Глава 7. Конец арки «Страх — может быть живым»

Тишина в медпункте перестала быть просто отсутствием звука. Она превратилась в плотную, вязкую субстанцию, пропитанную запахом йода, пыли и холодного пота на бумаге. Воздух не шевелился. Казалось, даже частицы пыли замерли в лучах тусклого света, пробивавшегося через грязное окно. Всё потому, что тишину эту нарушал, а скорее — формировал, взгляд. Два горящих белых булавкиных укола в бледной маске лица, застывшего в разбитом дверном проёме. Он не двигался. Он просто смотрел. Его наблюдение было физическим ощущением, как прикосновение ледяного лезвия к коже шеи. Казалось, он видит не их тела, а сами всполохи страха в их душах, считывает частоту пульса, измеряет глубину отчаяния. Некоторых это смущало до тошноты. Клэр, прижавшаяся к Энгелю тихо скулила, её тело била мелкая, неконтролируемая дрожь. Ей хотелось закричать, броситься вперёд, лишь бы прекратить это немое впитывание её ужаса. Кевин стоял, уставившись в пол перед своими ботинками, его мозг, привыкший к логике и цифрам, пытался анализировать безаналитическое, и от этого в глазах плавала паника. Даже Эдвард, чья бравада обычно была броней, молчал, лишь крепче прижимал к себе Зип, чувствуя, как её холодные пальцы впиваются в его плечо. Зип же смотрела на существо не со страхом, а с узнаванием — тем же пустым, всепоглощающим интересом смотрел на неё Нэстор в мире за фиолетовой дверью. Это был взгляд хозяина, рассматривающего инструмент. Оливер стоял, отставив ногу, сжимая свою медную трубу так, что сухожилия на руке выступили белыми верёвками. Его лицо было искажено не ужасом, а кипящей, немой яростью. В этом взгляде читалось не изучение, а предвкушение. Это злило его больше всего. Он был объектом. Экспонатом. После всего, что он пережил, после потери Алисы — это было последним, самым горьким унижением. Энгель чувствовал, как его собственный рассудок, тонкая нить, удерживавшая всех от хаоса, начинает трещать под давлением. Нужно было действие. Любое движение, чтобы разорвать этот гипнотический паралич. — Тихо, — его голос прозвучал не шепотом, а хриплым, надтреснутым звуком, похожим на скрип ржавых качелей. Все вздрогнули, включая монстра — белые точки на миг сузились, будто фокусируясь. — Тихо и осторожно. Подходим к окну. Разбиваем его. Один удар. Быстро. Выходим по одному. На улицу. Он не смотрел на дверь. Он смотрел на окно. На мутное, пыльное стекло, за которым лежал серый мир Бумажного городка. Свобода. Пусть отравленная, пусть полная тех же ужасов, но другая. Не эти коридоры, не этот всевидящий взгляд. Окно было маленьким, высоким, но оно вело наружу. Оливер отозвался первым. Молча, не сводя глаз с бледной маски в двери, он начал двигаться. Не крадучись — это было бы признаком страха. Он шёл боком, почти вызовом, его спина скользила по холодной стене, его шаги были чёткими, тяжёлыми. Труба в его руке была не оружием, а продолжением его ярости. Он встал у окна. Повернулся к стеклу спиной к комнате, будто отворачиваясь от наблюдателя. Замер, оценивая удар. Высоко поднял трубу, собираясь вложить в удар вес всего тела, чтобы выбить стекло наружу, а не внутрь. Мускулы на его спине напряглись. Воздух в медпункте сгустился ещё сильнее. Казалось, вот-вот прозвучит хруст, и путь к спасению откроется. И в этот миг мир за окном взорвался. Не тень. Не намёк. Чёрная, лохматая туша с улицы с ревом врезалась в стекло. Это не было разбиванием. Это было уничтожением. Окно не треснуло — оно исчезло в вихре сверкающих, гремящих осколков, полетевших внутрь комнаты, как картечь. В проёме, там, где секунду назад было хоть какое-то препятствие, повисло нечто. Монстр. Уличный. Приземистый, покрытый жёсткой, свалявшейся шерстью, похожей на пропитанную смолой паклю. Его морда, больше похожая на раздавленный шлем, была обращена внутрь. Пасть, усеянная жёлтыми, коническими зубами, разинулась, и из неё вырвался рёв — не низкий и властный, как у наблюдателя, а пронзительный, раздирающий, полный немедленного, примитивного голода. Безликий монстр в двери, наконец, среагировал. Его белые точки вспыхнули ослепительно ярко, будто от вспышки гнева или, что было страшнее, от интереса к новому элементу в эксперименте. Он не побежал. Он пришёл. Одно плавное, неестественное движение — и он был уже внутри, на пороге, отшвырнув остатки двери с тихим, но зловещим хрустом рвущегося дерева и металла. Теперь он был в комнате. Его гладкое лицо изменилось. Плоть вокруг оскала исказилась, растянулась, обнажив крошечные, острые, как иглы дикобраза, зубы. Это была улыбка. Улыбка учёного, увидевшего, как подопытные крысы сами бросились в нужный отсек лабиринта. Пространство медпункта, и так тесное, сжалось до размеров клетки. Спереди — окно, в котором рвётся внутрь яростный зверь с улицы. Сзади — дверной проём, блокированный холодным, улыбающимся интеллектом. Стен нет. Выхода нет. Конец. Эта мысль, ледяная и окончательная, пронзила сознание каждого. Даже Энгеля. Он увидел её в широко раскрытых глазах Клэр, в побелевшем лице Кевина. Это он. Но Оливер не увидел конца. Он увидел цель. Монстр в окне, отвлекающий от главной угрозы сзади. Его ярость, загнанная в угол, нашла выход. Он не отступил. Он сделал шаг навстречу. Со всего размаха, с коротким, хриплым криком, в котором было больше боли, чем гнева, он обрушил медную трубу не на голову, а на когтистую лапу, впившуюся в подоконник. Глухой удар, костный хруст. Уличный монстр взвыл, но не от боли — от ярости, что его прервали. Его голова дернулась, белые точки-глазки (меньшие, тусклее, чем у наблюдателя) нашли Оливера. Из разбитого проёма метнулась вперёд другая лапа — длинная, костлявая, с когтями, похожими на заточки, — прямо к его горлу. Оливер отпрыгнул назад, поскользнувшись на осколках. Коготь просвистел в сантиметре от его кадыка. Он откатился, оказавшись в центре комнаты, ровно посередине между двумя чудовищами. Наблюдатель на потолке. Энгель даже не увидел, как тот взобрался. Он просто был там, прилепившись к штукатурке, как гигантская бледная летучая мышь. Его улыбка казалась теперь шириной во всё лицо. Он приготовился. Тело его напряглось для прыжка — не яростного, а точного, как удар змеи. И в этот момент сработал не инстинкт, а расчет. Мозг Энгеля, за секунду до этого признавший конец, выдал последнюю, отчаянную тактику. Наблюдатель. Контролирует ситуацию. Хладнокровен. Его точка контроля — его позиция, его превосходство. Лишить превосходства. Рука Энгеля нырнула в боковой карман рюкзака. Пальцы нащупали не гитару, не дубинку. Холодный металл. Столовый нож. Большой, с зазубренным лезвием для мяса, консервов, всего, что нужно вскрыть. Глупое оружие. Но острое. Он не целивался. Не было времени. Было одно движение: выхватить, размахнуться из-под себя, бросить с криком, который был не боевым кличем, а воплем отчаяния. Нож сверкнул в тусклом свете, описав короткую, роковую дугу. Попадание. Звук был негромким, влажным: чвяк. Нож не вошёл глубоко — застрял в бледной плоти чуть ниже левой светящейся точки. Но эффект был мгновенным и сокрушительным. Наблюдатель издал звук. Не рык, не крик. Высокий, скрежещущий, похожий на визг стираемого по стеклу гвоздя. В нём не было боли. Была чистая, невыносимая оскорблённость. Нарушение правил. Как посмел этот хрупкий субъект атаковать монстра? Белые точки в его глазницах дрогнули, померкли, замигали сбоящим светом. Его идеальная координация, его гипнотическая аура разрушились. Он закачался, смахнул лапой (длинной, многосуставной, неестественно гибкой) с лица нож, и с тяжёлым, мягким стуком, как мешок с мокрой бумагой, рухнул с потолка на пол, прямо на разбитые инструменты. — ВСЕ, БЕЖИМ! КОРИДОР! К ВЫХОДУ! — голос Энгеля сорвался на хриплый рёв, заглушая визг раненого монстра и рык того, что в окне. Это был сигнал. Паническая, слепая энергия вырвала их из оцепенения. Эдвард, не раздумывая, вскочил, подхватил Зип на руки как тюк и рванул к дверному проёму, перепрыгивая через корчащееся на полу бледное тело. Клэр, забыв про страх побежала спотыкаясь. Кевин и остальные бросились следом, толкаясь, сбивая с ног, вылетая в коридор как пробка из бутылки. Коридор. Знакомый, ненавистный, пахнущий пылью, смертью и теперь — свободой. Он вёл к вестибюлю, к высоким стеклянным дверям, за которыми, даже в этом сером свете, виднелась улица. Они помчались, не оглядываясь, подгоняемые животным инстинктом бежать от закрытого пространства, от западни. Их ноги, отягощённые рюкзаками и ужасом, всё же несли их вперёд. Эхо их бега гулко разносилось по пустым залам. Они уже почти поверили, что вырвались. Но школа, их альма-матер, превращённая в храм нового порядка, приготовила прощальный подарок. Из-за угла у раздевалок, прямо перед стеклянными дверями вестибюля, вышли двое. Не выбежали. Выйшли. Спокойно, почти небрежно, как стражи, знающие, что дверь заперта. Энгель, бежавший впереди, замер, едва не столкнувшись с ними. Остальные налетели на него сзади, образовав сбитую, задыхающуюся группу. Первое существо было невысоким, угловатым. Его тело было покрыто короткой, колючей щетиной, торчащей во все стороны, как у раздражённого ёжика. На его голове, под нелепым, пьяным углом, держалась детская разноцветная кепочка. Ярко-синяя, с красными полосками и жёлтым пластиковым пропеллером на макушке. Кепка была грязной, помятой, но узнаваемой до боли. Это была кепка Джимми. Тихий, странноватый мальчик из начальной школы, который верил, что пропеллер помогает ему думать, и которого все немного дразнили. Теперь у этого «ёжика» были тонкие, несоразмерно длинные ноги и такие же руки с большими, цепкими ладонями. Но лицо… лицо было кошмаром. Там, где у Джимми была робкая, глуповатая улыбка, теперь была растянута до ушей широченная, безумная гримаса. Рот был слишком большим, полным острых, кривых зубов, которые, казалось, вот-вот выпадут от напряжения. А глаза… в глазницах горели те самые белые точки, но не холодные. Они плясали, пульсировали, наполненные нечеловеческим, истерическим весельем и одновременно — бездонным, детским ужасом, который теперь стал сутью его существа. Он смотрел на них и тихонько, скрипуче хихикал, звук выходил из его перекошенного рта, как шипение сломанной игрушки. Рядом стояло второе. Выше, тоньше. Его тело было покрыто шелушащимися, пергаментными лоскутами, похожими на страницы старых, непрочитанных книг. На нём висели лохмотья тёмно-синего пальто — формы школьного библиотекаря по имени Троуф. Длинные, костлявые пальцы, заканчивающиеся когтями-перьями, судорожно сжимали и разжимали пустоту. Его лицо не улыбалось. Оно было маской вечной, застывшей скорби, но искажённой: из уголков рта тянулись тонкие, похожие на паутину, усики, а в пустых глазницах светились не две точки, а множество, целая россыпь мелких белых звёздочек, мерцающих в такт его тихому, шипящему дыханию. Он не хихикал. Он просто смотрел, и в его взгляде была печаль вселенной, которая решила, что всё живое должно разделить его скорбь. Джимми-монстр повернул голову. Пропеллер на кепке жалко дёрнулся. Его безумная улыбла стала ещё шире. — Играть…— прошипел он голосом, в котором смешались хрип ребёнка и скрежет камней. — Давайте… поиграем… Они стояли, преграждая путь к стеклянным дверям, за которыми лежал серый, манящий, страшный внешний мир. Сзади, из глубины коридора, уже доносились звуки — тяжёлое, волочащееся движение и тот самый, знакомый, скрежещущий визг оскорблённого монстра, поднимающегося с пола. Группа замерла, зажатая в тисках между прошлым, превращённым в кошмар, и будущим, которое отрезали эти двое бывших живых нормальных существ. Воздух вестибюля, где когда-то висели стенды с достижениями, теперь пах тишиной перед бурей. Им оставалось только смотреть: на безумные глаза Джимми, на звёздную печаль библиотекаря Троуфа, и ждать, какая из этих двух форм ада настигнет их первой. Второй монстр не хихикал. Он не источал ни детского безумия, как Джимми, ни звёздной скорби, как библиотекарь. Он просто стоял. Его молчание было громче любого рыка. Это был Троуф. Вернее, то, во что превратился старый сторож школы, Троуф, всегда хмурый, вечно ворчащий на детей, но в глубине души, как все догадывались, неплохой дядька, прятавший в своей каморке конфеты для самых маленьких. От того Троуфа осталась только тёмно-синяя униформа сторожа — потёртое пальто, такие