Поворотный год

***

      Она проснулась от назойливого, раздражающего звука капающего крана в триста шестьдесят четвёртый раз подряд. Проморгаться удалось с трудом – левая сторона слушалась всё так же плохо, и она устало провела по лицу рукой, смахивая липкие остатки сна. Новый день, бесцветный, серый, не отличающийся от других, наступил неумолимо и бесшумно, прерываемый лишь мерным стуком капель об железную раковину где-то в коридоре.       – Проснись и пой, Викуля! С добрым у-у-утром!       Женщина поморщилась, услышав знакомый рёв вечно пьяного соседа, и рывком скатилась с продавленного, пыльного матраса. Что ж, утро так утро.       Точными, механическими движениями она заправила постель, собрала волосы в привычный хвост и переоделась в повседневную одежду, не меняющуюся изо дня в день. Снаружи уже поджидал соседский пьяница, сально ухмыляясь и опираясь о замызганный косяк своей комнаты:       – Виктория Германовна, ваша честь! Не подсобите вашему покорному слуге?       Виктория смерила его презрительным взглядом. Рубашка в лохмотьях, дырявый носок на босу ногу, небритое лицо и потухшие глаза. Но самым страшным было даже не это – а та самая кривая, неправильная ухмылка.       Ведь в чистилище самоубийц улыбки настоящие были недоступной роскошью.       – Иди отсюда, – Вика тяжело вздохнула и обогнула застывшего истуканом мужчину, – на опохмел не дам. С того месяца не вернул ещё.       – Ну нет получки! Задерживают! Что ж я сделаю-то?       – А мне что сделать? Твои проблемы, не мои.       Заржавевший кран упрямо не поддавался, и Виктория раздражённо стукнула кулаком по вентилю, пытаясь его сдвинуть. Внезапно под самым ухом раздалось шебуршание, и она отшатнулась – было неожиданно увидеть на самом уровне глаз открытую синюшную шею, испещрённую следами от грубой пеньки.       – Гена, ёб твою!..       – Отойди, женщина, дай посмотрю…              – Что ты там посмотришь! Вечность целую этот кран подтекает, что ты там сделаешь!       Сосед обиженно отвернулся.       – Ну и пожалуйста, – он глухо бормотал, пьяно шатаясь и двигаясь по стенке в сторону своей комнаты, – не це́ните мужика, ну и не цени́те, и при жизни не нужен был нихуя…       Старая труба с противным чиханием несколько раз плюнула ржавой водой, и Вика наспех плеснула им в лицо в попытке наконец взбодриться и найти в себе силы пережить ещё один тусклый день. Ещё не было и семи утра, но она уже торопилась выбраться из мрачного общежития и сесть за руль – то было, наверное, её единственной отрадой в этом бесцветном загробии.       Погода снаружи тоже радовала своей стабильностью, если так можно было вообще выразиться в этом мире – тучные облака, висящие чуть ли не над самой головой, давящие на плечи своим весом, тяжёлый, предгрозовой воздух и неприятная морось. Резкие порывы ветра, из ниоткуда бьющие прохожих, заставляли съёживаться и натягивать воротник куртки как можно выше, чтобы мелкие капли не стекали по спине ядовитыми иголочками.       На первом этаже их высотки располагалась унылая забегаловка с неестественно-бодрой вывеской и сгоревшими неоновыми буквами. За стойкой всегда работал один и тот же парень, отрешённым взглядом уставившийся в панорамное окно с живописным видом на бетонную стену соседнего здания, утыканную покосившимися кондиционерами.       – Кофе и омлет, – Виктория ввалилась внутрь без приветствия, отряхиваясь на ходу и сразу же плюхнувшись на высокую табуретку около барной стойки.       – Кофе нет, – голос парня прошелестел совсем тихо. Вика была готова отдать руку на отсечение, что даже страницы её Книги мёртвых шуршали разборчивее, чем речь этого бариста.       Сердиться уже не осталось сил от слова совсем.       – Вы же кофейня, – она раздражённо указала пальцем за свою спину, в сторону вывески над дверью, – так какого чёрта у вас никогда нет кофе?       – Закончилось, – бариста с пустым безразличием пожал плечами и отвернулся, отступая в сторону кухни. С сознательным усилием Вика заставила себя не вздрогнуть – у парня не было большей части головы, и ополовиненный затылок украшали лишь выцветшие пшеничные волосы с засохшими подтёками крови. Эту удручающую картину женщина наблюдала уже целый год, но привыкнуть, к счастью или к сожалению, так и не удалось.       Справившись с нехитрым завтраком и оставив на столешнице смятые купюры, она снова вышла под неприятный дождь и торопливо залезла в салон убитой копейки, с силой захлопывая дверь – эта адская таратайка понимала только язык грубости. Виктория не сказала бы, что прямо-таки полюбила свою машину, которая то и дело выкидывала новые фокусы в духе забитых фильтров, севшего аккумулятора и жалобно скрипящих тормозных колодок, – но за баранкой время как будто проходило чуть быстрее, чем если бы она целыми днями лежала в четырёх стенах, словно в тюрьме.

***

      Уже спустя пятнадцать минут за мутным лобовым стеклом показался угрюмый таксопарк с тёмными окнами.       – Райдос, – диспетчер вяло махнул кистью, чуть было не отлетевшей через весь зал даже от такого простого движения, – как всегда рано. Нет пока заказов.       – Значит, подожду, – Вика притянула к себе стул, с резким скрежетом проехавшийся ножками по полу, – кофе есть хоть?       – Автомат сдох. Третий день ждём мастера.       Виктория уронила голову на руки с глухим стоном.       – Может, я этого мастера сама привезу?       – Попробуй его сначала найди, – мужчина хмыкнул, не отрываясь взглядом от экрана допотопного пузатого монитора, – о! А вот и звоночек. Поезжай, заказ с Клары Цеткин на Вокзальную. Есть багаж.       Женщина вышла, не прощаясь. После щелчка зажигания мотор сначала чихнул, будто задумавшись, заводиться ему или нет, но потом все же милостиво решил набрать обороты.       Чтобы не ехать в гробовой тишине, Райдос не глядя ткнула куда-то в районе магнитолы. Из пыльных динамиков неверным фальцетом взвыла Татьяна Буланова, и она поморщилась, потирая ухо, но выключить проигрыватель обратно или сменить кассету уже не решилась.       Не плачь,       Ещё одна осталась ночь у нас с тобой,       Ещё один раз прошепчу тебе…       Пейзаж за окном совершенно не менялся – одинаковые серые многоэтажки выстроились друг за другом, как солдаты, кое-где попадались круглосуточные магазины с грязными окнами, а редкие мосты или заборы были покрыты полустёршимися надписями и граффити непристойного содержания. Забавно, подумала женщина, выруливая с проспекта на местную дорогу, – кто бы мог подумать, что адом для самоубийц окажутся обычные Мытищи конца девяностых. И ведь ощущался даже дух эпохи – в старых кассетах, прогнивших Жигулях и уже ставшему родным чувстве смирения и безысходности.       И кто бы мог подумать, что личным чистилищем Виктории Райдос окажется повседневная жизнь Влада Череватого. Такси, будь оно проклято.

