногу. Но Энгель был быстрее. Он, стоявший ближе всех к двери с ключом в руке, резко шагнул вперед и со всей силы толкнул дверь. Дубовая панель с грохотом ударила по налипшей на косяк темной массе. Раздался звук, похожий на хруст сминаемого угля и шипение. Энгель прислонился к двери всем телом, его лицо исказилось от усилия. Он вставил ключ, повернул его. Щелчок. Шкаф! Сейчас же! — рявкнул он, отскакивая от двери. Оливер и еще трое парней, не раздумывая, бросились к тяжелому шкафу. С грохотом и скрипом они двинули его, прижав к створкам двери как раз в тот момент, когда снаружи раздался яростный, многослойный рев, полный такой чистой, безумной злобы, что стекла в окнах задрожали. Дверь затряслась под ударами, но шкаф, подпертый теперь телами, держался. Энгель отступил к центру комнаты, тяжело дыша, вытирая со лба пот. Его взгляд упал на Зип. И застыл. Все застыли. Зип сидела на коленях посреди прохода между партами. Она дрожала, всхлипывала, пытаясь подняться. Но все взгляды были прикованы не к ее лицу, а к тому, что она держала в руках. Ее руки были заляпаны темно-бордовой, почти черной, густой жидкостью. Они были в ней по локоть, будто она только что возилась в чреве какой-то машины. А в этих руках, прижатые к ее разорванному животу, лежала масса. Это были ее внутренности. Вывалившиеся, вывернутые. Длинные, спиралевидные трубки, испещренные мелким, сумасшедшим «почерком», теперь слипшиеся от крови и какой-то мутной, липкой слизи. Они переливались тусклым, больным светом, похожим на гнилушку. Некоторые были порваны, из дыр сочилось. Среди них виднелись другие органы: смятый мешок с разъедающей жидкостью внутри, все это было связано тонкими, рвущимися волокнами. Она держала эту жуткую, пульсирующую гроздь в руках, пытаясь втолкнуть обратно в широкий, рваный разрез на животе. Разрез шел от ребер до низа живота, его края были неровными, темными, мокрыми. Из него, помимо выпавших органов, медленно, густо сочилась кровь. Она текла по ее бедрам, заливая ткань, превращая его в буро-черное месиво, и капала на пол. Капли падали с тихими, отчетливыми звуками: плюх… плюх… плюх… образуя небольшую, медленно растущую лужу. Весь ее перед был одним сплошным кровавым полотном. Живот, руки. От нее исходил сладковато-медный, с примесью чего-то химически-горького, запах. Запах ее собственных, вывернутых нарушь внутренностей и плоти, начавшей нездоровый процесс «заживления», больше похожий на гниение. Даже Эдвард, видавший виды, побледнел. Оливер, только что помогавший с шкафом, замер, уставившись на это с открытым ртом. Клэр, стоявшая сзади, тихо ахнула и прикрыла рот ладонью. Кто-то из девочек сдавленно застонал. Зип подняла на них взгляд. Ее лицо было бледным, как мел, испачкано кровью и слезами, в глазах стоял немой, животный ужас и мольба. Она попыталась что-то сказать, но из ее горла вырвался только хрип. И тогда сознание, наконец, сдалось под грузом боли, потери крови и невыносимого ужаса. Ее глаза закатились, тело обмякло. Она рухнула на бок прямо в лужу собственной крови, выпустив из ослабевших пальцев скользкую массу своих органов, которые с мягким, мокрым звуком расползлись по полу вокруг нее. Тишина в классе стала абсолютной. Прервал ее только новый яростный удар в дверь, от которого вздрогнул шкаф.