же брюки, и длинный шарф, который он никогда не снимал, даже в помещении. Теперь шарф свисал с шеи грязным, порванным флагом. На голове, по бокам, торчали тёмные, ветвистые рога, будто выросшие из черепа — не оленьи в привычном смысле, а угловатые, ломаные, как чёрные корни ядовитого дерева. Его лапы, виднеющиеся из-под рукавов, были не человеческими руками, а тёмными, хищными конечностями с длинными, острыми, точно выточенными когтями. Но самое страшное было у него на лице. Казалось, у него и не было рта. Там, где должны были быть губы, была лишь гладкая, морщинистая, серая плоскость. Зато глаза… Глаза были огромными, выпученными, и в них не было ничего, кроме двух ярко-белых, немигающих точек. Но в отличие от холодного наблюдения первого монстра, во взгляде Троуфа горело нечто иное. Безумие? Да. Голод? Безусловно. Но это была охота. Моральная, терпеливая, мучительная охота. Он смотрел на них не как на объекты, а как на виновных. В чём — было непонятно. Может, в том, что они ещё живы. Может, в том, что они дети. Его взгляд буравил, впивался, словно искал самую слабую точку, чтобы вонзить когти не в тело, а в душу, и вырвать её с корнем. Джимми хихикал, дёргаясь на своих тонких ножках. Троуф стоял неподвижно, как тёмная глыба, и только его глаза-прожекторы медленно скользили от одного испуганного лица к другому, будто выбирая, с кого начать. Сзади, из коридора, уже слышалось тяжёлое, шаркающее приближение — поднимался и шёл по их следам тот, кого Энгель ранил. Школа сжимала кольцо. Паника, до этого сдерживаемая действием, снова поднялась в горле, горькая и удушающая. Они были в ловушке. Совершенной. — Нужно разделиться! Голос Оливера прорубил панику как топор. Он был хриплым, но твёрдым. Он смотрел не на монстров, а на вестибюль, на три расходящихся из него коридора: один вправо, один влево, задний и центральный — к главным дверям, которые блокировали Джимми и Троуф. — Быстрее! Пока они все здесь! — крикнул он, и в его глазах горела не стратегия, а отчаянная арифметика выживания: один монстр не может гнаться за тремя группами сразу. — Разбегаемся! У каждого свой путь! Его слова были подхвачены и искажены эхом нового рыка, донёсшегося сверху, с лестничных пролётов. И ещё одного — из-за их спины, где-то в глубине первого этажа. Они были повсюду. Словно сама школа дышала этими звуками, рождая чудовищ из каждой тени, каждого угла. Повсюду... Повсюду... Энгель, схватившись за эту соломинку, мгновенно принял решение. Его мозг, перегруженный страхом, работал на пределе, выдавая быстрые, жёсткие раскладки. — Слушайте! — его команда перекрыла гул. — Разделяемся на три группы! Первая: я и Клэр! — Он схватил девушку за руку. Она была рядом, она слушалась, и в её глазах он видел не паралич, а готовность следовать. —Вторая: Оливер, Эдвард! Берите Зип! Она одна не вытянет! — Эдвард, уже державший Зип, лишь кивнул, его лицо было серьёзным, без обычной шутовской маски. Оливер бросал взгляды на блокированные двери, его пальцы белели на трубе. — Третья: Кевин! Ты ведёшь остальных! Все, кто остался! Держитесь вместе! Кевин, бледный как мел, но сжав губы, кивнул. Вокруг него столпились остальные одноклассники — человек десять, с глазами, полными слепого доверия и ужаса. — Цель одна - улица! — крикнул Энгель, уже отступая к правому коридору, таща за собой Клэр. — Через окна, через чёрный ход, через все что можно! Встреча у школьного входа! Если не вышли за час — идём дальше, ищем укрытие в городе! Понятно? Кивки. Быстрые, нервные. Никто не спрашивал, как они найдут друг друга в аду за стенами. Сейчас важнее было не быть найденными здесь. Джимми, видя, как стайка разделяется, захихикал громче. Его тонкие ножки затопотали на месте, как будто он не мог решить, за кем побежать первым. Троуф повернул свою безликую голову. Его взгляд-прожектор скользнул по группе Энгеля и Клэр, потом перешёл на группу Оливера, потом на толпу вокруг Кевина. Казалось, он взвешивал. И тогда Оливер, не дожидаясь, пока монстры выберут цель, принял решение за них. Он рванулся вперёд, но не к дверям, а к огромному глиняному вазону с засохшим растением, стоявшему в углу вестибюля. Со всей силы он толкнул его. Вазон с грохотом покатился прямо на Джимми и Троуфа. Это был не атака, а диверсия. Шум, движение, угроза (пусть и призрачная) заставили монстров среагировать. Джимми с визгом отпрыгнул в сторону. Троуф лишь отшатнулся, но его внимание было приковано к источнику шума. — РАЗБЕГАЙСЯ! — завопил Эдвард, и это стало сигналом. Всё смешалось. Группа Энгеля и Клэр рванула в правый коридор, ведущий в сторону спортзала и мастерских. Энгель бежал впереди, его рюкзак и гитара били по бокам, в одной руке — зажигалка. Клэр, стиснув зубы, старалась не отставать, её скрипка, привязанная к рюкзаку, глухо стучала по спине. Группа Оливера, Эдварда и Зип метнулась влево, в коридор младшей школы. Эдвард, пыхтя, нёс Зип, которая обхватила его за шею и прижала лицо к его плечу, стараясь не видеть мелькающие в проёмах дверей тени. Оливер бежал задом, прикрывая отступление, его взгляд метался между тем, что было впереди, и тем, что могло появиться сзади. Группа Кевина — самая большая и самая медленная — бросилась прочь от вестибюля вглубь центрального коридора, туда, откуда они пришли, надеясь найти окно или другой выход в противоположном конце здания. Кевин пытался что-то кричать, организовывать, но его голос тонул в общем гомоне страха и топота. Джимми, оправившись, с визгом рванулся за самой шумной и многочисленной добычей — за группой Кевина. Его хихиканье смешалось с криками убегающих. Троуф же, подняв голову, сделал свой выбор. Его безликая маска повернулась в сторону правого коридора. Туда, где скрылись Энгель и Клэр. Его тёмная фигура рванула вперёд беззвучно, с пугающей скоростью, словно его несли не ноги, а сама тень. Его выбор казался не случайным. Он выбрал тех, кто проявил инициативу. Лидеров. Вестибюль опустел, наполненный лишь эхом разбегающихся шагов, далёкими рыками и тихим скрежетом когтей по линолеуму того, кто теперь поднимался по главной лестнице, медленно, неумолимо, ведомый болью от ножа и жаждой возмездия. Школа, огромная и многоуровневая, превратилась в гигантскую ловушку с тремя группами мышей, бегущих по её бесконечным коридорам, а за каждой уже тянулась своя тень: за одними — безумный смех, за другими — безмолвная, неумолимая погоня, а за третьими… за третьей группой, возможно, уже поднималась сама тьма с лестницы. Они надеялись. Надеялись, что хоть кто-то выживет. Но в гулком эхе их бега, в скрипе половиц и в леденящем воздухе коридоров уже звучал немой вопрос: сможет ли хоть один из этих путей привести не к новому тупику, а к настоящему выходу? Или все они просто вели в разные уголки одного и того же чудовищного желудка? Тишина, наступившая после бега, была обманчивой. Она не была покоем. Она была паузой, наполненной гулом в ушах, лязгом собственного сердца и пронзительным шепотом инстинкта: бежать, дальше, не останавливаться. Они шли шагом, Энгель и Клэр, их тела помнили рывок, но мышцы уже начинали дрожать от перегрузки. Шли, прислушиваясь к мертвой тишине коридоров, ведущих в сторону мастерских. Только скрип их собственных шагов по линолеуму, только прерывистое дыхание. Энгель шёл чуть впереди, его глаза, привыкшие к полумраку, сканировали каждый тёмный проём, каждую щель. Гитара на его плече тянула вниз, но её тяжесть была успокаивающей — вес оружия, а не инструмента. Он чувствовал Клэр рядом, её присутствие было маяком в этом морозном оцепенении. Он не думал словами «люблю её». Мысль была проще, животнее: должен сохранить. Она была частью хрупкого мира, который он пытался собрать из обломков, его самая уязвимая и самая важная часть. И это не было секретом — от него, от неё, возможно, даже от Оливера, который когда-то подтрунивал над этим. Теперь это не имело значения. Это был факт, такой же неоспоримый, как голод и страх. Вдруг тишина раскололась. Рык донёсся не спереди, не сбоку. Он пришёл сзади, из того самого коридора, где, казалось, они оставили погоню. Это был не тот низкий, вибрационный рёв Наблюдателя. Это был более высокий, раздражённый, полный досады за упущенную добычу. И он приближался. Быстро. — Клэр! — имя вырвалось у Энгеля хриплым предупреждением, даже прежде, чем его тело развернулось. Его рука, холодная и сильная, снова схватила её за запястье — не нежно, а с железной хваткой солдата, вытаскивающего раненого с поля боя. И они снова побежали. Рычания усиливались, множились эхом, превращаясь в оглушительный грохот, заполнявший всё пространство. Энгель не видел, что гонится за ними. Он чувствовал это спиной — давление, холод, голод. Он чувствовал собственный топот, отдававшийся в висках, и более лёгкий, частый топот Клэр рядом. Он слышал своё дыхание — рваное, свистящее, и её — прерывистое, сдавленное всхлипами. Казалось, в этом бешеном танце страха их сердца бились в унисон, отчаянно стуча в тонких бумажных клетках, передавая друг другу один и тот же сигнал: живи, живи, живи. Он сильнее сжал её руку, будто пытаясь передать через прикосновение хоть каплю своей отчаянной решимости. Не отпущу. Не дам. И тут топот сзади стал не просто громким. Он стал присутствующим. Раздался короткий, влажный свист рассекаемого воздуха — звук прыжка. Мыслей не было. Был рефлекс, чище и быстрее любого размышления. Энгель рванул Клэр вперёд и в сторону, к стене, оттолкнув её от центра коридора с такой силой, что она отлетела и упала на колени. А сам, используя инерцию, развернулся, подставив себя под тёмную массу, обрушившуюся на него сверху. Удар выбил из него всё воздух. Он рухнул на спину, и на него навалилась тяжесть. Не человеческая. Плотная, упругая, пахнущая смолой и гниющими листьями. Он оказался под монстром. Тварь была невысокой, но мощной, покрытой жёсткой, щетинистой шкурой. Её морда, похожая на сплюснутый череп кабана, была в сантиметрах от его лица. Из пасти, полной жёлтых, неровных зубов, капала тёмная слюна. И глаза… маленькие, глубоко посаженные, с теми самыми тусклыми, но яростными белыми точками. Инстинкт выживания заставил Энгеля действовать. Он не пытался вывернуться. Он сжал правую руку в кулак и со всей силы, коротко, как молоток, ударил в центр этой жуткой морды. Хруст. Но не кости. Скорее, хряща. Боль стрельнула в его костяшки. Монстр лишь тряхнул головой, оглушённый, и издал звук, похожий на шипение разъярённого кота. Белые точки в его глазах вспыхнули алым отблеском ярости. Энгель понял: он не нанёс урона. Он разозлил. И разъярённое, оно сейчас порвёт его когтями, которые уже впивались в его деревянный доспех с противным скрипом. Но его левая рука была свободна. Она потянулась за спину, к ремню гитары. Пальцы нашли гриф. Одним резким движением он выдернул инструмент из-за спины и, не имея пространства для замаха, с силой ткнул его, как копьё, прямо в боковую часть головы твари. Раздался оглушительный треск дерева и странный, влажный хлюп. Корпус гитары, не рассчитанный на такое, прогнулся, из него вылетели осколки фанеры и порвавшиеся струны, которые звеняще ударили по стене. Монстр взвыл — на этот раз от боли. Его тело обмякло, и оно скатилось с Энгеля на пол, забившись в конвульсиях. Энгель откатился в сторону, встал на одно колено, не выпуская из рук обломок гитары. Теперь это был не инструмент. Это было дубинообразное оружие с торчащими острыми краями и болтающимися струнами. Он смотрел на корчащееся существо. И что-то в нём щёлкнуло. Не страх. Не ярость. Что-то более древнее и страшное. Устрашающая, холодная необходимость добить. Чтобы не встало. Чтобы не преследовало. Чтобы не угрожало ей. Он поднялся. Подошёл. Поднял над головой то, что осталось от гитары. И обрушил вниз. На голову. Глухой удар. Тварь дернулась. Он занёсся снова. Удар. Снова. И снова. Он не кричал. Он молча, методично, с пугающей сосредоточенностью, превращал голову монстра в кровавую кашу. Каждый удар сопровождался отвратительными звуками: хрустом, чавканьем, скрежетом. Тёмная, почти чёрная кровь брызгала на стены, на пол, на его лицо, на руки, на остатки гитары. Струны, испачканные в грязи, цеплялись за обломки, издавая жалобный, расстроенный звон. Он не видел ничего, кроме этой цели. Разрушить. Уничтожить. Стереть угрозу с лица земли. Он бил, даже когда движение под ним прекратилось. Бил, пока