***

      Клиент, заказавший машину в раннее утро субботы, оказался пухлым мужичком лет пятидесяти. Пока они в четыре руки запихивали бесконечные авоськи и потёртый коричневый чемодан в багажник, Вика успела заметить на его шее чёрные следы – ага, тоже висельник, как и её сосед-пьянчуга Гена.       Мужчина заговорил почти сразу же, как они тронулись с места, и Райдос убавила громкость музыки, чтобы лучше расслышать сиплый голос попутчика.       – Вы знаете, милочка, – он говорил отрывисто, словно даже после смерти верёвка перекрывала ему поток воздуха, – а ведь я был военным. Майор в запасе. И что? Так и прожил всю жизнь бессмысленно. Жена бросила, нашла себе хахаля помоложе. А дочь не общалась.       Он наклонился ближе к переднему сиденью и начал вполголоса шептать доверительным тоном:       – Ненавидела. Считала, что это я в разводе виноват. И я встал одним утром и решил – да пошло оно всё к чёрту! Подумал, может, хоть на поминки придут.       Райдос молчала, не отрывая глаз от дороги. Мужчина затравленно вздохнул.       – А очнулся уже здесь. Ну вот что за посмертие такое, а? Никто не смеётся, не улыбается…       «Какой же человек, – мелькнула мысль, – самовольно покончивший жизнью, своими собственными руками, захочет улыбаться?»       – И солнце! – Бывший майор горестно всплеснул руками. – Боже мой, как же здесь не хватает солнца! Хоть бы один луч, один лучочек… Вы не представляете, как я скучаю по солнцу. Раньше думал – достала эта жара, эти яркие дни, всё плохо, всё тлен и бессмысленно. А надо было просто радоваться солнышку.       Он дрожащими руками стянул с головы промокшую фуражку, нервно вытирая лицо. Осторожно вчитываясь в дорожные указатели и перестраиваясь на соседнюю полосу для разворота, Виктория вдруг решила подать голос:       – Зато по ночам бывают звёзды.       – В самом деле?       Вика кинула быстрый взгляд на зеркало заднего вида – мужчина удивлённо смотрел на неё, будто она открыла ему тайну века.       – Да. Иногда.       – Надо же, – он покачал головой, – я думал, тут всегда пасмурно. Даже по ночам. Никогда не выходил на улицу ночью, если честно.       А вот Райдос выходила, и не единожды – в иной раз ночи становились особенно невыносимыми и долгими, и она снова садилась за руль, подбирая поздних попутчиков.       Майор тем временем продолжил:       – Тогда я надеюсь, что звёзды будут и в Петергофе. Я вот туда как раз собираюсь переехать. Вы бывали там?       – Нет.       – А раньше?       Виктория сжала зубы – не совсем было принято в их загробии спрашивать про прежнюю жизнь. Но конкретно этот экземпляр казался восхитительно непробиваемым.       – Жила. В Питере.       – Вот как, – он цокнул, – ну вот скажите мне, ради всех святых, зачем же вы… так поступили? Вы красивая, эффектная женщина, ещё бы жить да жить!       Желание высадить болтливого висельника, который от их разговора заметно приободрился, росло с каждой секундой. Но нарываться на штрафы от таксопарка хотелось меньше.       Вот только Вика всё равно не знала, что именно ответить этому мужчине. Она старалась не вспоминать прежнюю жизнь и своих живых как можно реже, чтобы не бередить душу, – однако они приходили сами, в ярких, цветных снах, которые словно возвращали её домой. К весело хохочущей Варе, которая опять отобрала у неё камеру и бегала по дому, снимая всё подряд, к серьёзному Захару и надувшемуся Гавриле, вместе собиравшим новый конструктор, и к мужу, который наблюдал за всем этим безобразием с мягкой улыбкой. И Вика пряталась от этих видений, снова и снова убегая в серую реальность, чтобы не вспоминать, не видеть и не чувствовать, – иначе становилось совсем невыносимо.       – Так что же?       – Не хочу об этом говорить.       – А зря, – майор махнул рукой, – об этом надо говорить. И помнить тоже. А то свихнёшься тут на раз-два.       Он высунулся вперёд и тыкнул на обочину, где угрюмо возвышался покосившийся знак автобусной остановки.       – Высадите меня здесь, пожалуйста. Отсюда я быстрее дойду.       Когда они начали выгружать весь багаж, мужчина тихо проговорил:       – А я здесь и работаю. На вокзале. И в Петергофе буду работать. Так что… вот с коллегами попрощаюсь как раз.       Вика молча понаблюдала, как он, сгорбившийся от веса своей поклажи, с ворчанием посеменил к дальним воротам, и через минуту со вздохом залезла обратно в салон. Кассета доиграла и теперь со скрежетом отматывалась назад к первой композиции. На заднем сиденье, откуда только что вылез её пассажир, лежала смятая тысяча.       – Ну, – женщина осторожно выгладила бумажку и засунула в бардачок, – хоть заплатил неплохо.

***

      Обратная дорога показалась ей в разы короче, чем когда она ехала до точки, – и вот снова машина с визгом затормозила у знакомого уже до боли здания. Диспетчер, едва завидев её, ещё из окна начал опять махать ей.       – Ты чего на связь не выходишь, мать? Рация сдохла?       Виктория выругалась – про нее она совсем забыла и даже не подключила к аккумулятору.       – Ты вызывал?       – Да раз пятьсот! Надо на Гагарина, там тётка какая-то уже полчаса стоит, а свободных водителей нет нигде!       Пришлось в очередной раз вылезать в промозглую наружу, с шипением укрываясь от назойливого ветра и заводя ещё не успевший остыть мотор. Дворники мерно скользили по лобовому, стирая редкие капли. Уже после того, как машина тронулась с места, Райдос вспомнила, что забыла спросить про чёртов кофе – не приезжал ли всё-таки мастер и не починил ли аппарат.       Однако при всей её скорости быстро доехать до нужной улицы не получилось – на ближайшем же перекрёстке образовался затор из-за мелкой аварии, а загробные гаишники не торопились прибывать на место происшествия. Женщина упрямо сжала губы до побеления, резко сворачивая прямо на встречку и объезжая пробку – погибнуть ещё раз после смерти ей уже не грозило, а машину, в целом-то, и не жалко. Всё равно в собственности таксопарка, а не своя.       Вика боялась, что пассажирка будет недовольна задержкой, однако её страхи не сбылись – бледная, молчаливая девушка безропотно села назад, не здороваясь и не выражая протестов. Райдос осторожно повернулась, пробегаясь глазами по тонкой фигуре:       – Вам куда?       – На Фрунзе, – голос её неожиданно оказался громким, и женщина, как она сама надеялась, незаметно вздрогнула.       – Вы извините, что так долго…       – Не страшно, – девушка мотнула головой, прерывая её, – мне некуда торопиться.       В эту поездку не молчалось почему-то уже самой Виктории, и она то и дело кидала скользящие взгляды на зеркало, присматриваясь к своей пассажирке. На тонких запястьях отчётливо виднелись сердитые полосы – следы от лезвия.       – Расскажите мне что-нибудь, пожалуйста.       Фраза вырвалась как-то сама, неожиданно, и Вика несвойственно для себя испуганно замерла, с напряжением ожидая ответа. В зеркале мелькнуло озадаченное выражение лица девушки.       – Простите?       – Расскажите. Что угодно. Если… если вас не затруднит.       Спустя секунду молчания раздался нерешительный вздох:       – А почему вы спрашиваете?       – Я не знаю, – Райдос нахмурилась, притормаживая на красный свет светофора. Капли на лобовом изгибались причудливыми узорами, и она задумчиво прикусила изнутри щёку. – Просто такое ощущение, будто вам есть что рассказать.       Она снова кинула взгляд на назад и с удивлением обнаружила, что на глазах её пассажирки блестят непролитые слёзы.       – Вы знаете, – громкий, уверенный голос вдруг сорвался, – а раньше меня никто не хотел слушать…       Одной рукой Райдос наощупь залезла в кармашек пассажирского сиденья, вытащила оттуда потрёпанную пачку сухих салфеток и не глядя протянула девушке. Та благодарно кивнула, сразу же зашуршав упаковкой.       – Я… Я всегда тихоней была. Удобная подруга, удобная дочь. Без возражений и проблем. Но ведь никто не спрашивал! А мне нужно было лишь пять грёбаных минут. Просто посиди, поговори, мне же больше ничего не надо!       – Мне очень жаль.       Пассажирка опечаленно покачала головой.       – А я любила рисовать. Акварелью. Сейчас жалею, что мало рисовала раньше. Тут… не получается. Просто нет и всё.       «Наверное, – подумала Виктория, с силой выворачивая руль, – это твой потерянный рай. Недостижимое чудо. Как мой кофе».       – А вы?       – Что?       Райдос не сразу поняла, что к ней обращаются с вопросом.       – Почему вы ушли? И как?       – Откровенность за откровенность, да?       Девушка медленно кивнула, не отрывая от неё глаз, и Вика ощутила, как в затылке свербит от чужого пристального взгляда. Горло внезапно пересохло. Сзади раздалось сдавленное бормотание:       – Я просто… я ни с кем здесь не общалась, на самом-то деле. Представляете, внезапно стало интересно.       Райдос хмыкнула.       – Авария, – получилось тихо, но даже рокот мотора не смог перекрыть едва различимый шёпот, – я… я вывернула машину так, чтобы удар пришёлся на мою сторону.       – Изобретательно, – фыркнула пассажирка, – тут многие не мудрили, знаете ли. Прыгуны да висельники. Некоторые ушли, как я, – она протянула руку, где красовались следы от лезвия, которые Виктория приметила ещё в начале поездки, – некоторые застрелились. А вот утопленников меньше.       В салоне воцарилось гнетущее молчание. Однако ей не было суждено длиться долго – машина осторожно затормозила на указанной точке. Райдос пригляделась к виду снаружи и с удивлением обнаружила, что перед ними возвышается здание администрации.       – Я просто… я хочу узнать, есть ли что-то дальше, – девушка снова замялась, будто извиняясь, – просто я здесь уже очень давно. Сбилась со счёта где-то после десятитысячного дня.       Вика сжала зубы, ощущая пробегающую по позвоночнику дрожь. Её триста шестьдесят четыре суток и рядом не стояли, но даже они уже казались вечностью.       Пассажирка расплатилась, тихо её поблагодарила и исчезла в вязком тумане. Женщина молча наблюдала, как тонкая фигура постепенно растворяется снаружи. Но насладиться тишиной ей не удалось – с громким треском, который заставил её подскочить, ожила рация.       – Райдос, как слышишь?       Голос диспетчера пробивался через помехи с трудом.       – Слышу. Что такое?       – Прокатись-ка по элитным районам. От Китай-города до Басманной, какой-то деловой парниша.       Сердце пропустило удар. Перед глазами, словно наяву, вырисовался родной особняк Стахеева.       – Степан, – в горле першило, и она торопливо сглотнула, – может, есть другая машина? У меня тут…       Взгляд заметался – что же сказать?       – Что, сломалась опять?       – Нет, – голос вдруг обрёл твёрдость, – видимость плохая. Туман. Долго буду добираться.       – Да похер, – диспетчер фыркнул, – подождёт важный товарищ. Всё, вперёд и с песней, заказ оформляю на тебя.       Рация напоследок пискнула и замолкла. Вика уронила голову на руль, собираясь с духом.       В своём посмертии она ни разу ещё не бывала в знакомых местах, старательно избегая все точки на карте, – не хотелось ни видеть, ни вспоминать, ни скучать. Хотя Райдос и выросла в Москве, оказалось, что бо́льшая часть города ей совершенно не знакома; эти серые типичные улочки, мрачные здания и пустые офисы с решётками вместо окон она видела впервые – но это было ей только на руку. Так можно было представить, что она просто уехала далеко-далеко от дома, в своё самое длительное и последнее путешествие.       Не хотелось знать, есть ли в этой загробной версии столицы квартира её мамы и живёт ли там кто-нибудь. Не было ни капельки желания уехать на север, в Петергоф – так называли местный Питер, – и найти то самое уединённое место среди векового соснового бора, где располагался её собственный дом. И совершенно, ни капельки не тянуло на Басманную, где под прицелом камер она провела долгие годы.       По крайней мере, Виктория изо всех сил пыталась себя в этом убедить.