***

Очнулась она от тихого голоса и ощущения острой, но уже притупленной боли. Она лежала на чем-то твердом и холодном. Парте. Ее переложили на несколько сдвинутых парт в дальнем углу, подальше от окна и двери. Кто-то накрыл ее чем-то — похоже, чьей-то школьной формой или тряпкой. Она медленно открыла глаза. Над ней склонилось лицо Эдварда. Не было обычной насмешливой усмешки. Его лицо было серьезным, усталым, но в уголках глаз читалось странное облегчение. Он улыбался. Не широко. Скорее, уголок его рта просто дрогнул. — Ну вот, — прошептал он хрипло. — Вернулась к нам, бандитка. Зип медленно перевела взгляд на свой живот. На нем была повязка. Грубая, самодельная, из разорванных на полосы кусков занавески с окон, которую, видимо, кто-то нашел. Повязка была толстой, туго стянутой, и на ней, в центре, проступало темно-бордовое пятно, но уже сухое. Кто-то пытался собрать ее обратно. Собрать то, что было вывернуто. По ее щеке скатилась слеза. Она была теплой. Потом еще одна. Это были не слезы боли. Это были слезы такого глубокого, такого всепоглощающего облегчения, что ее всю затрясло. Она снова задышала, короткими, судорожными вздохами, но уже не от страха. Она была спасена. Не в безопасности. Но спасена от того. От Нэстора. От множества глаз. Она была среди своих. Пусть предавших ее. Но своих. Она попыталась приподняться на локте. Боль в животе вспыхнула, но была терпимой. Эдвард помог ей, подложив под спину свернутую куртку. Зип огляделась. Класс смотрел на нее. Но не так, как раньше. Не со страхом перед хулиганкой. Со страхом перед тем, что с ней случилось. Со страхом перед заражением. Они стояли на почтительном расстоянии, сбившись в кучу у доски. В их глазах читалось отвращение, жалость, паника и недоверие. — Она заражена! — раздался резкий, срывающийся на визг голос из толпы. Это кричала кто-то из девочек, всегда тихая и незаметная. Ее палец дрожал, указывая на Зип. — Посмотрите на нее! Это… это как они! Она принесла их сюда! Она теперь одна из них! Шепот прокатился по классу. Зип увидела, как Кевин попятился, как Клэр вжалась в стену. — Нет, — хрипло сказала Зип. Ее голос был слабым, но твердым. — Я не… Я не заражена. Они просто… Они просто поиграли со мной. — Последние слова вышли шепотом, полным такой леденящей горечи, что даже всему классу стало не по себе. Энгель, стоявший у шкафа, прислушиваясь к звукам снаружи, повернулся и жестом велел всем замолчать. Он подошел ближе, но не слишком. Его взгляд был аналитическим, холодным. Он изучал ее, как изучал когда-то сложную теорему. — Что случилось, Зип? Где ты была? — спросил он без предисловий. Оливер и Эдвард подошли и встали рядом, образуя нечто вроде защитного полукруга между ней и остальным классом. И Зип рассказала. Сначала сбивчиво, потом все более связно, по мере того как слова вытаскивали ужас нарушь, делая его хоть немного управляемым. Она рассказала о темноте, о комнате Алисы, о Нэсторе. О его изящной маске и истинном облике. О том, как он говорил, что «позаимствовал» тело Алисы. Она описала то пространство, фиолетовую дверь, и то, что вырвалось из нее навстречу Нэстору — щупальца и сотни, сотни глаз. — Монстры… они не просто бегают. У них есть… иерархия. Или что-то вроде того. Нэстор — он не как все. Он говорит. Он думает. А Алиса… — Зип замолчала, глотая ком в горле. Она посмотрела прямо на Оливера. — Алиса мертва. Ее тело… оно просто оболочка. Для Нэстора. Оливер стоял, не двигаясь. Сначала его лицо ничего не выражало. Потом, медленно, как трещина по льду, по нему поползло понимание. Не просто понимание слов. Понимание чего-то более глубокого. Всех тех странностей в поведении Алисы в последние недели. Ее внезапной «болезни», после которой она стала еще более замкнутой и пугающей. Ее фраз, которые звучали чужими. Ее взгляда, который иногда становился… пустым. — Нет… — выдохнул он. Голос его был тихим, сломанным. — Не может быть. Она… она просто злилась. На всех. Она говорила… — Она не говорила, Оливер, — перебила его Зип, и в ее голосе прозвучала не злоба, а странная, уставшая жалость. — Это говорил Он. Через нее, в ту последнюю неделю. И теперь он в школе. И он знает, что мы здесь. Оливер отступил на шаг. Он провел рукой по лицу, и Зип увидела, как дрожат его пальцы. Все его напускное бахольство, весь его статус хулигана и лидера рассыпались в прах, обнажив шестнадцатилетнего парня, который только что осознал, что его девушка была не просто странной. Она была приманкой. И он, защищая ее, хвастаясь ею, возможно, сам помог этому чудовищу укрепиться здесь. Он отвернулся и медленно пошел в самый темный угол класса, чтобы скрыть свое лицо. Его плечи были сгорблены, будто на них свалилась тяжесть всего мира. Эдвард тяжело вздохнул, глядя на спину друга. Потом перевел взгляд на Энгеля. — Ну что,главный? — его голос снова стал циничным, но в нем не было прежнего зубоскальства. Была только усталая готовность к худшему. — Похоже, у нас тут не просто зомби-апокалипсис. У нас тут чертов монструозный рейв с многоглазыми тварями и говорящими шарами. План есть? Энгель смотрел на запертую дверь, за которой давно уже стихли звуки, но теперь она казалась в тысячу раз более хрупкой. Он смотрел на бледное, исстрадавшееся лицо Зип. На сгорбленную фигуру Оливера в углу. На испуганные лица всего класса. — План, — тихо произнес он, и в его голосе впервые зазвучала не твердая уверенность, а тяжелая, железная решимость обреченного, — теперь только один. Мы не можем больше просто выжидать. Мы должны узнать, как убить Нэстора. Потому что если он настоящий хозяин здесь… то эта школа — уже не наше убежище. Это наша братская могила. И он просто ждет, когда мы сами в нее ляжем...