его руки не начали неметь от отдачи, пока дыхание не стало вырываться из груди тяжёлыми, хриплыми рывками. И только тогда он остановился. Опустил окровавленный обломок. Медленно, будто через силу, повернулся. Клэр стояла в нескольких шагах, прислонившись к стене. Она смотрела на него. Её лицо было белым, как бумага, на котором её нарисовали. Глаза, огромные и тёмные, были полны не ужаса перед монстром, а чего-то иного. Шока. Отторжения. И, возможно, страха. Но не перед тварью. Перед ним. Перед этим тихим, методичным насилием, которое только что совершил парень, которого она знала как замкнутого, немного неловкого одноклассника, чертившего в тетрадках идеальные окружности. Энгель встретился с её взглядом. Он был весь в тёмной крови, капли её стекали по его щеке, смешиваясь с потом. В его руках дымился окровавленный обломок гитары, уродливый и жалкий. Он пытался отдышаться, но воздух не шёл, застревая комом в горле. Он хотел что-то сказать. Объяснить. Сказать, что это было необходимо. Что он спас её. Но слова застряли. Потому что в этот миг из темноты коридора, оттуда, откуда они прибежали, вырвался новый рёв. Не умирающий стон. Свежий, яростный, полный немедленной угрозы. И следом — тяжёлые, стремительные шаги. Не один. Ещё один. Из тени в конце коридора выскочила вторая тварь. Похожая, но больше, быстрее. Увидев своего сородича, размазанного по полу, и двух живых добыч, она издала пронзительный, безумный визг и ринулась вперёд. У Энгеля не было времени. Не было возможности поднять оружие, осознать, среагировать. Вторая тварь, пользуясь его шоком и истощением, с разбегу налетела на него. Мощный удар в грудь отбросил его назад. Окровавленный обломок гитары выскользнул из его ослабевших пальцев и с глухим стуком упал на линолеум, откатившись к стене. Теперь он был безоружен. Над ним нависала новая пасть, полная зубов, а в нескольких шагах стояла Клэр, и в её глазах отразился уже не шок, а чистый, животный ужас за него. Время сплющилось в кровавый, хаотичный момент. Второй монстр, более крупный и яростный, обрушил на Энгеля всю тяжесть своего искажённого существа. Когти, острые как хирургические скальпели, прочертили по деревянной броне на его груди, оставив глубокие белые царапины и задев бумажную кожу под ней. Тонкие струйки тёмной, липкой жидкости — его крови — выступили сквозь разрывы. Зубы, жёлтые и кривые, сомкнулись на его предплечье, когда он попытался прикрыть горло. Боль была огненной, пронзительной, заставляющей мир на миг побелеть. Но вместе с болью пришла и ярость. Та самая, холодная и безжалостная, что заставила его размозжить голову первой твари. Он не кричал. Он рычал. Низкий, хриплый звук, вырвавшийся из самой глубины лёгких. Его свободная рука сжалась в кулак и ударила монстра в место, где должна была быть глотка. Удар был слабым — ему не хватало опоры, его прижимали к полу, — но он заставил тварь отпрянуть на мгновение, ослабив хватку. Энгель воспользовался этим, вывернул запястье и, скользнув по липкой шкуре, вогнал пальцы в одно из светящихся белых точек-глаз. Монстр взвыл, и этот звук был чистым, неразбавленным страданием. Он откатился, тряся головой, чёрная жидкость хлынула у него из глазницы. Энгель, кашляя, поднялся на колени. Он весь был в крови — своей и чужой. Его броня висела клочьями. Каждая мышца горела, каждый вдох обжигал. И всё это время Клэр стояла неподвижно. Она не убежала. Она замерла у стены, вжавшись в неё, её глаза, огромные и тёмные, были прикованы к этой жуткой схватке. В них не было мысли, только чистый, немой ужас. Ужас за него. Ужас перед тем, во что он превращается. Ужас от того, что происходит прямо перед ней. Слёзы, не проливаясь, стояли в её глазах, делая их стеклянными и невидящими. — БЕГИ! Голос Энгеля вырвался не криком, а сдавленным, хриплым рыком, полным такой отчаянной команды, что даже раненый монстр на секунду замер. Он не смотрел на неё. Он не мог оторвать глаз от твари, которая уже оправлялась от боли и снова поворачивала к нему свою окровавленную морду. Но он кричал для неё. Это был не просьба. Это был приказ. Последний, самый важный приказ. Клэр не двинулась. Её губы дрогнули, но звука не последовало. Она просто смотрела. Смотрела, как он, избитый, истекающий, снова поднимается, сжимая окровавленные кулаки. Смотрела, как монстр, фыркая и шипя, готовится к новому прыжку. Слёзы наконец переполнили её глаза и покатились по грязным щекам, оставляя светлые дорожки. — БЕГИ-И-И!!! КЛЭР! БЕГИ! На этот раз он заорал. Всей силой своих лёгких, раздирая горло. В его голосе было не только отчаяние. Была ярость. Ярость на её неподвижность, на её страх, который мог погубить их обоих. Ярость на себя, что не может защитить её иначе, кроме как отправив прочь. Этот рёв, полный боли и любви, ударил её, как пощёчина. И она сломалась. Её тело дёрнулось, словно от удара током. Она оттолкнулась от стены, её ноги, наконец, послушались. Она повернулась. Спиной к нему. К тому месту, где он бился насмерть за её шанс. И побежала. Не оглядываясь. Просто вперёд, в тёмный зев коридора, прочь от рёва, шипения и звуков борьбы. Её шаги были неровными, спотыкающимися, она чуть не падала, но поднималась и бежала снова. Слёзы заливали ей лицо, мешая видеть, но она не вытирала их. Она просто бежала. Бежала, потому что он приказал. Бежала, потому что не могла больше смотреть. Бежала, предавая его, чтобы исполнить его последнюю волю. Только спустя десятки метров, на повороте, инстинкт заставил её обернуться. Всего на миг. Узкая щель коридора, освещённая тусклым светом из какого-то окна. И в этой щели — две сплетённые в смертельной схватке фигуры. Одна — тёмная, угловатая, с поблёскивающими когтями. Другая — его. Уже почти неразличимая. Падающая. Она вскрикнула — тихо, беззвучно, губами, — и рванула вперёд с новой силой, с новым отчаянием. Она бежала. По пустым, зловещим коридорам, где каждая тень могла скрывать новую угрозу. Она не знала, куда. Она знала только — прочь. Её дыхание рвалось из груди всхлипами, ноги горели, сердце колотилось так, что, казалось, разорвёт бумажную грудь. Но она не останавливалась. Иногда, на очередном повороте, она замедлялась, прислушиваясь. Надеялась услышать его шаги позади. Услышать его голос, зовущий её. Но слышала только гулкую тишину, нарушаемую лишь далёкими, непонятными звуками школы-ловушки. И каждый раз, когда надежда гасла, она бежала быстрее, отчаяннее, как будто скорость могла убежать от реальности, от той картины, что навсегда врезалась в её память: он, окровавленный, кричащий ей «БЕГИ», и его фигура, исчезающая под тёмной массой. Она бежала, уже не думая о встрече, не думая о других. Она бежала, потому что это было единственное, что он от неё хотел. Единственное, что она могла для него сделать. Спастись. Даже если это означало спасаться одной. А в том коридоре, где она его оставила, воцарилась тишина. Глубокая, тяжёлая, пахнущая железом и смертью. И из этой тишины не донёсся ни звук. В то время как в одном крыле школы Энгель и Клэр столкнулись с безмолвным ужасом Троуфа, а Кевин вёл свою группу в неведомое, по другому коридору неслась иная, не менее отчаянная погоня. Эдвард и Оливер бежали, сбиваясь с ритма, их шаги гулко отдавались под сводами. Между ними, на их сцепленных руках, лежала Зип. Она не весила много, но её хрупкость и та ужасная рана на животе делали каждую тряску пыткой. Её лицо было белым от боли и напряжения, губы сжаты, чтобы не вскрикнуть при каждом резком движении. Она не видела, куда они бегут. Она видела только потолок, проплывающий над головой, и слышала за спиной тяжёлый, прерывистый топот. Не одинокие шаги. Странные, двойные, с каким-то дополнительным, шуршащим призвуком. Их дыхание, хриплое и учащённое, разрывало тишину, эхом разносясь по пустым переходам. Казалось, этот звук, как маяк, должен был привлечь всё чудовищное население школы. Но пока что за ними, цепко и неотступно, следовал только один источник угрозы. Хотя «один» — было неточным словом. Это была угроза в двух лицах. Вернее, в одном двойном теле. Кловер и Александр. Гибридное чудовище, сросшееся в один жуткий организм, двигалось с пугающей, неровной скоростью. Александр, занимавший нижнюю, «несущую» часть, бежал на мощных, покрытых коркой конечностях, его голова, запрокинутая назад, с безумной улыбкой смотрела вперёд. А из его спины, как чудовищный нарост, росла Кловер. Её тонкие, лезвиеобразные руки взмахивали, рассекая воздух с тонким свистом. Её лицо, искажённое вечным немым криком, было обращено прямо вперёд, и её белые точки-глаза были прикованы к трем беглецам, а особенно — к Зип на их руках. Зип смотрела прямо в это двойное лицо ужаса. И в её памяти, сквозь туман боли и страха, всплыли образы. Не чудовищ. Девчонка Кловер из параллельного класса, вечно с серьёзным видом, и её старший брат Александр, задира и шутник, который вечно её дразнил, но всегда заступался, если кто-то другой лез. Они спорили, ссорились, смеялись. —Видимо, у них всё срослось, — пронеслась в голове Зип циничная, горькая мысль, от которой стало ещё страшнее. Это был не просто монстр. Это было надругательство над памятью, над связями, над самой человечностью, превращённой в кошмарный сиамский уродец. — Быстрее! — выдохнула она, её голос был слабым, но полным отчаяния. — Он… они… прямо за спиной! — Блять, сама и беги тогда! Черт! — рявкнул Эдвард, спотыкаясь. Пот стекал ему по вискам, очки сползли на кончик носа. Он не злился на неё. Он злился на ситуацию, на свою усталость, на этот невозможный груз и на то, что не может просто бросить всё к чертям. Оливер молчал. Его лицо было каменной маской, но в глазах бушевала буря. Он видел не монстра. Он видел ещё одно доказательство того, что мир, который он знал, умер. И Алиса была частью этого мира. Мысль заставляла его бежать с яростной, слепой энергией, будто он мог убежать и от этого знания тоже. Они мчались, не разбирая дороги, лишь бы дальше от погони. И в панике, в тумане усталости, они совершили роковую ошибку. Коридор, в который они свернули, внезапно закончился. Тупик. Слепая стена с плакатом о пожарной безопасности, наполовину сорванным. Справа — ещё один проход, узкий и тёмный. В этот миг двойное чудовище, настигнув их, совершило свой бросок. Кловер, вытянув свою шею, с визгом метнулась вперёд, её лезвиеобразные руки вытягивались прямо в спины беглецов. Александр мощно оттолкнулся, чтобы придать атаке силу. Инстинктивно, не сговариваясь, Эдвард и Оливер рванулись в стороны, уворачиваясь от прямого удара. Их синхронное движение было резким, и они на миг разжали руки, на которых лежала Зип. Она не успела даже вскрикнуть. Сила инерции швырнула её вперёд, прямо в тёмный проход справа. Она приземлилась на бок, на свою рану, и из её горла вырвался короткий, сдавленный стон — больше от шока и новой, обжигающей боли, чем от удара о твёрдый пол. Но это был не конец её падению. Из темноты того самого коридора, куда её отбросило, метнулось нечто. Длинная, костлявая, неестественно вытянутая рука. Её кожа (или то, что её заменяло) была тёмной, сухой, как пергамент, и заканчивалась она длинными, изогнутыми когтями, острыми как иглы. Рука двинулась с пугающей точностью и молниеносной скоростью. Когти впились в её лодыжку, пронзив кожу и тонкую кость с жутким, хрустящим звуком. Боль была настолько острой и неожиданной, что Зип сначала онемела. Потом её горло разорвал дикий, пронзительный крик — крик чистой, нефильтрованной агонии и ужаса. Она почувствовала, как её дёргают, тащат назад, вглубь чёрного проёма. — ЗИП! — заревел Эдвард, увидев это. Он и Оливер кинулись к проходу. Но было уже поздно. Рука с силой рванула, и Зип, кричащая, цепляющаяся пальцами за выступ в полу, исчезла в темноте. Её крик, полный нечеловеческого страдания, не оборвался сразу. Он удалялся, становился глуше, заглушаемый звуком волочения по полу и каким-то другим… влажным, чавкающим звуком, доносящимся из тьмы. Крик стал затихать, превращаясь в хриплое, прерывистое бормотание, пока и вовсе не растворился в зловещей тишине того коридора. Эдвард и Оливер застыли на пороге, не решаясь шагнуть в эту черноту, от которой веяло чем-то древним и абсолютно враждебным. — Нет! Черт! Черт! Черт! Сука! — Эдвард бил кулаком по стене, его лицо исказила гримаса ярости и бессилия. Он повернулся к Оливеру, и его голос