***

      В Китай-городе к ней подсел подтянутый, спортивного телосложения парень, белобрысый и с улыбчивыми глазами – но улыбка, как и у всех в этом мире, не достигала губ. Райдос молча кивнула на его тёплое приветствие и вдарила по газам, сразу перестраиваясь для поворота.       Этот пассажир смотрел на неё как-то… странно. Она чувствовала этот изучающий взгляд, неприятно щекочущий где-то в районе основания шеи, и сжала зубы – хер с ним, если захочет, то спросит.       И «парниша», как выразился Степаныч, не разочаровал. Спустя уже минут пять поездки он оживился, ёрзая по сиденью и заламывая пальцы, словно не знал, чем занять руки.       – А вы меня не помните?       Вика сбавила скорость и осторожно повернула голову назад, пробегаясь глазами по своему пассажиру. Память молчала – казалось, она видела его впервые.       – Боюсь, что нет.       – Я Артём Белов. Повешенный футболист. Вы… вы со мной связывались когда-то.       Машина вильнула, когда Райдос чуть ослабила хватку, поражённая догадкой. Пришлось вцепиться в жёсткий руль крепче, чтобы не потерять управление.       – В две тысячи пятнадцатом, да?       – Ага. Мои аж до телевидения дошли, я в шоке был тогда.       Виктория нахмурилась и щёлкнула по рычагу поворотника – движение получилось слишком резким.       – Так ты всё-таки сам, раз здесь оказался? А мне говорил другое.       Она горько хмыкнула, скривившись, – значит, и мёртвые могут всё-таки соврать.       – Там сложно было всё, – парень сцепил ладони в замок, чтобы наконец успокоить руки, – можно и так, и эдак сказать. То, что я сделал… я сам себя до такого довёл. Знал, что из такого дерьма не смогу выкрутиться, но всё равно сделал.       – То есть, – автомобиль сбросил скорость ещё больше, – ты сам лишил себя жизни, добровольно. Только чужими руками.       – Да, – со вздохом Артём отвернулся, упираясь взглядом на мелькающие за окном фонарные столбы, – так оно и случилось.       – Почему тогда соврал, когда я спрашивала? Им ведь… твоим родным ведь правда была нужна.       – Нет! – Он яростно помотал головой, словно до сих пор помнил тот день и те события как сегодняшние.       – Нет?       – Вы сказали тогда… «Не мне, матери своей расскажи». А мама, она…       Парень сбивчиво тараторил, пытаясь подобрать нужные слова:       – Она хотела верить, что я не сам. Это для неё было главным, понимаете? И я её видел. Вашими глазами. И не смог разбить ей сердце.       – Ты же понимаешь, что она всю оставшуюся жизнь проживёт во лжи?       – Да я ведь не соврал! Вы так говорите, будто я вообще всё переиначил, но ведь это не так! Я просто понял, что именно ей важно услышать. Да, я сам дошёл до жизни этой поганой, не с теми людьми связался, но в конечном итоге не я петлю на свою шею намотал. И вот эта часть… Маме хватило и этого, чтобы быть спокойной.       – И всё же ты здесь.       – Да, – Артём расстроенно провёл рукой по волосам, – здесь. Это… справедливо, наверное.       – Ну ладно, – Райдос с силой выдохнула, пытаясь стрясти с себя неприятное ощущение, вызванное этим разговором, – ну а на Басманную тебе зачем понадобилось?       – Я решил, что хочу увидеть то здание, где экстрасенсы снимаются.       Он задорно усмехнулся – как обычно, без улыбки, – и горделиво приподнял подбородок.       – А что ж тогда не на студию ТНТ сразу?       Футболист тут же завис, раздумывая.       – Я вообще не уверен, что в этом мире есть ТНТ. Я видел всякие телевизоры, знаете, в кафетериях и прочих, но они редко бывают включены. А если и включены, то там просто передают прогноз погоды и новости из Краснодарского края.       Вика фыркнула. Краснодар, Жемчужина Чёрного моря. Вот где был настоящий рай – для тех, кто вёл себя хорошо, кто жил и умер достойно. Кто пожертвовал своей жизнью ради других. Для тех, кто после смерти становился ангелом-хранителем. Вечный праздник, море и солнце, куда им, самоубийцам, путь был навечно закрыт.       Иногда у Райдос возникала мысль, что она должна была попасть именно туда, – но эти мысли упорно игнорировались, чтобы не бередить рану.       – Ну хорошо, – она сверилась с дорожным указателем, чтобы посмотреть, правильно ли она едет, и снова повернулась к своему пассажиру, – а ты… ты совсем не удивился, увидев меня здесь?       – Вы знаете, – Белов покачал головой, – мне кажется, ваши способности… они могут довести до такого. Вряд ли идёт на пользу постоянная связь с мёртвыми. В конце концов, они просто позовут вас с собой.       – Вот как?       В этой логике было зерно здравомыслия – Виктория прекрасно помнила одно из своих испытаний, когда девушка, не сумевшая справиться со своим даром, вслед за мёртвым мальчиком полезла в петлю. Но она сама варилась в этом котле уже не первый десяток лет, не первый год замужем, так сказать, – и было маловероятным, что духи могли утащить её за собой.       Однако и спорить сейчас совершенно не хотелось.       До нужного места они доехали неприлично быстро, хотя казалось, что из-за густого тумана скорость снизилась чуть ли не вдвое. Вика усилием воли не отрывала взгляда от обдолбанного асфальта, стараясь не смотреть на готические, величественные стены знакомого до боли здания, и лишь изредка поворачивая голову в сторону обочины, чтобы не пропустить остановку.       – Давайте вот здесь, – парень махнул рукой куда-то в окно, и машина со скрипом притормозила, – я пока погуляю, осмотрюсь снаружи. Хочу увидеть всё.       – А как ты тут устроился в целом? – Райдос не удержалась от вопроса, пока принимала деньги и отсчитывала сдачу.       – Мне кажется, я тут уже лет пятьсот, не меньше. Всё маюсь.       По его тону было понятно, что он не шутит, и Вика похолодела: а ведь в реальности не прошло ещё и десяти. Артём, не замечая её изменившегося лица, беспечно продолжил:       – Так что много где уже успел побывать. Но больше всего… я хочу попасть на стадион. Тут есть недалеко, знаете? Только вот как ни приду – нет свободных мест. Люди у них всё время меняются, а мне места нет.       С грустной ухмылкой попрощавшись и легко приобняв женщину напоследок, он быстро зашагал в сторону входа, озираясь и нервно подпрыгивая. Виктория смотрела ему вслед пустым взглядом.