сорвался на истерическую, дрожащую ноту: — И что мы скажем Энгелю!? Оливер стоял, смотря в пустоту, куда утащили Зип. Его руки бессильно опустились. — Блять… — прошептал он, и в его голосе не было ни злобы, ни бравады. Только пустота и тяжёлое осознание провала. — Я… я не знаю… Их отчаяние было настолько всепоглощающим, что они на секунду забыли о другой угрозе. О той, что пришла с ними. Тень накрыла Оливера. Он почувствовал холодное дуновение и услышал тихое, булькающее шипение прямо над своей головой. Медленно, очень медленно, он поднял глаза. Над ним, выгнув свою шею, нависала голова Кловер. Её лицо с белыми точками-глазами было всего в сантиметре от его. Из её приоткрытого рта, полного игольчатых зубов, капала чёрная слюна. Она смотрела на него. Изучала. Александр под ней стоял неподвижно, его улыбка казалась ещё шире, будто он наблюдал за интересным спектаклем. Эдвард, увидев это, застыл в нескольких шагах. Его лицо побелело. В глазах читался чистый, парализующий ужас. Он смотрел то на Кловер, то на Оливера, не в силах пошевелиться, не в силах издать звук. Оливер почувствовал её взгляд на себе и медленно, не отрывая глаз от Кловер, спросил: — Ты чего, Эдвард? Эдвард лишь сглотнул, его кадык судорожно дёрнулся. Оливер по движению его глаз понял. Он очень медленно повернул голову и посмотрел вверх. И встретился взглядом с тем, во что превратилась незнакомая ему девчонка из другой параллели. В её белых точках он не видел ничего. Ни злобы, ни голода. Только пустоту. И это было страшнее всего. Кловер, словно дождавшись этого зрительного контакта, с резким, пронзительным визгом бросилась вниз, её лезвиеобразные руки — прямо к его лицу. Инстинкт сработал быстрее мысли. Оливер не стал уворачиваться в сторону. Он рванулся вперёд, под саму тварь, и с силой ударил её снизу, в грудь (если то, что у неё было, можно было назвать грудью), отталкивая от себя. Поскольку Кловер была сросшейся с Александром, удар пришёлся и по нему. Гибридное чудовище, потеряв равновесие, откатилось назад, глухо ударившись спиной о стену. Оливер, отпрыгнув, уже выхватывал свою медную трубу. Его лицо исказила не ярость, а холодная, сосредоточенная решимость. Он не стал ждать, пока они оправятся. Он набросился сам. Удары сыпались на двойного монстра. Он бил по конечностям Александра, пытаясь подсечь его, бил по извивающейся шее Кловер. Металл звенел, ударяясь о что-то твёрдое, будто о хитин. Монстр нечеловечески визжал — два голоса, слившиеся в один диссонансный вопль боли и ярости. Александр пытался дотянуться до него когтистыми лапами, Кловер яростно металась, её лезвия оставляли глубокие царапины на стенах и на его куртке. Но это была агония, а не победа. Несмотря на боль и визг, гибридное существо не падало. Оно было крепче, живучее, чем казалось. Один особенно сильный удар Александра отшвырнул трубу из рук Оливера, и она с лязгом покатилась по полу. И в этот момент, когда Оливер остался безоружным, двойной монстр начал подниматься. Медленно, неуклюже, но неотвратимо. Костлявые конечности Александра упёрлись в пол. Шея Кловер вытянулась, её белые точки-глаза снова нашли Оливера. В них, казалось, горело теперь не просто безумие, а понимание. И торжество. Оливер отступил на шаг. Он посмотрел на Эдварда, который всё ещё стоял в оцепенении, потом на поднимающегося монстра, потом — в тёмный проход, куда утащили Зип. Рассудок, хладнокровный и ясный, прорезал панику. Выжить. Сейчас. Иначе всё бессмысленно. — Бежим! — бросил он Эдварду не криком, а резким, отрывистым командным тоном, каким никогда с ним не говорил. И, не дожидаясь ответа, рванул прочь, назад, по тому же коридору, откуда они прибежали. Эдвард, наконец вырванный из ступора, метнулся за ним, на ходу подхватывая выроненную им самим рюкзак. А сзади, оглашая коридор двойным, яростным рёвом, начиная свою погоню снова, поднималось и устремлялось вслед гибридное чудовище Кловер-и-Александр. И тёмный проход, поглотивший Зип, оставался позади, как безмолвная, зияющая рана в стене, хранящая свою жуткую тайну. Пока в других крыльях школы разворачивались личные драмы — жертвенные, кровавые, отчаянные — группа под началом Кевина представляла собой иной, более хаотичный и коллективный вид кошмара. Они не были парой, связанной чувством, или трио, объединённым старой враждой и новой виной. Они были толпой. Испуганной, шумной, медлительной толпой, которая, тем не менее, инстинктивно сбилась в кучу вокруг самого тихого и незаметного парня в очках, потому что тот носил на лице выражение не паники, а напряжённого размышления. Именно Кевин, задыхаясь, с рюкзаком, набитым нелепым арсеналом из музыкального класса и аптечки, первым рванул не вперёд, к главному выходу, куда их гнал страх, а в сторону лестницы на второй этаж. Его решение было мгновенным, почти машинным: центральный путь отрезан Джимми и Троуфом, правое крыло ушло с Энгелем, левое — с Оливером. Оставался верх. Вертикаль. Неочевидное направление, которое, возможно, не было перекрыто. — На второй этаж! Все за мной! Быстро, но тихо! — его голос, обычно такой робкий, прозвучал с непривычной резкостью. И они, как стадо, повиновались, затопав за ним по бетонным ступеням, оставляя позади хихиканье Джимми, которое, к счастью, не обратилось в их сторону — маленький монстр с пропеллером явно предпочёл гоняться за более многочисленной и шумной добычей, которой они и были. Взбежав наверх, они оказались в знакомом, но от того не менее жутком, пространстве. Коридоры здесь были чуть уже, здесь располагались кабинеты для младших классов, кабинет психолога, актовый зал. Воздух был таким же спёртым и пах тем же сладковатым разложением. Кевин прижал палец к губам, заставив всех замереть. Они стояли, прислушиваясь к стуку собственных сердец, а он тем временем прокручивал в голове план. Чистый, рациональный, основанный на наблюдениях и дедукции. План Кевина: 1. Цель: Безопасный выход на улицу. Главные двери заблокированы. Нужен альтернативный путь. 2. Наблюдение: Монстры проявляют активность в темноте и на первом этаже. Второй этаж может быть менее патрулируем. Окна в классах на втором этаже выходят на задний двор школы — потенциально более безопасную зону, чем парадный вход. 3. Проблема: Неизвестность. Что на улице? Они видели монстра, ворвавшегося в медпункт снаружи. Улица не безопасна. 4. Решение: Разведка. Найти класс с открывающимся окном. Самый лёгкий и быстрый (или самый отчаянный) из них спрыгнет вниз. Высота — около шести метров. Это рискованно, но не фатально. Разведчик оценит обстановку: есть ли непосредственная угроза, куда бежать, где укрытие. 5. Действие: Если «чисто», остальные будут спускаться по тому же маршруту, помогая друг другу. 6. Резерв: Если разведка провалится… Кевин отгонял эту мысль. Должен быть рациональный запасной вариант. Например, чердак. Или баррикадироваться в одном из классов и ждать утра. Он развернулся к своей группе — бледным, перемазанным пылью и страхом лицам ещё паре парней и девушек, чьих имён он порой не помнил. В их глазах читался немой вопрос: «И что теперь?» Кевин откашлялся, снимая очки и протирая их краем своей черной рубашки. — Слушайте, — начал он, стараясь говорить чётко и тихо, как на защите проекта. — План следующий. Мы идём к кабинету 2-А. Он в конце коридора, его окна выходят на задний двор, на спортивную площадку. Там должна быть форточка, которую можно открыть. Он обрисовал схему. Говорил про разведку, про прыжок, про сигналы (свистнуть, если безопасно, крикнуть, если нет). Говорил про вход как точку сбора. Его слова, подкреплённые логикой, а не истерикой, действовали на них успокаивающе. Появилась структура. Появилась хоть какая-то иллюзия контроля. Но пока он говорил, часть его мозга, всегда работавшая в фоновом режиме, анализировала другую задачу. Не тактическую. Стратегическую. Поведенческую. Вопрос Кевина, оставшийся без ответа: «Почему Энгель разделил нас именно так?» Кевин снова надел очки, и мир обрёл чёткие, но безрадостные границы. Он мысленно воспроизвёл момент в вестибюле: крик Оливера, команду Энгеля. 1. Группа 1: Энгель и Клэр. Самый слабый боевой состав. Энгель с его деревянной бронёй и гитарой, Клэр с её скрипкой. Ни Эдварда с его силой, ни Оливера с его яростью. Но Энгель — мозг. Клэр — та, кто его слушается беспрекословно, его эмоциональный якорь и, как все догадывались, нечто большее. Вывод: Энгель выбрал путь, где нужна не грубая сила, а тактика и полное доверие. Или… он просто хотел быть рядом с ней, когда всё рухнет. Оба варианта казались Кевину нелогичными с точки зрения выживания группы. 2. Группа 2: Оливер, Эдвард, Зип. Сила (Оливер, Эдвард) и самая тяжёлая ноша — раненная Зип. Логично было бы разделить их, распределить нагрузку. Но нет. Энгель сгруппировал их вместе. Почему? Потому что Оливер и Эдвард — старая банда. Они знают, как действовать вместе, даже в ссоре. Они могут нести Зип на двоих. И, возможно, потому что Энгель не доверял Оливеру в одиночку с другими? Или не доверял никому, кроме этой проверенной, пусть и токсичной, связки, с Зип, за которую Оливер чувствовал вину? Это была эмоциональная логика, а не рациональная. Опасная логика. 3. Группа 3: Кевин и «весь остальной класс». Самый нелепый расклад. Ему, тихоне-технарю, вручили самое большое и неуправляемое стадо. Почему? Потому что Энгель видел в нём не бойца, а аналитика. Того, кто будет думать, а не драться. Того, кто попытается сохранить как можно больше, потому что не способен бросить слабых? Или потому что считал его группу самой безнадёжной и просто сбросил с себя ответственность за них в критический момент, отправив «с умным»? Мысль была горькой. И второй, ещё более острый вопрос: «Почему мы просто убежали от Джимми и Троуфа? У нас было оружие. Не идеальное, но было. Мы могли дать отпор. Или потерять нескольких в схватке, но обезвредить угрозу.» Кевин понимал ответ. Он был математическим. Вероятностным. Вероятность успешного боя с двумя неизученными противниками, один из которых (Троуф) демонстрировал признаки тактического интеллекта, при наличии неподготовленной, паникующей группы из десяти человек, вооружённой флейтами, барабанами и скрипками: стремится к нулю. Вероятность больших потерь, ранений, шума, который привлечёт остальных обитателей школы: стремится к ста процентам. Энгель, в свойственной ему манере, принял решение не как воин, а как шахматист, жертвующий пешками, чтобы сохранить более ценные фигуры и выиграть время. Он разделил угрозу. Заставил монстров выбирать цель. Он отправил группу с самым высоким коэффициентом выживаемости (Оливер, Эдвард) с самым большим грузом (Зип). Он взял себе самую слабую в бою, но самую важную для него лично пару. А Кевину оставил… статистику. Большое количество тел, которое увеличивает шанс, что хоть кто-то доберётся до выхода, если его, Кевина, логика окажется верной. Это было цинично. Это было гениально. Это было чертовски тяжело. Кевин почувствовал, как на его плечи ложится невидимый, ледяной груз. Он был ответственен не просто за себя. Он был ответственен за статистику. За то, чтобы максимизировать шансы этих испуганных детей вокруг него. Его оружием были не кулаки и не гитара. Его оружием были расчёт, память о плане школы и холодная, безжалостная арифметика выживания, которой его невольно обучил Энгель. — Всё понятно? — спросил он, заканчивая объяснение. Его голос звучал ровно, но внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел. — Тогда пошли. Тихо. Как мыши. Он повёл их по коридору, крадучись, прислушиваясь к каждому шороху. Он был больше не Кевин-ботаник. Он был Кевин-калькулятор, ведущий свои переменные через тёмное уравнение школы, где на кону стояли не баллы, а жизни. И он отчаянно надеялся, что его вычисления не дадут сбой. Но главным был свет — тусклый, грязно-серый свет умирающего дня, лившийся сквозь большое, пыльное окно. Оно было целым. И, что важнее всего, оно открывалось. Кевин подбежал к нему, его пальцы нащупали старую железную ручку. Он дернул. Сначала ничего, потом — с резким, пронзительным скрипом, который заставил всех вздрогнуть, — створка поддалась. И ворвался ветер. Это был не просто поток воздуха. Это было первое дыхание внешнего мира за бесконечные часы заточения. Холодное, свежее, несущее запах мокрой земли, гниющей листвы и чего-то отдалённого, химического. Для Кевина, чьи лёгкие привыкли к запаху пыли, страха и разложения, этот глоток оказался таким неожиданным и таким физически ощутимым, что он потерял равновесие. Он отшатнулся от окна и упал на пол, ударившись локтем, но даже боль отступила перед новизной ощущения. Это была не свобода. Это было её обещание, горькое и прохладное. — Все сюда, — хрипло позвал он, поднимаясь. — Оно открывается. Они столпились у окна, как узники у решётки, впервые увидевшие небо. Внизу расстилался пустынный задний двор школы: асфальт, потрескавшийся и покрытый лужами непонятной жидкости, облупленная спортивная стенка, за ней — густая стена чахлых бумажных деревьев, а дальше — серое небо, нависшее над силуэтами домов Бумажного городка. Ни движения. Ни звуков. Только ветер. — Кто первый? — спросила Лиззи, её голос дрожал. Возникла пауза, тяжёлая и неловкая. План был. Но воплощать его в жизнь было страшно. — А что если там есть монстры? Прямо под окном? — выдохнул кто-то сзади, парень по имени Робби Кевин сжал губы. Он думал об этом. Думал о том монстре, что ворвался в медпункт с улицы. Вероятность присутствия прямой угрозы прямо под этим конкретным окном была, по его оценкам, низкой, но не нулевой. Он не ответил. Любой ответ сейчас был бы или ложной надеждой, или приговором. Он молча достал из рюкзака смятый листок и карандаш — те самые, на которых Энгель писал устав. «Решаем жребием. Кто вытянет самый короткий. Как… как тогда.» В глазах некоторых мелькнуло понимание, а потом — страх. Они вспомнили Зип. Вспомнили, к чему привела тогдашняя «демократия». Но иного способа не было. Кевин быстро порвал листок на неровные полоски, сжал в кулаке и протянул. Дрожащие руки вытягивали бумажки. Вздохи облегчения, когда в руке оказывалась длинная полоса. И замершее, побелевшее лицо Скелла, когда он разжал пальцы и увидел крошечный, самый короткий обрывок. Скелл. Тихий, нескладный парень, который всегда ходил в чёрном, увлекался непонятной музыкой и паркуром, на который у него, по общему мнению, не было ни данных, ни смелости. Его прозвище говорило само за себя. Сейчас он выглядел так, будто его только что приговорили к казни. — Я… я не… — начал он. — Ты должен, — тихо, но жёстко сказал Кевин. — Ты говорил, что умеешь группироваться. Делай всё, как на тренировках. Оцени обстановку. Если чисто — свистни или покажи сигнал. Скелл смотрел в окно, на эти шесть метров пустоты до земли. Он сопротивлялся. Не словами — всем своим существом. Его ноги, казалось, вросли в пол. Дыхание стало частым и поверхностным, ладони вспотели. Он сжимал и разжимал кулаки, будто пытаясь найти в них силу, которой никогда не было. Он боролся с криком, который рвался из горла. Он боролся с образом своего тела, разбивающегося об асфальт. Он боролся со страхом, который был больше его самого. Это была тихая, внутренняя битва, длившаяся вечность, но на самом деле — не больше минуты. Потом он кивнул. Один раз. Резко. Будто отрубив что-то внутри себя. Он подошёл к подоконнику, поставил на него ногу. Его движения были скованными, неестественными, но в них была обречённая решимость. Он глубоко вдохнул, не глядя на остальных, и шагнул вперёд. Не прыжок. Почти падение. Он сгруппировался в воздухе инстинктивно, а не благодаря тренировкам, перекатился через плечо при приземлении с неловким, болезненным хрустом и замер, прижавшись к стене школы. Все, затаив дыхание, смотрели вниз. Скелл лежал неподвижно. Потом пошевелился. Поднял голову. Огляделся. Его взгляд метнулся к зарослям, к углам здания, к небу. Медленно, будто каждое движение давалось с трудом, он поднялся. И, наконец, поднял голову к окну. Его лицо, бледное и перекошенное, выглядело оттуда просто бледным пятном. Но он поднял руку. И показал большой палец вверх. В классе вырвался сдавленный, коллективный вздох облегчения. Некоторые даже улыбнулись — жалко, нервно. План работал. Дальше пошло быстрее. Кевин отдавал тихие команды. «Теперь ты. Потом ты. Помогайте друг другу. Не шуметь.» Они лезли на подоконник, один за другим, и исчезали в проёме, чтобы через секунду появиться внизу, на земле, потрёпанные, но живые. Робби спрыгнул неудачно, подвернул ногу, но его быстро оттащили в сторону другие. Кевин оставался в классе. Он был последним. Его долг — убедиться, что никто не останется. Он считал: «…девять, десять… одиннадцать…» Больше половины уже были на улице. Ещё несколько человек — и они могут идти к точке сбора. Его план, его логика побеждали хаос. В груди теплилась странная, осторожная надежда. И в этот момент надежда была разорвана в клочья. Из глубины коридора, прямо за дверью класса, донёсся рык. Но не такой, как раньше. Это был оглушительный, многослойный грохот, будто ревели несколько глоток одновременно. Звук был настолько мощным, что задрожало стекло в окне, а по стенам поползли трещины штукатурки. В классе воцарилась доля секунды абсолютной, леденящей тишины. А потом её взорвали крики. «БЫСТРЕЕ!» «ОНИ ИДУТ!» «ПРЫГАЙ! ПРЫГАЙ СЕЙЧАС ЖЕ!» Последние шестеро одноклассников в коридоре, ещё не спрыгнувших, превратились в единый, мечущийся клубок ужаса. Они толкали друг друга к окну, царапались, пытаясь пролезть первыми. Их визги сливались в один пронзительный, нечеловеческий вопль. Крик не просто страха, а абсолютного, животного ужаса перед тем, что надвигалось из темноты. Кевин услышал топот. Не одиночный. Множественный. Тяжёлый, сбивчивый, приближающийся с пугающей скоростью. Что-то большое и не одно тащилось по коридору, сметая всё на своём пути. Он больше не был капитаном. Он был последним часовым на тонущем корабле. — Все, прыгайте! Сейчас! — закричал он, сам не узнавая своего голоса. Он видел, как одна из девушек, в ужасе залезла на подоконник, но замерла, глядя вниз. Сзади её толкнули. Она не спрыгнула — она полетела головой вниз, кувыркаясь, и приземлилась на асфальт с отвратительным, влажным щелчком. Её тело дёрнулось и затихло. Кевин не видел этого. Он уже сам вскарабкался на подоконник. Последний взгляд внутрь: искажённые страхом лица, тень, заполняющая дверной проём, что-то большое, тёмное и многоногое… Он оттолкнулся. Падение, удар, боль в коленях. Он приземлился на ноги, но сразу же упал на спину, выдох вырвался из груди со стоном. Он лежал на холодном, мокром асфальте, тяжело дыша, глядя в серое небо. Жив. Он был жив. Он поднялся, пошатываясь, и присоединился к своим одноклассникам, которые, дрожа, столпились под стеной. Они все смотрели на окно, на тот светлый, теперь смертельно опасный проём на втором этаже. В окне показалось лицо. Это был Эбби. Мальчик, всегда слишком тихий, слишком замкнутый, с глазами, которые, казалось, смотрят куда-то далеко. Он не пытался прыгать. Он просто стоял там, в раме окна, и смотрел вниз на них. Его лицо было пустым. Не испуганным. Не паническим. Пустым. В его глазах, отражавших серое небо, не было ни надежды, ни отчаяния. Было только глубочайшее, всепоглощающее опустошение. Он смотрел на своих спасшихся одноклассников, на этот грязный двор, на этот мир, который стал адом, и, казалось, видел во всём этом какую-то окончательную, неоспоримую истину. Кевин видел, как губы Эбби что-то шепчут, но слов не было слышно. Потом мальчик наверху сделал шаг назад, в глубь коридора, будто собираясь убежать. И в этот миг из темноты за ним метнулось нечто. Это не было видно полностью — только всплеск тьмы, мелькание чего-то острого и быстрого. И эффект. Голова Эбби не была отрублена. Она была разделена. По диагонали, от левого виска к правой челюсти. Верхняя часть черепа с половиной лица, одним глазом и клочьями тёмных волос сорвалась и полетела в сторону, описав в воздухе дугу и шлёпнувшись о внутреннюю стену класса, оставив жирный, кровавый след. Оставшаяся на плечах нижняя часть головы с безумно открытым ртом и одним удивлённым глазом задержалась на мгновение, а затем тело, больше не управляемое, безвольно рухнуло назад, в коридор, исчезнув из виду. Это произошло так быстро и с такой немыслимой жестокостью, что мозг отказывался верить. Наверху, в проёме окна, теперь было пусто. Только на подоконнике и на стене под ним остались брызги и потеки тёмно-бордовой, почти чёрной крови, смешанной с кусочками чего-то белого и серого. А в самом коридоре, невидимые для тех, кто был внизу, разворачивался последний акт бойни. Там оставались Райли, Кубби и Баббл. Райли, безумная девчонка, которая всегда рисовала в тетрадках Оливера, не успела даже понять, что происходит. Многоногое существо, ворвавшееся в класс, было не просто большим. Оно было составным, как и Кловер с Александром, но более массивным, хаотичным. Что-то, похожее на сросшиеся тела двух учителей, утяжелённое костяными наростами. Один из этих наростов, похожий на огромную кувалду из живой плоти и кости, ударил Райли вскользь, но с чудовищной силой. Её не отбросило. Её раздавило. Удар пришёлся по торсу. Раздался звук, который невозможно описать — хруст, чавканье, хлюп. Её тело буквально расплющило, внутренности под давлением вырвались наружу, как перезрелый плод. От неё осталась… не лужа. А площадь. Площадь из размазанных тканей, лопнувших органов, которые теперь были похожи не на кишки, а на длинные, окровавленные ленты пергамента, испещрённые детским почерком и весёлыми рисунками, теперь залитыми чёрным. И посреди этого месива, почти не тронутая, лежала её голова. С глазами, широко открытыми от последнего мгновенного удивления. Голова лежала в луже её собственных кишок, как жуткий, неправильный островок. Кубби и Баббл, два друга, обычно такие шумные, в этот миг действовали с тихой, отчаянной слаженностью. Они не видели гибели Эбби и Райли — они видели их последствия. Они видели тварь, которая, удовлетворённо урча, наклонилась над останками Райли. И в этот миг, пока монстр был отвлечён, они рванули. Не к окну — там была смерть. Они бросились в противоположный конец класса, к двери, ведущей в соседний кабинет. Им повезло — дверь была не заперта. Они влетели в соседнее помещение и захлопнули дверь, прижавшись к ней спинами, слыша, как с той стороны доносится тяжёлое дыхание и звук чего-то лижущего и чавкающего. На улице, под окном, воцарилась мертвенная тишина. Группа из одиннадцати выживших смотрела на окно, на кровавый подоконник. Они не видели, что произошло с Райли, но они видели Эбби. Им было достаточно. Кевин стоял, ощущая холодный ветер, который теперь казался не освобождением, а дыханием могилы. Его план сработал. Частично. Они вышли. Но цена… цена была выгравирована у него на сетчатке: пустой взгляд Эбби и кровавый веер на стене. Его логика, его расчёты только что выдали результат: одиннадцать спасённых, минимум трое (а вероятно, больше) оставленных на смерть. Это была математика ада. И теперь им предстояло жить с этим знанием, глядя на школу, которая поглотила их друзей и продолжала тихо дышать в наступающих сумерках. Слезы были солёными, горькими и бесконечными. Они текли по щекам Клэр, смешиваясь с пылью и копотью, размывая мир в водянистое, серое месиво. Она бежала, но её бег уже не был бегством к спасению. Это было бегство от картины. От того, как он, Энгель, её Эндж, стоял, весь в чужой крови, с окровавленным обломком гитары, а в его глазах читалось что-то нечеловеческое — та холодная, методичная жестокость, с которой он добивал тварь. И тот последний его крик, пропитанный болью и яростью, который отозвался в ней не приказом, а прощальным ударом ножа. «БЕГИ!» — и она бежала. Предала. Оставила. Чтобы спастись по его приказу, но потеряв часть самой себя где-то там, в том коридоре, где он, вероятно, уже… Мысль обрывалась, не желая принимать форму. Она просто бежала, спотыкаясь о разбросанные вещи, врезаясь плечом в косяки дверей. Её дыхание было хриплым, прерывистым, каждый вдох обжигал лёгкие. Мир сузился до бесконечного линолеума под ногами, до тусклых ламп, до рёва в ушах — её собственного рёва, заглушённого зубами, сжатыми до боли. И тогда, сквозь этот внутренний шум, пробился другой звук. Шорох. Сухой, скребущий, как будто что-то волочили по полу вперемешку с щепками. И дыхание. Тяжёлое, булькающее, с хриплым подвыванием на выдохе. Оно доносилось справа, из бокового коридора. Клэр замерла, прижавшись спиной к холодной стене. Её сердце, и так выпрыгивавшее из груди, замерло, а потом заколотилось с тройной силой. Она медленно, миллиметр за миллиметром, наклонила голову, чтобы