***

      Мысли про самого Артёма и про его историю она с чистой совестью отложила подальше – у неё же целая вечность впереди, чёрт возьми. Обдумает попозже.       Нет, сейчас её тянул к себе родной Готический зал.       Решив, что терять уже нечего, и мысленно сплюнув, Райдос торопливо заперла автомобиль на ключ и зашагала в сторону входа, морщась от порывистого ветра. Только подёргав закрытые наглухо высокие двери, она поняла, что по механической памяти пришла к служебному входу, через который обычно заходили участники съёмок. Пришлось обходить здание.       Сам особняк встретил её в прямом смысле загробной тишиной – не сновали туда-сюда бесконечные техники и операторы, не шныряли по углам местные работники, которые отвечали за сохранность имущества, не доносились голоса из соседних блоков. И Готзал тоже был пуст.       Величественные, невероятной красоты витражи были выбиты, рассохся древний паркет, не горел камин. Но, даже несмотря на это, зал словно оживал в воображении Вики – ей чудилось, будто рядом стоял Марат, нервно разминаясь перед мотором, рядом тихо шушукались Шепсы, а там, где стояло их волшебное зеркало, весело крутилась Ольга Якубович, снимая на телефон себя и всех подряд, кто попадался под её горячую руку.       Сердце на одно мгновение внезапно сжало острой тоской – тем, что Виктория запрещала себе чувствовать с самого начала её нахождения в этом мире. Она медленно, как во сне, подошла к дальней стене, где обычно стояла девятка сильнейших и по привычке посмотрела под ноги, надеясь там найти небольшие отметки, по которым их выстраивали. Однако здесь их не было.       Вика по памяти встала туда, где примерно должна была быть середина шеренги, и застыла, неосознанно скрестив руки на груди. Словно наяву, в её голове прогремел голос ведущего:       – Добрый вечер, уважаемые экстрасенсы!       Ответное «Добрый вечер» сорвалось с её губ автоматически, полушёпотом, и она зажмурилась, чувствуя, как по щеке стекает одна-единственная слезинка. Женщина торопливо её вытерла – нельзя. Нельзя.       Покачав головой, Райдос резко развернулась и зашагала к выходу, приняв решение уйти отсюда как можно быстрее. Хватит этого торжества жалости к себе. Вот только на выходе, когда она уже вот-вот прошла через высокие двери, её догнал смутно знакомый громкий голос:       – Вика!..       Она замерла и начала лихорадочно оглядываться.       – Кто здесь?       Однако вокруг не было ни единой души. В слепой панике она оббежала всё здание, заглянула в каждую комнату, пыталась ещё раз позвать этого неизвестного человека – тишина.       Вика разозлилась. Этот чёртов мир играл с ней, водил окольными дорожками, запутывал и издевался. С неё хватит.

***

      Погода на улице ухудшилась ещё больше – ветер усилился, грозя сбить с ног, холодные капли словно взбесились, а тучи опустились ниже; но всё это мигом вылетело из головы, когда Райдос обнаружила, что её машины нет на месте.       – Какого хрена?!       Сколько бы она не топталась и не кружилась на том месте, где оставила свой автомобиль, чуда не произошло. Яростно выругавшись в последний раз и от бессилия пнув замшелый бордюр, женщина понуро побрела в сторону остановки.       В этом мире из общественного транспорта ходили только трамваи – автобусов здесь почему-то не водилось. Трамваи были старые, ржавые, жутко грохотали и, казалось, вот-вот были готовы развалиться на ходу. В голове сразу начала крутиться прилипчивая песенка с тягучим мотивом.       Странно, трамваи не ходят кругами,       А только от края до края…       Первый вагон приехал где-то через полчаса. На входе её встретил хмурый водитель с характерным пятном на виске – видимо, застрелился.       – До Горького доеду?       Мужчина молча кивнул и протянул ладонь – кондуктора здесь не было, и ему приходилось собирать плату за проезд самому. Отсчитав монеты, Вика упала на первое свободное сиденье, с шипением растирая руки. Трамвай был практически пуст, за исключением её самой, водителя и ещё двух человек в дальнем конце вагона.       Стук колёс опять погрузил её в раздумья.       Сколько времени своей жизни она провела, слушая в поездах этот нехитрый ритм? Питер – Москва – Питер… И так по кругу. Вспомнилось, как иногда по вечерам они с Васей дурачились, пока Вика собирала вещи, а дети бегали вокруг, взбудораженные весёлым настроением родителей и очередным отъездом мамы. Потом – ночные вокзалы, где её уже узнавали проводники, – так часто она ездила. Тишина в купе, когда сапсан осторожно трогался с места и снова увозил её далеко-далеко от родных людей. Знакомые пейзажи, мелькающие за окном. И, наконец, утренняя, суетливая столица, неизбежно втягивающая её в свой безжалостный механизм.       Здесь всё было иначе – та же Москва, но дух его был совсем другим. Загробным, как бы это избито не звучало. Ведь, на самом-то деле, лучше и не скажешь. Не было вечно торопящихся людей, не гудели улицы, молчало метро – а станции были, но все до единого оказались заброшены. И каждый раз волосы на теле вставали дыбом, когда приходило понимание, что в этом унылом мире предстоит провести всю оставшуюся вечность.       Виктория не заметила, как задремала, уронив голову на грудь; стук колёс убаюкивал, а пасмурная погода сама по себе добавляла усталости. Из беспокойного полусна её вырвал глухой голос водителя:       – Остановка «Улица Горького», двери закрываются…       Она едва успела выскочить из вагона, прежде чем трамвай тронулся с места. Дождь всё не унимался, и пришлось опять натянуть куртку повыше.       Диспетчер встретил её выгнутой бровью и злорадством в глазах – до губ, как всегда, ухмылка не добралась.       – Что, Райдос, проебала автомобиль?       – Отвянь, – Вика устало махнула рукой, – и без тебя тошно. Починили кофемашину?       – Починили. Вот только теперь, – мужчина фыркнул, – зёрна закончились.       – Да что ж ты будешь делать…       А Степан, видимо, решил её добить:       – Гаишники весточку прислали. Жигуль твой на штрафстоянке за неправильную парковку. Иди теперь, забирай.       В отместку Вика на выходе хлопнула дверью так, что задребезжали стёкла.       Оставшиеся полдня она билась с местными бюрократами, заполняя кучу бумаг и ругаясь с милиционерами на чём свет стоит – да так, что ей чуть не впаяли пятнадцать суток за оскорбление представителя органа власти. Вырваться удалось уже ближе к ночи, когда на улице начало темнеть.

***

      Только оказавшись на пороге собственной комнаты, она поняла, что с самого завтрака так и не поела, бегая целый день на чистой ярости. Однако выбираться сейчас куда-то в поисках провизии уже не было ни сил, ни желания.       – Виктория, ваша честь!       Из соседней двери пьяно скалился всклокоченный Гена, судорожно пытаясь сложить губы в какое-то подобие улыбки. Райдос пялилась на него примерно секунду, прокручивая в голове весь сегодняшний день и принимая решение, а потом решительно шагнула в его сторону.       – Нальёшь?       Глаза соседа комично округлились, и он торопливо распахнул дверь.       – Для прекрасной дамы ничего не жалко!       То ли загробная водка была хороша, то ли сама Вика разучилась пить – а ведь от спиртного она отказалась ещё задолго до смерти, – но уже после третьей стопки беленького её язык начал коварно развязываться.       – Ген, – она задумчиво крутила в руках надкушенную папиросу, которую сосед забыл на столе, – сколько ты уже здесь?       – О-о-о, – протянул тот, фыркнув, – моя дорогая, я здесь столько, сколько люди не живут! Целую вечность. Тут раньше всё было другим, знаешь? Эдакий романтичный флёр времён оттепели. Красота!       – Ну примерно, сколько?       – Викуль, – он вдруг очень пьяно и устало вздохнул, – ну не знаю я. Честно. Вот зуб даю, ты ещё считаешь дни, да? Угадал? Тут все так делают. Наивные.       Женщина замерла. Гена горестно всплеснул руками:       – А нахрена их считать? Для статистики? Что ты с этими цифрами будешь делать, солить? Да нихрена ты с ними не сделаешь. Один хуй мы здесь навсегда застряли.       Переборов волну тихого ужаса после этих слов, Виктория прочистила горло:       – Я… я хотела про другое сказать.       – Ну-ка, удиви, – он звякнул бутылкой, разливая новые стопки.       – Я сегодня встретила человека… В общем, я его знала. При жизни ещё. И он сказал, что здесь находится не меньше пятисот лет, представляешь?       – Ну и чего?       – Того! Я же точно помню, что умер он всего десять лет назад!       Рука мужчины дрогнула, и водка неосторожно пролилась на дырявую скатерть.       – Хочешь сказать…       – Время здесь другое. Ужасное. Я здесь год, Ген, а там по мне ещё поминки, наверное, даже не успели провести! Это… это же пиздец.       Помолчали.       – Зато хоть есть кому провести, – вдруг горько хмыкнул сосед, – я здесь первое время думал, что меня не то что не похоронят – даже тело с петли не снимут. Некому, понимаешь?       Вика с силой провела по лицу ладонями, стирая непрошеные слёзы.       – Я… я надеюсь, что мои… мои хотя бы живы. Господи…       – А что случилось у тебя?       Райдос подняла глаза – впервые за всё время их знакомства Гена выглядел непривычно серьёзным. И её рассказ полился сам, будто внезапно прорвало внутреннюю плотину.       – Мы из Москвы в Питер возвращались на машине. Обычно всегда поездом, а тут решили такое семейное времяпрепровождение устроить. Я была за рулём.       Она сцепила руки, пытаясь унять их дрожь.       – Я мало что помню. Там внезапно грузовик на встречку вылетел, наверное, водитель уснул или не справился с управлением. И вот бывает же так: что-то щёлкнуло внутри, и ты уже принял решение. Безвозвратно. Я… я просто вывернула автомобиль так, чтобы удар больше на мою сторону пришёлся. Формально – это же самоубийство, верно?       В повисшей тишине лишь гулко раздавался звук капающего крана.       – Ты…       – Я только за детей переживаю. Как бы… как бы их не задело.       Не дожидаясь ответа, Виктория твёрдо закончила свою речь:       – Пойду я, Ген, – она резко встала, отворачиваясь и пряча лицо, – завтра опять на работу. Спасибо.       В кармане нашлась смятая тысяча – та самая, которую оставил её сегодняшний первый пассажир, – и она рассеянно уронила её на столешницу. Гена с недоумением переводил взгляд то на купюру, то на саму Райдос, не в силах вымолвить ни слова.       Только когда она уже дошла до двери, он вдруг тяжело и глухо уронил:       – Езжай в администрацию. Подавай жалобу. Тебе здесь не место – и они это знают.       – А зачем?       На горькую усмешку он лишь покачал головой.

***

      Виктория уснула раньше, чем голова коснулась подушки, – она даже не стала переодеваться. Долгий, муторный день укладывался в голове с трудом, мысли разбегались, но постепенно всё исчезало в белом тумане забытья.       Однако сегодня что-то изменилось.       – Вика?       Она оказалась в каком-то непонятном помещении, увешанном зеркалами, амулетами и забитыми до отказа книжными полками. Сердце пропустило удар – это место было ей знакомым.       – Вик, ты меня слышишь?       Она обернулась. В середине комнаты на коленях сидел Саша Шепс, сжимая в руках окровавленный ритуальный нож. Тут же пришло понимание – это была его мастерская. А ещё вспомнился инцидент в Готзале, когда она из ниоткуда услышала чей-то голос; теперь всё встало на свои места. Так вот кто пытался её дозваться.       Вика открыла рот, чтобы ответить ему, но слова сопротивлялись, словно не могли вырваться из горла, и получился только беззвучный выдох. Саша нахмурился:       – Ты… ты не можешь говорить?       Она покачала головой.       – Так, – Шепс выдохнул, будто собираясь с духом, – с этим потом разберёмся. Вик, ты сейчас в реанимации.       Что?       – Уже почти неделю, – Саша продолжил, не замечая её шокированного выражения лица, – я сегодня приходил навестить тебя. И сразу понял, что твоя душа где-то мечется. Не здесь.       Он наконец поднял глаза – Райдос заметила в них слёзы.       – Вик, я тебя прошу, пожалуйста, возвращайся. Ты нужна своему мужу, своим детям. Особенно Захару.       На этой фразе её сердце подскочило до самого горла, угрожая выпрыгнуть.       – Он… ему крепко досталось. Врачи дают мало гарантий. Но я уверен, если рядом с ним будет его мама, он обязательно поправится. Несмотря ни на что.       Сквозь пелену слёз – когда она начала плакать? – женщина увидела, что Шепс сжимает руку с ножом всё сильнее. Значит, контакт он удерживал уже с трудом.       – Вик!..

***

      Она подскочила на кровати так сильно, что едва не свалилась на пол. Голова гудела – то ли после сна, то ли от похмелья.       Наспех умывшись из-под ржавого крана, она яростно заколотила по двери соседа. В ушах до сих пор звенели слова Саши.       – Ген! Открывай!       Изнутри послышался горестный стон.       – Я знаю, что ты там!       – Блять, Виктория Германовна, – прохрипел мужчина, наконец показавшись на пороге, – то тебя не поймаешь никогда, то ты сама ко мне ломишься. Определись уже, а?       Не обращая внимания на недовольные подколки, Райдос сразу перешла к делу:       – Ты вчера сказал, чтобы я пошла в администрацию. Что они смогут сделать?       Сосед сразу стал серьёзным.       – Всё-таки решилась, да?       – Гена.       – Ну что, что? На Жемчужину тебя должны отправить, так сказать, перераспределить. Знавал я одного гражданина… Не суть важно. В общем, у них тут с правилами строго, поэтому сразу послушаются, как шёлковые. Я вообще вчера удивился, что ты не сразу пошла с этим разбираться; ну да дело твоё, не моё.       – Только это?       – А чего ты ещё хочешь? Ишь!       Гена удивлённо рассмеялся, но без улыбки смех вышел страшным. Вика молча кивнула ему и побежала обратно в свою комнату; взять с собой немного денег, куртку – и вперёд.       Столкнувшись в коридоре с недоумевающим соседом, она на ходу впихнула ему в руки ключ:       – Это от комнаты. Оплачена на полгода вперёд. На тот случай, если… если не вернусь.       Чтобы сгладить неловкость, она в конце хмуро пошутила:       – Заначки можешь не искать – не оставила.       И убежала. Гена вслед молча махнул рукой.