одним глазом заглянуть за угол. Существо стояло у окна в конце бокового коридора. Свет из этого окна, ядовито-белый, почти слепящий после полумрака, падал на него, отчего оно казалось вырезанным из чёрной бумаги. Но детали проступали. Клэр впилась в него взглядом, пытаясь понять угрозу. Оно было неестественно высоким, стояло на четырёх тонких, суставчатых конечностях, похожих на слишком длинные ноги паука, сделанные из лакированного чёрного дерева и перетянутые сухожилиями. Из его спины, чуть ниже предполагаемых лопаток, торчали и шевелились два более толстых, гибких отростка. Не щупальца — руки. Но руки-инструменты. На одном, более тонком, сверкало лезвие. Огромное, канцелярское, в половину длины всей конечности, заляпанное тёмной, засохшей жидкостью, которая отсвечивала тускло в свете. На втором отростке, более мощном, был ввинчен или врос — непонятно — огромный железный крюк, ржавый и зазубренный на конце. Но самое узнаваемое были рога. Два небольших, аккуратных, тёмных рожка, торчащих по бокам головы. И контур головы… даже в этом искажённом виде… Мисс Блуми. Учительница естествознания. Всегда с маленькими, нарисованными рожками на ободке — её фирменный знак. И её фирменный инструмент — тот самый гигантский канцелярский нож, которым она вскрывала учеников пособия и модели. «Чтобы проникнуть в суть вещей, дети», — говорила она своим скрипучим, но добрым голосом. Теперь нож был частью её. И суть вещей, в которые она проникла, была ужасающей. Существо стояло к Клэр почти боком. Оно смотрело в яркое окно и… рычало. Низко, болезненно, будто свет причинял ему физическую боль. Оно дергалось, его тонкие ноги поскрипывали. Теперь Клэр поняла, откуда взялось то чёрное, липкое пятно в кабинете естествознания. Это не был след борьбы. Это был след превращения. Мисс Блуми оставила его, когда её тело перестраивалось, вытягивалось, обрастало хитином и лезвиями. Существо, словно удовлетворившись своей ненавистью к свету, развернулось и, шаркая тонкими ногами, поползло вглубь правого коридора, скрываясь во мраке. Клэр выдохнула воздух, которого не осознавала, что задерживала. Ей нужно было налево. Туда, куда оно ушло, идти было равносильно самоубийству. Она приготовилась рвануть в противоположную сторону, к левому коридору, который, как она надеялась, вел к какому-нибудь выходу или хотя бы дальше от этой… этой вещи. Она сделала шаг. Её нога громко стукнула о брошенный на пол пластиковый стаканчик. Звук был оглушительным в тишине. Рычание оборвалось. Послышался резкий скрежет когтей по линолеуму — разворот. И тяжёлое, стремительное движение. Оно не просто услышало. Оно увидело. Клэр, не оглядываясь, рванула вперёд, в левый коридор. За её спиной нарастал грохот — то самое паучье, многоногое перебирание конечностей, невероятно быстрое. И рык — уже не болезненный, а охотничий, полный осознанной, хищной ярости. Она бежала, как никогда в жизни. Её лёгкие горели, в висках стучало, ноги подкашивались. Она чувствовала на спине ледяное дуновение от приближающейся массы. Мысли мелькали обрывками: догонит, разрежет, разорвёт, нож, крюк, рога… Она рискнула оглянуться на повороте. Всего на долю секунды. Существо мчалось за ней, его тонкие ноги мелькали, как спицы. И его лицо… Теперь она видела его целиком. Это было лицо мисс Блуми, но растянутое, как на жестокой карикатуре. Глаза теперь были двумя тлеющими угольками с белыми точками в центре. Рот был растянут в широченной, неестественной улыбке, полной мелких, острых зубов. А посередине лица, от лба до подбородка, зияла глубокая, кровавая трещина, будто её кто-то ударил топором, но не убил, а лишь вскрыл. И тогда трещина шевельнулась. Края её разошлись, как лепестки ужасного цветка, обнажив то, что было под тонкой бумажной кожей. Это не были мышцы или кости в привычном понимании. Это была пульсирующая, мокрая, тёмно-красная плоть, испещрённая жилками и покрытая блестящей слизью. На этом «внутреннем лице» не было глаз, только какие-то бугорки и впадины, и оно дышало, расширяясь и сжимаясь, издавая влажное, чавкающее шипение. Это был её истинный, изуродованный, монструозный облик, обычно скрытый под обманчивой маской. Клэр вскрикнула — не от страха, а от чистого, необработанного отвращения и ужаса. Она рванула вперёд, слепо, уже не видя дороги. Она влетела в какой-то проём, споткнулась, упала на колени, поднялась, побежала дальше. Она не видела ничего, кроме мелькающих стен, не слышала ничего, кроме собственного сердца и того скрежета за спиной. Она бежала, пока в глазах не потемнело, пока ноги не стали ватными. И вдруг — холод. Резкий, пронизывающий холод и свет. Не искусственный. Дневной. Серый, но настоящий. Она выскочила в какое-то подсобное помещение, а из него — в пролом в стене, заваленный обломками картона и штукатурки. И оказалась снаружи. На мокром, колючем газоне заднего школьного двора. Она остановилась, шатаясь, опираясь руками о колени, и давилась воздухом, пытаясь прогнать тошноту и ужас. Позади, из пролома в стене, не доносилось ни звука. Оно не последовало? Не могло выйти на свет? Она не понимала. Она просто стояла и дрожала, обливаясь холодным потом. И тогда она услышала голоса. Тихое бормотание. Она подняла голову. В двадцати метрах от неё, под сенью чахлых бумажных деревьев, стояла группа людей. Её одноклассники. Кевин, Лана, Скелл… человек одиннадцать. Они смотрели на неё. Их взгляды были пустыми, уставшими, полными собственного горя. Но когда они увидели, что она одна, эти взгляды изменились. В них появилось недоумение. Потом — тревога. Потом — немой вопрос. И среди этой группы она увидела Эдварда и Оливера. Они стояли немного в стороне. Оливер — спиной почти ко всем, его плечи были напряжены, он смотрел куда-то в сторону школы, но его лицо, видимое в профиль, было искажено какой-то новой, мрачной решимостью. Эдвард стоял, опустив голову, его руки были в карманах, но по тому, как он напрягся, увидев её, Клэр поняла — он ждал не её. Она медленно подошла к группе. Шаги её были неуверенными. Все смотрели на неё. На её разорванную одежду, на перепачканное в пыли и слезах лицо. На её пустые руки. — Клэр… — тихо начала Лана, но замолчала, увидев выражение её лица. — Где Энгель? — спросил Кевин. Его голос был ровным, аналитическим, но в глазах мелькнула тень худшего предположения. Клэр открыла рот, но слова застряли в горле. Она лишь покачала головой, и снова по её лицу потекли слёзы, на этот раз тихие, безнадёжные. — Чёрт, — выдохнул Эдвард, снимая очки и отчаянно протирая их. — Чёрт, чёрт, чёрт… И тогда, глядя на них, на их виноватые, потрёпанные лица, Клэр поняла. — А… а где Зип? — прошептала она. Эдвард и Оливер переглянулись. Оливер так и не обернулся. Эдвард мотнул головой в сторону школы. — Её… её утащило. В какой-то тёмный коридор. Мы не успели… — его голос сорвался. Он не стал оправдываться, не стал рассказывать про Кловер и Александра, про ужас и панику. Просто констатировал факт, от которого сжималось горло. Наступила тяжёлая тишина, нарушаемая только ветром и прерывистым дыханием Клэр. Потом она заговорила. Тихо, сбивчиво, обрываясь на полуслове. Она рассказала про погоню, про то, как Энгель оттолкнул её, как бился с монстром голыми руками и гитарой. Она описала его, окровавленного монстром. Она не сказала «он погиб». Она сказала: «Он остался. Он приказал мне бежать». Когда она закончила, все просто стояли. Никто не плакал. Шок был слишком глубоким. Они потеряли не просто одноклассников. Они потеряли Энгеля. Их лидера, их мозг, их слабую, но единственную надежду на порядок. И Зип, которую многие не любили, но которая теперь была ещё одной дырой в их рядах, ещё одним грузом вины на плечах Оливера и Эдварда. Они стояли под серым небом, у стены школы, которая поглотила их друзей и выплюнула их наружу — избитых, напуганных, разрозненных. У них не было плана. У них не было Энгеля. Были только страх, вина и наступающие сумерки, которые несли с собой новую, неведомую опасность в открытом мире. И тихий вопрос, висевший в воздухе: что теперь?

***

Сознание возвращалось к Энгелю мучительно медленно, просачиваясь сквозь толщу боли, беспамятства и густого, непроглядного мрака. Сначала пришло ощущение тела — каждая мышца, каждый сустав горел тупым, разлитым огнем. Больше всего болела голова — сдавливающая, пульсирующая боль в висках, будто его череп зажали в тисках. Затем пришёл холод. Влажный, пронизывающий холод, исходящий от поверхности, на которой он лежал. Это был не линолеум. Это было что-то гладкое, твёрдое и ледяное, как отполированный чёрный лёд или стекло. Он застонал, пытаясь пошевелить онемевшими конечностями. Руки повиновались с трудом. Он потёр лицо, ощущая под пальцами засохшую, липкую корку — свою кровь, смешанную с чёрной субстанцией монстра. Потом, превозмогая тошноту и головокружение, он приподнялся на локтях. Тьма была абсолютной. Не темнотой подземелья, где глаза со временем привыкают. Это была бархатная, беспросветная чернота, лишённая даже намёка на источник света. Она давила на зрачки, заставляя его моргать, как будто пытаясь очистить взгляд от невидимой пелены. И тогда в этой черноте загорелись два огонька. Сначала маленькие, как булавочные уколы вдали. Потом они увеличились, обрели форму. Это были не огни. Это были две фигуры, слабо освещённые собственным, призрачным свечением. Одна — неподвижная, вертикальная. Фигура человека, подвешенного в воздухе. Контуры были смутными, но силуэт — узнаваемым. Угловатые плечи, контур головы с растрёпанными волосами, хвост… Зип? Вторая фигура сидела. Сидела с невозмутимой, почти театральной расслабленностью. Она держала в руках что-то, от чего исходил тёплый, тусклый золотистый свет, очерчивавший её контуры. Это была чашка. Обычная фарфоровая чашка, из которой поднимался лёгкий пар. А над ней, поглощая свет, висело лицо под широкими полями тёмно-синей шляпы. Из-под этих полей на Энгеля смотрели два крошечных, ярко-белых, немигающих огонька. И ниже — бледный рот, растянутый в вежливой, беззубой (пока что) улыбке. Сердце Энгеля, только начавшее биться ровнее, снова заколотилось, посылая новые волны боли в раны. Он не знал, где он. Не знал, кто эта фигура. Но каждое его волокно, каждый инстинкт выживания кричал об опасности. Он медленно, с подавляющим усилием, поднялся на ноги. Его тело протестовало, но разум, затуманенный болью, всё же выдал команду. Он принял боевую стойку — неуверенную, шаткую, но стойку. Руки сжались в кулаки. Он был безоружен. Гитара потеряна. Нож потерян. Остались только он, его боль и его воля. Он сделал шаг вперёд, к свету. Потом ещё. Его шаги гулко отдавались в пустом пространстве, будто он шёл по стеклянному полу бесконечного зала. По мере приближения детали проступали. Зип. Это была она. Но та Зип, которую он знал — дерзкая, ядовитая, живая — осталась где-то там, в коридорах. То, что висело перед ним, было её изувеченной тенью. Её руки были закинуты за спину и подняты вверх, где терялись в темноте, будто их удерживали невидимые крюки. Она висела на весу, её ноги слегка касались пола. Её платье было сильно потрепано. Повязка на животе давно размоталась, и оттуда, из чудовищного разреза, свисали бледные, пергаментные ленты её внутренностей, тихо колышась в невидимом потоке воздуха. Её голова была опущена на грудь, волосы скрывали лицо. Она казалась мёртвой. А рядом, в кресле, которое, казалось, выросло из самого пола, сидел тот самый «человек». При свете чашки теперь было видно больше. Тёмно-синий, безупречно скроенный костюм. Длинные, изящные пальцы с острыми, чёрными ногтями, обхватывающие ручку чашки. И лицо… бледное, утончённое, с высокими скулами и острым подбородком. Улыбка теперь казалась ещё шире, обнажая идеально ровный ряд мелких, острых, как иглы дикобраза, зубов. А в глазницах, где должны были быть глаза, горели те самые две белые точки, холодные и всевидящие, как звёзды в мёртвом небе. И вдруг он исчез. Нет, не исчез. Он переместился. Без звука, без малейшего движения воздуха, он оказался прямо перед Энгелем, преградив ему путь к Зип. Расстояние между ними сократилось до полуметра. От него пахло старыми книгами, дорогим табаком и чем-то сладковато-гнилостным, как увядшие орхидеи. Энгель отпрыгнул назад, сердце уходя в пятки. Его боевая стойка рассыпалась перед этой демонстрацией немыслимой скорости. Существо в шляпе не шелохнулось. Оно просто поднесло чашку к безгубым, растянутым в улыбке губам и сделало маленький, изящный глоток. Звук был невероятно громким в тишине. — Здравствуй, Энгель, — голос был бархатным, учтивым, с лёгкой, почти музыкальной хрипотцой. Он звучал так, будто его владелец только что проснулся от приятного сна. — Я позволил тебе очнуться. Надеюсь, не напрасно. Энгель молчал. Его мозг лихорадочно работал, перебирая обрывки памяти. Тёмная фигура в медпункте… рассказ Зип о пространстве за фиолетовой дверью… «Нэстор»… Алиса… — Понимаю, понимаю, — продолжил Нэстор, как будто читая его мысли. Он сделал ещё один глоток, его белые точки-глаза сузились от удовольствия. — Видимо, контекст отсутствует. Это смущает. Позволь внести ясность. Он отступил на шаг, дав Энгелю пространство, и жестом, полным театрального гостеприимства, обвёл рукой вокруг. — Меня зовут Нэстор. И ты удостоен чести находиться в самом сердце… ну, скажем так, в бывшем сердце власти. Это внутренний мир Алисы. Вернее, то, что от него осталось, после того как я прибрал его к рукам. Он сделал паузу, наслаждаясь эффектом. Энгель стоял, не двигаясь, пытаясь осмыслить услышанное. Алиса? Демон школы? Её комната? Все таки это точно была правда, что рассказывала Зип... — Ты, наверное, задаёшься вопросом: где же сама хозяйка? — Нэстор кивнул в сторону своей груди, потом провёл длинным ногтем по воздуху перед собой. — Она здесь. Вернее, её оболочка. Её потенциал. Её… податливость. Я нашёл её столь удобным сосудом. Её тело, её силу, её связь с этим местом — всё это теперь моё. А её разум… её надежда… её глупенькая воля — всё это я аккуратно извлёк. Как косточку из персика. Пустота, что осталась, куда удобнее. Он говорил не со злобой. С холодным, бесстрастным интересом коллекционера, рассказывающего о редком экспонате. И в каждой его фразе сквозила отсылка к тому, что знал Энгель: Алиса была не просто сильной. Она была демоном. И теперь эта демоница была захвачена чем-то гораздо более древним и страшным. И тогда сзади, со стороны Зип, раздался голос. Хриплый, сорванный, полный такой нечеловеческой боли и отчаяния, что по спине Энгеля пробежали мурашки. — Эндж… — это был шёпот, больше похожий на стон. Голова Зип медленно поднялась. Из-под спутанных волос на него смотрело её лицо. Оно было бледным, исхудавшим, с тёмными кругами под глазами, но в этих глазах ещё теплился огонёк. Огонёк дикого, животного страха и — что было хуже — надежды, увидев его. — Энджел… беги. Беги, что есть мочи, сука! Не смотри на него! Просто… беги отсюда! Она выкрикнула предпоследние слова, её тело дёрнулось в попытке сорваться с невидимых креплений, и это движение вызвало новый приступ боли. Она закусила губу, чтобы не закричать, а из раны на животе сочилась свежая, тёмная жидкость. Энгель посмотрел на неё. На её мучения. На её попытку его спасти, даже будучи в таком положении. В его груди что-то дрогнуло — не жалость, а холодная ярость. Ярость на то, что её, уже искалеченную, снова пытали. Ярость на это существо в шляпе, которое говорило о людях, как о вещах. Он повернулся обратно к Нэстору. Его кулаки сжались ещё плотнее. — Что ты с ней сделал? — голос Энгеля прозвучал хрипло, но твёрдо, впервые нарушив тишину. Нэстор наклонил голову набок, его белые точки-глаза сверкнули интересом. — О? Первые слова. И какие проникновенные. — Он отпил ещё глоток. — Практически ничего. Она… принесла себя сама. Её страх, её боль, её чувство предательства — такой насыщенный коктейль. Я лишь… собираю данные. Изучаю устойчивость материала. Её, твою, всех вас. Вы же не думали, что всё это — просто хаотичная резня? Нет-нет. Это гораздо более увлекательный процесс. Он сделал шаг в сторону, жестом приглашая Энгеля взглянуть на Зип под другим углом. — Смотри. Она думает, я её мучаю. Но я просто наблюдаю. Наблюдаю, как долго её дух будет бороться с неизбежным. Как долго она будет верить, что кто-то придёт. Что ты придёшь. И вот… ты здесь. И теперь я могу наблюдать за новой переменной. За твоей реакцией. Будешь ли ты пытаться её спасти? Или примешь более рациональное решение? Энгель стоял, ощущая, как ледяная ярость сменяется ледяным же расчетом. Бежать? Куда? Он был в логове зверя. Сражаться? С тем, кто подчинил себе одного из опасных демонов? С тем, кто говорит, как учёный о подопытных крысах? Он посмотрел на Зип. Она смотрела на него, и в её глазах теперь читалась не только надежда, но и мольба. Не пытайся. Спасай себя. Он посмотрел на Нэстора. На его вежливую, бесконечно чужую улыбку. На чашку кофе в его руке — жуткий символ нормальности в самом центре кошмара. Он не сбежал. Не бросился в атаку. Он просто стоял. Стоял в центре чужого мира, игрушка в руках существа, для которого они все были лишь интересными данными в бесконечном, жестоком эксперименте. И тишина, которая воцарилась после слов Нэстора, была гуще и страшнее любого рыка. Это была тишина лаборатории, где вот-вот начнётся новый этап опыта. А он и висящая рядом Зип были на операционном столе. Неожиданный толчок был не грубым, а скорее... отстранённым. Как будто сама материя пространства вокруг Нэстора вытолкнула Энгеля прочь, как магнит отталкивает одноимённый полюс. Энгель полетел назад и шлёпнулся на холодный полностью черный пол, больно ударившись копчиком. Он откатился на несколько метров, изумлённый и сбитый с толку. Почему? Зачем эта пауза? Нэстор отошёл на два изящных шага, как актёр, занимающий центр сцены. Он развёл руками в широком, театральном жесте, и его улыбка, всегда игольчатая и холодная, теперь обрела оттенок безумного торжества. — Дамы и господа! — его бархатный голос прокатился по залу, набирая объём, странно резонируя с самим пространством. Он смотрел не на Энгеля, а куда-то вдаль, будто обращаясь к невидимой аудитории, заполнявшей чёрную пустоту за пределами платформы. — Шоу начинается! — Энгель! — хриплый, отчаянный крик прорезал театральность. Это была Зип. Она смотрела на него своими огромными, полными слёз глазами. В них уже не было надежды на спасение. Было предсмертное прозрение. —Передай моему брату... что я его люблю. И буду любить. Всегда. Энгель, всё ещё сидя на полу, встретился с её взглядом. Его собственное сердце, бумажный моторчик, замерло. Он знал её брата, но не знал, выжил ли он. Но он кивнул. Один раз. Твёрдо. Это было обещание. Последнее, что он мог ей дать. И тогда Нэстор запел. Это был не просто звук. Это была вибрация, исходящая из самой его сути, пронизывающая воздух, заставляющая вибрировать лёгкие и кости Энгеля. (отрывок из песни "Build Our Machine") — Я убеждён, Ты станешь чист душой. (Чист душой) Его голос был чистым, почти ангельским в первой строке, но на словах «чист душой» к нему присоединился хор. Низкий, многослойный, скрежещущий рёв, доносящийся из темноты. Из той самой тьмы, где сияли сотни глаз. Монстры подхватили партию. И мир вокруг изменился. Из черноты, как по волшебству (или по кошмару), возникли силуэты. Они сидели на невидимых скамьях, стояли в невидимых ложах. И в их руках были инструменты. Искажённые, сросшиеся с телами, но узнаваемые. Гитара из рёбер и струн, барабан из натянутой кожи, флейта из застывшей вены. Звук, который они издавали, был дисгармоничным, пронзительным, но в нём была своя, жуткая, захватывающая ритмика. И там, на возвышении, похожем на сцену, сидела ещё одна фигура за огромным, чёрным, готическим фортепиано. Её конечности были неестественно вытянуты, как у марионетки, рога торчали из растрёпанных, некогда аккуратных волос. Одежда висела лохмотьями. А лицо... лицо было сплошной, изуродованной маской плоти, где сложно было разобрать черты. Но по силуэту, по тому, как она горбилась... Энгель узнал. Его сердце сжалось в ледяной тисках. Клэр. Она не смотрела на него. Её изуродованные пальцы с костяными наростами вместо ногтей бежали по клавишам, извлекая пронзительные, траурные аккорды, которые ложились в основу безумного гимна Нэстора. — Рабами в цепях быть Мы не хотим. Не делай как тот, Кто нас неба и звёзд лишил. (Звёзд лишил) На словах «рабов в цепях» с Нэстора что-то сорвалось. Не физически. Мгновенная, шокирующая проекция ударила Энгелю прямо в мозг. Он увидел Зип. Но не здесь. Она висела в воздухе, скованная невидимыми цепями, а из её живота, из той самой ужасной раны, вырывались несколько тёмных, жилистых отростков. Они не просто торчали — они работали внутри неё, что-то вытягивая, перекручивая, вплетая. Зип закричала. Крик был таким же, как тогда, в коридоре, когда её схватили, но теперь в нём была не только боль от ран, а нечто более глубокое — боль от насильственного преображения. — Ты готов к приключенью? Мы переродились Существами тьмы! (Существами тьмы) Хор гремел, сотрясая фундаменты этого кошмарного мира. Нэстор парил в центре, его фигура начала меняться. Он темнел, как чернильное пятно на воде. Его контуры поплыли, стали менее чёткими, более угрожающими. — Нельзя нас от боли излечить. Мы созданы монстрами, Чтоб ожить! (Опять ожить!) Он пел с надрывом, с какой-то извращённой страстью. И на слове «ожить» отростки в животе Зип с силой выдернулись, обрызгав пол чёрной жижей. Она рухнула с невидимых крюков на колени, беззвучно ахнув. И замерла. — Ты дошел до финала. Живой, но мёртв внутри, А сердце бешено стучит, На этой строчке Нэстор повернулся к Энгелю. Его глаза-булавки вспыхнули. И Энгель увидел. Не проекцию. Видение. Себя. Но не себя. Того, кем он мог бы стать. Взрослее, в другой, более грубой одежде, с усталым, ожесточённым лицом. И этот другой-он стоял на коленях, а за его спиной возвышался какой-то мужчина с топором. Удар. Молния боли в шее. И... темнота. Ощущение падения головы. Это было так реально, что Энгель инстинктивно вскрикнул и схватился за горло. — Один из нас - ты посмотри! — проревел Нэстор, указывая на него длинным, темнеющим пальцем. —Веселой жизнь была, но превратится скоро в сущий ад! И в этот момент Зип подняла голову. Её рот открылся. Но не для крика. Из глубины глотки полезли наружу те самые тёмные, тонкие отростки, как щупальца спрута. Они извивались, облизывая её губы, её щёки. Её глаза, ещё секунду назад полные слёз, потемнели, стали абсолютно чёрными, бездонными. Зубы во рту начали расти, становиться длиннее, острее, превращаясь в частокол игл. Она издала звук. Это не был крик ужаса. Это был стон. Долгий, низкий, полный такой невыносимой, трансцендентной агонии, что по спине у Энгеля побежали ледяные мурашки. В этом стое была не просто боль. Было страдание всей её сущности, которую насильно растягивали, ломали и перекраивали в нечто иное. Её тело начало меняться. Туловище вытянулось, стало костлявым и гибким, как у рептилии. Конечности, уже тонкие, потянулись, суставы выступили буграми. Платье, последний лоскут её старой жизни, лопнуло по швам, превратившись в жалкие тряпки, обнажив серую кожу. Драконий хвост удлинился, стал мускулистым, с костяным наконечником. Крылья на спине расправились, стали больше, кожистыми, готовыми нести эту новую, ужасную форму. Из её спины, рядом с крыльями, проросли несколько тонких, острых шипов. Это было уже не Зип. Это была тень Зип, её кошмарная копия, воплощение всей боли, страха и отчаяния, которые она пережила, вывернутые наружу и зацементированные в плоть. Рядом с ней завершал своё превращение и Нэстор. Он не стал бесформенным шаром. Он стал... элегантным кошмаром. Его тело вытянулось, обрело мощные, хищные очертания. Конечности удлинились, стали толще, покрылись тёмной, блестящей чешуёй. Когти выросли до размеров кинжалов. Длинный, раздвоенный на конце язык выскользнул из пасти, полной теперь кинжаловидных зубов. Его глаза горели уже не точками, а двумя холодными, белыми пламенами. Длинные, теперь седые рыжие волосы развевались вокруг головы, как нимб из пепла. И позади него вырос длинный, костистый хвост. Он был воплощением изощрённой, разумной жестокости. Страх, который испытывал Энгель, достиг апогея. Это было не животное бегство от опасности. Это был экзистенциальный ужас перед самой природой происходящего — перед превращением знакомых людей в эти изысканные, безумные машины боли. Он видел, как его мир, его люди, его чувства были извращены, перепеты в этот чудовищный гимн. И последняя строка песни Нэстора прорезала этот ужас, как финальный приговор: — Идём со мной, Увидишь что,

МЫ ТВОЙ СМЕРТЕЛЬНЫЙ ЯД!