***

      Из головы вылетело абсолютно всё – работа, обязанности, люди, даже несчастный кофе, до которого она не могла добраться целый год, – хотелось только быстрее доехать до этой администрации. Вот только пока было непонятно, чего именно она хочет добиться? Чтобы её просто переместили в солнечный Краснодар? Да, она сможет стать потом ангелом-хранителем, но поможет ли это Захару?..       Имя сына набатом стучало по голове, и Вика в порыве гнева ударила по рулю, наконец позволив себе закричать от бессилия. Несправедливость мира, материнская боль и страх за жизнь своего ребёнка ударили настолько сильно, что вырвались из её груди в этом чудовищном вое, в слезах ярости и горя. В чём был смысл её самопожертвования, если сейчас её родной, маленький человечек был вынужден бороться за свою жизнь?       Уже знакомое здание снова утопало в тумане, словно не хотело, чтобы его нашли. Машина с жалобным визгом затормозила прямо у входа, и Вика дала себе ровно одну минуту, чтобы выдохнуть, вытереть лицо и собраться. Одну минуту. Не больше. Не сейчас, когда её сын где-то там нуждался в её помощи.       На вахте сидел сморщенный, лысеющий старик с жёлтым цветом лица и бумажной кожей, с абсолютным равнодушием наблюдавший за разъярённой женщиной, которая ураганом ворвалась в холл. Не желая больше терять времени, Виктория грозно стукнула ладонью об стол.       – Мне нужен главный.       – Тут много главных, милочка, – старик беспечно пожал плечами и перелистнул газету в руках.       – А кто самый главный?       Не обращая внимания на сталь в голосе женщины, вахтёр задумчиво протянул:       – Картина на стене здания, пять букв…       Вика зарычала.       – Вы меня слышите?!       – Пять букв… Вы не знаете, милочка?       – Да что ж ты… Мурал! – От её крика старик, кажется, немного встрепенулся.       – Подходит, смотрите-ка… Поднимайтесь на седьмой этаж, может, и есть там кто.       От неожиданности Райдос сначала растерялась, затем, мимоходом буркнув благодарность, стремглав понеслась по лестнице наверх. Вахтёр снова пожал плечами и уткнулся в свою газету.       На седьмом этаже, как ни странно, оказалась только одна дверь. У входа за маленьким столом с перегородкой сидел хмурый секретарь, глянувший на неё сквозь очки неодобрительным взглядом:       – Вам кого?       – Главного.       – Допустим. Цель визита.       Виктория задумалась.       – По личному вопросу.       Взгляд секретаря стал жёстким.       – По личным вопросам не принимаем.       – Хорошо, – она сжала зубы, пытаясь удержать себя в руках, – тогда я хочу обжаловать своё… свой статус.       Мужчина молча приподнял брови, потом кивнул:       – Пишите заявление.       Потом она около получаса сидела под дверью, ожидая, когда исчезнувший в кабинете секретарь наконец-то вернётся обратно. Мысли неустанно крутились в голове, угрожая затянуть её в пучину переживаний, но она пока что упрямо гнала их прочь.       Наконец, с порога раздался низкий голос:       – Проходите.       В само́м кабинете её встретили трое очень важного вида чиновников, одетые в одинаковые строгие костюмы и без остановки шуршащие документами. В углу ютился маленький пузатый телевизор, и что-то внутри Вики перевернулось – на экране стоял стоп-кадр момента, когда она увидела тот самый несчастный грузовик на встречной полосе. Собственное лицо, полное решимости и страха, отчего-то показалось ей чужим.       – Виктория Германовна, – тот, что посередине, взял слово, когда Вика уселась за противоположный конец длинного стола, – мы рассмотрели ваше заявление и вынесли решение. Исходя из всех материалов, мы допускаем, что ваше нахождение здесь является неправомерным и согласны перевести вас в Краснодарский край. Вы согласны?       Райдос медленно выдохнула, чувствуя, как потеют ладони.       – Я хотела бы озвучить иную просьбу.       Мужчина вопросительно склонил голову.       – Мы слушаем.       – Нет ли возможности… вернуться? У меня там…       – Боюсь, что нет, Виктория Германовна, – прервал её чиновник, – по нашим данным, ваша душа правомерно перенеслась в мир мёртвых. Вопрос был только о её месте нахождения.       – Но моё тело живо!       – А душа ваша всё-таки здесь. Жизнеспособность поддерживают только аппараты.       От бессилия Вика сжала зубы – уже в который раз за день. Значит, надо попробовать подобраться с другой стороны.       – А если я попаду в Жемчужину, то стану ангелом-хранителем, верно?       – Если под «жемчужиной» вы имеете в виду Краснодар, то да, верно, – кивнул мужчина, – через некоторое время после того, как вас переведут, вы пройдете подготовку. Затем вас отправят уже на Землю в новом, скажем так, амплуа.       – Так, – Райдос потёрла виски, пытаясь собрать мысли в кучу, – сколько времени пройдёт, прежде чем меня отправят на Землю? И смогу ли я выбрать того или тех, за кем буду, ну, присматривать?       Чиновники снова зашуршали бумагами – этот звук уже начал раздражать.       – Мы не можем раскрыть все детали, но, поверьте нам, не так скоро. А распределение хранителей происходит в случайном порядке.       Вика закрыла лицо руками. Значит, всё бессмысленно. Чувствуя, как глаза начинает жечь непролитыми слезами, она в последней, яростной попытке снова начала сбивчиво тараторить:       – Пожалуйста! Позвольте мне вернуться! У меня там сын, он сильно пострадал, видите?       Она размашисто ткнула в телевизор, где беззвучно прокручивался момент аварии.       – Это мой сын, Захар, ему семь лет, пожалуйста, я нужна ему!       – Сожалеем, Виктория Германовна, – мужчина посередине покачал головой, – на данный момент это недопустимо. Через три часа вас увезут с Казанского вокзала, пожалуйста, будьте готовы.       Вика застыла. С экрана на неё серьёзно смотрел Захар, будто слышал маму.       Решение пришло мгновенно – будто внутри что-то щёлкнуло. Прямо как в день аварии.       – Стойте.       Чиновники, уже начавшие было подниматься со своих мест, вежливо уселись обратно.       – Мы слушаем.       – Вы можете ему помочь? Моему сыну? Он сейчас в тяжёлом состоянии.       Из боковой двери, которую Райдос до этого не замечала, внезапно появился секретарь, нёсший в руках тоненькую папочку. Чиновники с деловитым видом опять начали шуршать.       – Бойков Захар Васильевич, верно?       – Да, – Вика часто-часто закивала.       – В наших возможностях выполнить вашу просьбу. Однако…       – Пожалуйста! Вы можете оставить меня здесь, в этом загробии, но помогите ему!       Последнее слово прозвучало практически шёпотом:       – Пожалуйста.       Чиновник посередине опять нахмурился:       – Вы предлагаете сделку?       – Да.       Райдос и сама удивилась, сколько твёрдости было в её голосе, но отступать уже явно была не намерена.       – Хорошо, – мужчина медленно кивнул, – мы принимаем ваше предложение. Пожалуйста, распишитесь в документах.       Строгий секретарь, не меняя выражения лица, подошёл к ней с новыми бумагами, и она поставила подпись не глядя – лишь бы получилось, лишь бы помогло, лишь бы…       Ничего не произошло – лишь на мгновение сжалось горло и кольнуло в груди.       – Спасибо, Виктория Германовна. Вы свободны.       Она недоумённо оглянулась, будто ища какого-нибудь подтверждения:       – Вы… Это поможет Захару?       Мужчина нетерпеливо и чопорно кивнул:       – Мы ответственно относимся к нашим обязанностям.       Вика с иронией подняла бровь – само её нахождение в чистилище для самоубийц изначально было огромной ошибкой. Чиновник стушевался, но на безмолвный вопрос не ответил.       – Хорошо, – выдохнула Райдос, пытаясь расслабить судорожно сжатый кулак, – спасибо вам.       Ей снова молча кивнули, и она медленно вышла из кабинета, осторожно прикрыв за собой дверь.       Старик на вахте, кажется, и вовсе уснул – он никак не отреагировал на её возвращение. Оказавшись на улице, Виктория вдохнула полной грудью, пытаясь стереть из памяти запах пыли, застарелых бумаг и нафталина, которым пропиталось всё здание.       А ей самой теперь предстояло окончательно свыкнуться со своей новой реальностью – без кофе, без солнца и настоящих, теплых улыбок.       «Зато, – попыталась она себя утешить, заводя мотор, – с Захаром всё будет хорошо».       А у неё самой был вполне себе приличный собутыльник тире сосед, свой уголок, где можно жить, и машина. Быть может, не всё так плохо.