Хор взревал в унисон, музыка гремела, а Нэстор и новоявленная Зип-монстр повернули к нему свои новые, ужасные лица. Инстинкт выживания, более древний, чем разум, чем страх, чем ужас, сработал. Энгель вскочил. Его глаза метнулись к той самой фиолетовой двери — единственному известному выходу из этого ада. Он рванулся к ней. За спиной раздался душераздирающий рёв. Не один. Два. Нэстор и Зип бросились в погоню. Их движения были стремительными, неестественно плавными и пугающе быстрыми. Энгель влетел в пространство перед дверью. Его пальцы нашли холодную ручку. Он дёрнул. Дверь, прежде запертая, теперь поддалась с лёгким щелчком, будто её только и ждали, чтобы он сделал свой ход. Он вывалился в школьный коридор. Не в тот, из которого он вошеш в мир Нэстора. В другой. Пустой, тёмный, пахнущий пылью и смертью. Он захлопнул дверь за собой, но даже через толстое дерево слышал, как с той стороны в неё врезается что-то массивное, и раздаётся яростный, многоголосый рёв. Он побежал. Не оглядываясь. Всё его существо кричало об одном: наружу. И школа ответила. Она проснулась. Из распахнутых дверей классов, из вентиляционных решёток, из-за поворотов высыпали тени. Он видел мельком гибридное тело Кловер-и-Александра, несущееся по потолку, цепляясь когтями за светильники. Видел Джимми, его пропеллер жалко крутился, а сам он скакал по стенам, хихикая своим скрипучим смехом. Видел молчаливую, массивную тень Троуфа, преграждавшую путь впереди, и его белые глаза-прожекторы, выхватывающие его из темноты. Видел мелькание острых лезвий и рогов мисс Блуми, её многоногое тело неслось за ним с невероятной скоростью, поскрипывая хитином. Это была не погоня. Это была облава. Вся школа, всё её заражённое, искажённое нутро ополчилось на одного хрупкого мальчика, который осмелился увидеть их тайну и вырваться из-под контроля. Энгель мчался, петлял, отпрыгивал. Он чувствовал свист лезвий у виска, слышал скрежет когтей по стене в сантиметре от своей спины. Он влетел в вестибюль. Главный вход был завален обломками и затянут той самой чёрной слизью. Но слева была ещё одна дверь — служебный выход, ведущий в котельную и дальше на улицу. Он рванул к ней. Сзади нарастал гул — рыки, визги, топот десятков ног и щупалец. Они были уже тут, прямо за ним. Он видел в отблеске разбитого витража, как за его спиной смыкается живая стена из когтей, зубов и безумных глаз. Его пальцы нашли шпингалет. Ржавый, туго ходящий. Он изо всех сил дёрнул его вниз. Металл заскрипел, но поддался. Он толкнул дверь плечом. Свежий, холодный, невероятно сладкий воздух ударил ему в лицо. Сумерки. Мокрый асфальт. Чахлые деревья. Пустота. Он переступил порог. Дверь с грохотом захлопнулась за его спиной, отсекая запах крови, страха и того чужого, скрежещущего дыхания. Последний щелчок замка прозвучал не как засов, а как крышка гроба, которую он захлопнул изнутри, вытолкнув себя наружу. Энгель прислонился к холодному металлу двери спиной и ладонями, будто пытаясь удержать весь ад, бушующий за этой тонкой преградой. Его грудь вздымалась, но дыхание было беззвучным, прерывистым. Весь он был в тёмных, липких пятнах, его самодельная броня висела клочьями, обнажая рваные порезы на коже. В руках не было ничего. Ни гитары, ни дубинки. Только дрожь, которую он не мог унять. Он не сразу заметил их. Не сразу услышал вздохи облегчения, сдавленные всхлипы, не увидел бледных, испуганных лиц, выступивших из тени огромной, чахлой ели. Сперва мир был просто серым, холодным и бесконечно пустым. «Энгель!» «Боже, он жив!» «Смотрите, это он!» Они бросились к нему, обступая со всех сторон, трогая за плечи, за руки. В их глазах была дикая, истерическая радость, смешанная с собственным ужасом. Кевин что-то говорил про второй этаж, про Эбби, про план, который сработал, но не до конца. Кто-то хватал его за рукав, пытаясь расспросить где он был. Энгель смотрел сквозь них. Его взгляд был остекленевшим, пустым. Он видел не лица, а размытые пятна на фоне серого неба. Он слышал не слова, а отдалённый гул, как из-под толстой воды. Его разум был всё ещё там, в коридоре, под тяжестью твари, в хрусте костей, в её предсмертном хрипе, в липкой крови на его руках, в последнем крике «БЕГИ!», который он вогнал себе в память, как гвоздь. Он был сломан. Не телом — душой. Машиной выживания, которая выполнила свою программу, но в её схемах остался сбой, короткое замыкание ужаса. — Энгель? — осторожно позвала Клэр, протиснувшись вперёд. Её лицо было залито слезами, но в её глазах, встретившихся с его пустым взглядом, промелькнуло нечто большее, чем радость. Это было узнавание. Узнавание того же самого излома, только у неё он проявился в тихом онемении, а у него — в этой ледяной, нечеловеческой отрешённости. Он медленно, будто с огромным усилием, перевёл взгляд с неё на группу. Рот его приоткрылся. Голос, когда он заговорил, был тихим, хриплым, лишённым всякой интонации. Не команда. Констатация. — Доставайте весь спирт, который у вас есть. Вопросы посыпались сразу: «Зачем?», «Что?», «У нас только из медпункта немного…» Он не ответил. Его взгляд скользнул по пустой улице, мимо них, и остановился на нескольких брошенных, разбитых машинах, жавшихся к тротуару неподалёку. Окна — выбиты, двери — распахнуты или сорваны, под колёсами — лужи застывшей тёмной жидкости. — И топливо. Выливайте всё из автомобилей. В канистры, бутылки, во что угодно. Теперь его голос приобрёл металлический оттенок. Это был уже приказ. Безумный, непонятный, но неоспоримый. Кевин открыл рот, чтобы возразить, привести логические доводы, но увидел его лицо — бледное, с запавшими глазами, на котором застыла маска такого леденящего, безразличного решения, что слова застряли в горле. Молчание было ответом. Затем — движение. Кто-то полез в рюкзаки, доставая пластиковые бутылки с изопропиловым спиртом, медицинским спиртом. Другие, после недолгого колебания, поползли к машинам. Раздался сухой треск отрываемых крышек бензобаков, плеск жидкости. Запах бензина, резкий и токсичный, смешался с запахом страха и гнили. Клэр подошла к нему вплотную. Она коснулась его руки. Он даже не дрогнул. — Энгель, — её голос дрожал. — Мы думали… мы думали, ты уже погиб. Зачем? Зачем мы всё это делаем? Он медленно повернул к ней голову. Вгляделся в её лицо, в её глаза, полные слёз, боли и вопроса. Он искал в них что-то — укор, страх, понимание. Но в его собственных глазах не было ничего, кроме отражения бушующего внутри пожара. Он ничего не ответил. Просто отвернулся, как будто её вопрос был нерелевантен, шумом на фоне грохочущей в его черепе тишины. Десять минут молчаливой, лихорадочной работы. Бутылки, канистры, даже найденная детская лейка наполнялись вонючей, летучей смесью спирта и бензина. Группа, ведомая теперь не логикой Кевина, а безмолвным повелением Энгеля, превратилась в странных, молчаливых жрецов, готовящих жертвоприношение. — Облейте её, — сказал Энгель, наконец оттолкнувшись от двери. Он указал рукой, не на дверь, а на школу. На это картонное, нарисованное здание, которое съело всех… которое изуродовало Зип, сломало Оливера, украло у него самого что-то невосполнимое. — Всю. Вокруг. По стенам. До самых окон. И они вылили. Жидкость, пахнущая больницей и дорогой, хлынула на серые стены, на нарисованную кирпичную кладку, растеклась по фундаменту, образовав мерцающее, ядовитое озеро у порога. Они поливали её, как поливают ненавистный сорняк, с каким-то исступлённым, священным ужасом. Алый закат, пробивавшийся сквозь тучи, отражался в этих лужах, превращая их в зеркала ада. — Отойти. Все. Далеко. Они отступили, образовав полукруг на безопасном расстоянии. Энгель остался стоять один, лицом к школе. Он засунул руку в карман своих окровавленных штанов и вытащил зажигалку. Простую, дешёвую, с полустёршимся рисунком. Зажигалку Зип. Последний её подарок миру, который она невольно сделала. Он щёлкнул колесиком. Маленькое, жёлтое, дрожащее пламя вспыхнуло на кончике его пальцев, такое хрупкое в этом огромном, холодном мире. Он посмотрел на него, потом на отражение этого огонька в огромной, чёрной луже бензина у его ног. — Это для всех, кого ты взяла, — прошептал он, но никто не услышал. — И для тех, кого сделала монстрами. И для той тьмы, что в тебе поселилась. Он подбросил зажигалку в воздух. Она перевернулась раз, два, сверкнув на мгновение в последних лучах солнца, и упала. Тишины не было. Был звук — низкий, мягкий ВУУУУХ, как будто сам воздух вздохнул и вспыхнул. Пламя не пошло, оно родилось сразу, целой стеной, взметнувшись от земли к небу по мокрой от горючего стене. Оно было не просто оранжевым. Оно было синим у оснований, ядовито-зелёным там, где лизало остатки краски, и ослепительно-белым в самом своём сердце. Огонь побежал. Не просто горел — он жил, он пожирал. Он лизал нарисованные оконные рамы, и они чернели и по немногу обрушались обнажая картонную пустоту. Он заглядывал в разбитые окна первого этажа, и оттуда вырывались клубы густого, чёрного, пахнущего палёной бумагой и чем-то сладковато-гнилым дыма. Он пополз вверх, по водосточным трубам, превращая их в огненные нити, вышивающие по фасаду. И школа запела. Это была песня разрушения. Треск ломающихся балок (настоящих ли? казавшихся?), шипение плавящегося пластика, гулкое завывание огня в пустотах стен. А потом — стёкла. Они не выдерживали. Они лопались не звонко, а с тяжёлым, хрустальным грохотом, выстреливая в темнеющий веер осколков, которые падали в огонь и плавились там. И тогда из этих чёрных, дымящихся глазниц, из проломов, из дверей, начали выпадать они. Монстры. Те, что ещё оставались внутри. Их силуэты метались в глубине огненных комнат, искажённые жаром и паникой. Один, с крючковатыми лапами, выпрыгнул со второго этажа, его шкура уже тлела. Он упал в лужу горящего бензина и взвыл — звук, в котором не было уже ничего монструозного, только чистая, животная агония. Он попытался выкарабкаться, но его конечности, сделанные из бог знает чего, плавились и прилипали к асфальту. Он горел, как факел, медленно оседая в собственную расползающуюся тень, пока от него не остался лишь чёрный, дымящийся контур. Другой, похожий на огромную, шипастую гусеницу, вывалился из окна актового зала, объятый пламенем с головы до ног. Он извивался на земле, пытаясь сбить огонь, но только размазывал горящую жидкость, создавая новые очаги. Его визг был похож на скрежет тормозов поезда. Третий, тот самый, с бледным безликим лицом и белыми глазами — Наблюдатель — показался в главном дверном проёме. Огонь уже лизал его одежду, но он стоял неподвижно, его белые точки, казалось, смотрели прямо на Энгеля сквозь завесу пламени и дыма. Он не издал ни звука. Просто стоял, горел, и его гладкое лицо начало пузыриться и стекать, как воск. Потом он медленно, почти величаво, рухнул вперёд, в самую гущу огня, и исчез. Группа смотрела, заворожённая ужасом и странной, первобытной красотой этого уничтожения. Школа или же ФБО(Фундаментальное Бумажное Образование), их тюрьма, их кошмар, их детство, пылала. Она горела яростно, ярко, сбрасывая с себя слои краски, обнажая хлипкий каркас, который теперь корчился в агонии. Огонь рисовал на стенах гигантские, танцующие тени, пожирал плакаты, Канадские флаги и объявления, плавил пластиковые буквы названия над входом. Внутри что-то рухнуло с оглушительным грохотом, и к небу взметнулся новый фонтан искр, смешавшийся с первыми звёздами. Через несколько минут это был уже не дом ужасов. Это был погребальный костёр. Факел, зажжённый посреди мёртвого городка, сигнализирующий о конце одной эпохи и начале другой, ещё более тёмной и неопределённой. Дым, чёрный и едкий, поднимался столбом, растворяясь в сгущающихся сумерках. Энгель стоял, не шевелясь, лицо его освещалось оранжевым светом пожара. В отблесках пламени его глаза, наконец, ожили. В них не было ни триумфа, ни радости. Только бесконечная, каменная усталость и пепел. Он провёл черту. Сжег мосты. И вместе со школой, возможно, сжёг последние остатки того мальчика, который когда-то чертил в тетрадке идеальные окружности. Остался только Энгель. Командир, выживший, поджигатель. Человек, который предпочёл оставить своих одноклассников в аду, но зато смог поджечь этот ад дотла. Пламя отражалось в широко раскрытых глазах Клэр, в очках Кевина, в слёзах на щеках Ланы. Они смотрели на горящую школу, и каждый видел в этом огне что-то своё: конец, освобождение, жуткую красоту расплаты, начало нового страха. А над ними, холодное и равнодушное, зажигалось первое настоящее ночное небо апокалипсиса, усеянное чужими, не мерцающими звёздами. Глава их старой жизни закрылась, обуглившись по краям. Глава выживания только начиналась.