***

      Она не стала возвращаться в таксопарк – просто связалась с диспетчером через рацию и выбила себе заказ, сразу же направившись на адрес. Надо было срочно занять руки и голову, чтобы не думать, не вспоминать и, не дай Бог, не жалеть. А руль, дорога и группа На-На ей в этом прекрасно помогут.       Ну, что, красивая,       Поехали кататься!..       Пассажиры сменялись быстро – задорная тётка с одутловатым лицом утопленника и дикой табачной вонью, интеллигентный парень с характерной для кровопотери бледностью, белобрысая девушка, которая сходу начала тихим мычанием подпевать магнитоле, неловко озираясь и пряча запястья в длинных рукавах. Жужжание мыслей в голове понемногу успокаивалось, сменяясь гулкой тишиной.       А вот четвёртый пассажир заставил её удивлённо оглянуться.       – Ты?!       – Я, – на заднем сиденье нетерпеливо ёрзал Артём Белов, тот самый футболист из её сезона Битвы, которого она подвозила вчера на Басманную.       Вика хмыкнула:       – Продолжаешь экскурсию по памятным местам?       – И не только. Виктория Германовна, мне сейчас нужно сказать вам кое-что очень важное. Прошу, выслушайте.       – Что такое? – Райдос неторопливо обернулась, переключая передачу на нейтральную. Артём медленно выдохнул, будто успокаивая себя:       – Как я уже говорил, я очень давно здесь. Много кого повидал, познакомился. И у нас собрался эдакий, скажем так, кружок по интересам.       Вика вопросительно вскинула брови.       – Знаете, кто у нас там собрался? Это… это те люди, про смерть которых снимали выпуски Битвы Экстрасенсов.       – Ты серьёзно? – Изнутри рвался невесёлый душно-гортанный смех, но она мужественно пыталась держаться. Господи, абсурд-то какой.       – Я понимаю, что звучит не очень, но это правда! И, в общем, я, когда вчера с вами встретился, не стерпел, нашим рассказал. А вас там многие знают.       Виктория согласно промычала – ей, да и остальным её коллегам, часто приходилось работать с самоубийцами.       – И многим вы помогли. Многие же ушли… с болью. А через вас мы все смогли попрощаться, последние слова сказать своим родным, чтоб и им спокойно было, и нам. И мы захотели… поблагодарить.       – Ну, спасибо, что ли, – женщина растерянно постучала по рулю пальцами, не зная, как реагировать на такие признания. Родственники и близкие мёртвых часто говорили им эти слова, но вот услышать это от самих усопших…       – Ай, – Белов махнул рукой, – это ещё пол-истории.       – Вот как?       – Мы не знали, где вас найти, и одна девушка предложила пойти в мэрию, разыскать ваш адрес. А там дедулька-вахтёр возьми да расскажи нам про сегодняшний случай.       Сердце пропустило удар. Вика почувствовала, что в горле начало першить, и через силу сглотнула, прежде чем задать следующий вопрос:       – И что… что же такого он вам рассказал?       – Что вы должны были уйти. Что свою жизнь отдали ради родных, а сюда попали по ошибке. Но не ушли. Что добровольно замуровали себя в этом чистилище, чтобы спасти сына.       Только через секунду Райдос поняла, что у неё в прямом смысле отвисла челюсть. Она неловко попыталась отшутиться:       – Ну, дед так дед… Он-то это откуда знает?!       В глазах Артёма внезапно появилось тепло:       – Он вообще о многом в курсе. Я его давно знаю.       Виктория кивнула, всё ещё не в силах отойти от шока, но тут парень виновато опустил голову, и ей пришлось снова навострить уши.       – Я… я извиниться перед вами хотел. Ну, за то, что вчера сказал, что вы из-за работы с мёртвыми не выдержали и сами…       – Всё в порядке, Тём, – Вика сама не поняла, как у неё вырвалось ласковое обращение, – это ерунда. Это ничего.       Белов кивнул и внезапно стал серьёзным.       – И, в общем, когда вахтёр нам это всё рассказал, мы поняли, что можем вместо пустых слов сделать реальное дело, что-то настоящее, понимаете? Мы пошли к этим главным и попросили за вас. Чтобы вас вернули.       Женщина отмерла только через секунду:       – …Что?       – А они нас послушали, представляете? Они ещё с вашего ухода думали, что же такого случилось, что вас неправильно сюда распределили, почему система дала сбой? А потом пришли мы и рассказали про вас. Про то, что вы часто с миром мёртвых работали, с теми, кто ушёл сам, часто контактировали с этой гранью. И они поняли, что в этом и есть причина. Им даже самим выгодно вас вернуть, потому что это, – парень пощёлкал пальцами, подбирая выражение, – как компьютерный вирус. Нет вируса – нет проблем. Извините за грубое сравнение.       Вика молчала. Артём заглянул ей прямо в глаза, с мольбой протягивая последнюю фразу:       – Нужна только ваша подпись. У нас мало времени.       – Почему? – Вопрос вырвался неожиданно сипло.       – Мы поняли, что здесь время течёт иначе…       – Так, – Райдос внезапно вцепилась в руль, чувствуя, как нервы натягиваются до предела и начинает работать мозг, – я подписала договор где-то… около полутора часа назад. И, скорее всего, в этот момент в реальном мире у меня остановилось сердце.       – Но там прошло от силы пару минут, – Белов подхватил её речь, – и сейчас надо торопиться. Это тот случай, когда счёт идёт на секунды.       Виктория снова замолчала. Не верилось, что именно в тот момент, когда она уже смирилась с этой серой вечностью, у неё появился такой шанс. На настоящую жизнь. Слёзы пришли внезапно – как тот крик, когда она ещё только ехала разбираться сегодня утром, но в другой форме, тише, чище.       Парень осторожно коснулся её плеча, и Райдос резкими движениями вытерла лицо, поворачиваясь к нему лицом:       – Спасибо.       – Не стоит. Пойдёмте.       – Подожди, а…       – Вы не видите? Мы уже здесь.       Вика растерянно оглянулась – действительно, они уже стояли у того самого здания администрации, только с другой стороны. Белов фыркнул:       – Я такси же вызвал на этот адрес. Мы не сразу догадались так сделать, но… но это даже к лучшему.       Покачав головой, женщина осторожно вылезла из машины, словно до сих пор не веря происходящему. Артём махнул рукой, подзывая её за собой.       Снова мрачный холл, спящий – или притворяющийся? – вахтёр, лестничные пролёты с гулким эхом и уже знакомый седьмой этаж.       Но в этот раз её ждали.       – Виктория Германовна, – чиновник, с которым она распрощалась буквально полтора часа назад, снова листал документы, – по просьбе, э-э-э, населения мы пересмотрели ваше дело.       Райдос и толпа людей вместе с ней, неловко мнущаяся около входа в кабинет, замерли.       – Повторно внимательно изучив все материалы, мы пришли к выводу, что будет целесообразным вернуть вас обратно. При этом наш предыдущий договор не теряет своей силы. У вас имеются возражения?       – Нет, – твёрдо, уверенно, без запинки. И пусть никто не знает, что у неё сейчас дрожат колени и немеют кончики пальцев.       – Тогда вам необходимо расписаться здесь, здесь и здесь.       Три торопливые подписи.       И снова ничего не произошло – ни фанфар, ни ангельского хора, ни взрыва аплодисментов. Лишь чиновник молча кивнул, забирая у неё бумаги, и подытожил:       – Спасибо за сотрудничество, Виктория Германовна. Дело закрыто, утилизировано и восстановлению не подлежит.       В конце он крепко пожал ей руку:       – Надеюсь, больше никогда не увидимся.       Вика кивнула, не доверяя своему голосу, и обернулась к терпеливо ожидающим людям, с которыми, как оказалось, она когда-то уже работала – то были несколько хмурых мужчин с финального испытания, тверской «самострел», молоденькая девчушка из Волгограда и ещё много, много, много… Сбоку скромно возвышался Артём. И сколько бы она сейчас не распиналась перед ними, она понимала, что не хватит никаких слов. И получилось короткое, но искреннее:       – Спасибо.       Мертвецы молча склонили головы, расступаясь перед ней, и Райдос прошла к выходу, стараясь держать спину прямо. Напоследок она не обернулась.

***

      Дверь кабинета открылась бесшумно, без скрипа, – и практически сразу же Виктория оказалась в белом небытие, без тела, без голоса, лёгкая и свободная.       А через секунду пришла боль.       Бесконечный поток белого света понемногу начал рассеиваться, превращаясь в продолговатые, до рези в глазах яркие люминесцентные лампы. Она попыталась проморгаться; вискам сразу стало мокро, и Вика поняла, что плачет.       Рефлекторно она шевельнула рукой, чтобы утереть лицо, и в этот момент всю левую часть тела прошибло ярким взрывом боли, заставив дёрнуться ещё сильнее. Под ухом вразнобой взвыли аппараты, и Райдос догадалась, что понемногу начал возвращаться слух.       Почти сразу же в её поле зрения замельтешили врачи, тыкая в мониторы, громко переговариваясь и светя маленьким фонариком ей прямо в глаз. Виктория попыталась было выругаться – нет, она всё понимает, проверяют рефлексы и всё такое, но больно же! – однако с неприятным удивлением обнаружила, что к лицу плотно прилегает кислородная маска. Поэтому, увы, возмутиться не получилось – пришлось перетерпеть все процедуры.       А через минут десять, когда врачи наконец успокоились, в палату ворвался Вася – с перебинтованными ладонями, с зашитой бровью, но, черт возьми, живой. Глаза опять защипало.       – Вик, – он практически упал рядом с ней, сжимая её здоровую руку, – Господи, Вик, как же ты нас напугала… Целую неделю, Боже…       Женщина сжала его руку в ответ – слабо, но получилось.       – Де…ти?       Кислородная маска мешала, но муж, слава Богу, всё понял.       – Всё хорошо. Теперь всё хорошо. Они огромные молодцы. И ты тоже.       Уже на следующий день врач нахмуренно возвышался над её кроватью, ровным голосом перечитывая анамнез:       – Множественные ушибы мягких тканей. Сотрясение. Трещина в третьем ребре, открытый перелом четвёртого, пневмоторакс, гемоторакс. Закрытый перелом левой плечевой кости. В конце концов, клиническая смерть продолжительностью в две минуты и лёгкая амнезия.       Наконец завершив печальный список, он сокрушённо покачал головой:       – Чудо, что вы вообще живы и даже пришли в сознание. Приличный набор у вас.       Вася молча сидел рядом, словно боялся отпустить её руку даже на мгновение.       Когда с неё наконец сняли кислородную маску, она сразу вцепилась в рукав больничной пижамы мужа, стараясь посмотреть ему прямо в глаза:       – Захар?       – Откуда ты… – Бойков сначала замер, приоткрыв рот, но сразу же начал сбивчиво тараторить, – он в порядке, Вик, всё хорошо. Сначала было страшно, но теперь всё хорошо.       Детей пустили в начале второй недели. Гаврила ёрзал на руках отца, пытаясь вырваться, но Вася держал его крепко, чтобы он ненароком не навредил маме. Варя подошла к ней осторожно, словно к бомбе замедленного действия, и осторожно коснулась кончиками пальцев её капельницы.       – Тебе больно, мам?       – Ничуть, золотце, – Вика влажно усмехнулась, стараясь скрыть слёзы, – как ты? Я очень скучала по вам.       Дочка часто-часто закивала:       – Мы тоже.       – Как Захар? Вас пускают к нему?       – Они целый день у него, – Вася гордо улыбнулся и поцеловал младшего сына в висок, – вообще не отлипают. Но он пока спит, а нам как раз сказали, что можно к тебе.       – Идите к нему, – женщина твёрдо кивнула, – пусть он не просыпается один.       – Хорошо, – взгляд мужа смягчился, и он медленно спустил Гаврюшу вниз, – сынок, иди, возьми маму за руку. Только очень аккуратно.       Цепкая хватка маленьких пальцев снова заставила её расплакаться.       – Не плачь, мам! – Варя осторожно погладила её по волосам. – Скоро Захару разрешат встать, и он сможет прийти к тебе сам!       Оставалось только улыбаться сквозь слёзы и ждать.

***

      Ей всё ещё казалось всё это нереальным – улыбки мужа, детей, её самой, терпкий запах кофе, который тянулся за Васей каждое утро, и яркое, тёплое солнце, будившее её шальными лучами на рассвете. Но мир потихоньку обретал краски, вытесняя непонятную серость, который заполонил её сознание, и Вика заново училась дышать полной грудью.       Даже в прямом смысле – пробитое сломанным ребром лёгкое постепенно раскрывалось, и с каждым вдохом огонь внутри обжигал уже всё меньше.       А вот воспоминания приходили пока отрывками. Врач объяснил, что из-за кислородного голодания во время остановки сердца пострадала часть мозга, и поэтому память иногда могла подводить. Она помнила всё из реальной жизни, вплоть до аварии – а потом была непонятная пустота, которая моментами заставляла что-то внутри сжиматься от тоски. Что же это было?..       Помог, как ни странно, Саша Шепс.       В один из дней он внезапно объявился на пороге её палаты, щеголяя скромной улыбкой и авоськой с мандаринами. Вика с наслаждением вдохнула свежий, цитрусовый аромат, пока Саша шумно обустраивался на жёстком пластиковом стуле. Он болтал обо всём и ни о чём, передавая приветы и пожелания от коллег, привычно размахивая руками и сетуя на мелочи, – а потом застыл, увидев пронзительный взгляд Виктории.       – Ты… Ты призывал меня, да? Когда я была…       В горле пересохло, и она оборвала фразу на полуслове. Шепс вздохнул, сцепляя ладони в замок.       – Было дело. Ты помнишь это?       – Плохо, – Райдос поморщилась, словно от зубной боли, – но это… вот как сейчас, понимаешь? Приходит вспышками.       Саша согласно угукнул, не поднимая взгляда.       – Не бойся, – фыркнула Вика, – я не злюсь. Даже наоборот. Я действительно многого не помню, но у меня такое ощущение, будто… Будто ты очень помог мне тогда.       Александр медленно ей кивнул, всё так же не размыкая губ, а потом вдруг хитро посмотрел на неё и с усмешкой и наигранно-облегчённым вздохом перекрестился. Вика махнула на него рукой:       – Иди ты!       Помолчав, она осторожно спросила:       – Тяжело было?       – Да не то чтобы, – Шепс задумчиво почесал в затылке, – сначала, вот знаешь, будто бы дозвался, но не получилось. Потом ещё минут пятнадцать прошло, прежде чем ты уже проявилась полностью.       В голову ударила новая картинка – а ведь в тот день, когда она сначала услышала голос Саши в заброшенном Готзале, а потом он пришёл ей во сне, она занималась Бог весть чем ещё полдня. Подумать только: пятнадцать минут здесь и двенадцать часов там. Невероятно. Виктория про себя покачала головой и перевела разговор в более лёгкое русло.       Они поговорили ещё немного, а потом ещё немного… и ушёл Саша только через полчаса и только с ворчащей медсестрой на хвосте, исподтишка показывая Райдос жестами сердечки.       Захар пришёл тем же вечером. Вика, несмотря на горящие рёбра и обездвиженную руку, обнимала и целовала сына безостановочно, словно боялась, что он вот-вот рассыплется в её руках. Одно дело, когда на словах говорят, что с ним всё в порядке, но совсем, совсем другое – увидеть его вживую, потрогать, ощутить тепло и запах. Ставший ещё более серьёзным Захар отнекивался, бурчал, но отпускать маму совершенно не собирался. Вася прятал глаза и молча снимал на телефон.       Позже это видео утекло в сеть – муж признался, что не смог сдержаться и не поделиться своей радостью, – и интернет завалили куча статей, слухов, домыслов. Но больше всего – невероятное количество любви и поддержки. Люди впервые увидели её после аварии в просторах сети и начали практически сходить с ума; но самое главное – они увидели, что всё хорошо. Теперь всё хорошо.       Это главное.       Корабли в моей гавани,       Не взлетим – так поплаваем!       Стрелки ровно на два часа назад…       [Три месяца спустя]       Она подскочила с постели практически среди ночи, сразу же начав лихорадочно собираться. Василий со стоном приподнялся, сонно щурясь и потягиваясь:       – Вик, ты куда?       – На кладбище.       Муж недоумённо оглянулся на электронные часы:       – В полшестого утра?!       – Надо, – Вика упрямо покачала головой и поцеловала его в лоб, – спи. Люблю тебя.       – Будь осторожнее, – со стоном он упал обратно на кровать, закутываясь в одеяло плотнее.       На Смоленке в такой ранний час не было ни единой души – по крайней мере, живых так точно. Мертвецы сразу потянулись к ней, что-то неразборчиво шепча, но она торопливо отмахнулась, ища взглядом одну-единственную могилу. Ту самую, которая внезапно сегодня ей приснилась.       Она нашлась глубоко внутри – без креста, но с оградкой и табличкой. Виктория осторожно присела, вчитываясь в полустёртые буквы.       Миронов Геннадий Николаевич       1953 – 2002       Ненавидел проклятых – уважаю отныне       Она медленно начала листать страницы Книги Мёртвых, стараясь унять дрожь в руках, и шептала призыв.       Неужели…       – Виктория Германовна, ваша честь!       Сердце пропустило удар – и тут же пустилось вскачь.       – Ну что, Ген, – Райдос задорно улыбнулась, – скучал?