Глава 4

Они избегали крупных городов. Хотя не то чтобы тех было много при том, какой облик Средиземье имело сейчас. Оно было в упадке, и чтобы набрести на те редкие оплоты цивилизации, которые пока не затронула война, нужно еще было постараться. Поэтому совсем скоро, как только Эзбер стал уверен, что они оторвались от невольно идущего за ними следом войска его бывших товарищей, их с человеческим ребенком путь наконец перестал походить на попытку умереть от истощения, и они замедлились. После осуществления давно желанного побега Эзбер, признаться, не знал, что делать. Он не смел загадывать так далеко. Не помогали и те немногие, с кем он поделился своими намерениями — чужие опасения были не в состоянии переубедить его полностью, но посеять зерно сомнения могли. И пусть ему удалось вырваться, сладкий вкус свободы перебивался горечью понимания, что рано или поздно и она подойдет к концу. Победа Саурона не обязательно означала смерть, как для многих людей. Только не для него. Вместе с победой его бывшего повелителя, казалось, обязавшегося защищать своих подданных, придет лишь новая эпоха изматывающего труда и ходьбы в строю до конца жизни, даже если здравый смысл будет говорить, что воевать будет уже не с кем. Эзбер лучше самолично убьет себя, чем еще раз встанет под хлыст. Но перед этим обойдет весь мир, притворяясь, что его жизнь совершенно нормальна. Внезапно поселившаяся в сердце жалость в тот день изменила если не все, то многое. Вместе с чувством ответственности за чужую жизнь, гораздо более хрупкую, чем его, пришло и ощущение, что ужасные условия существования их расы — далеко не главная проблема царствования Саурона. И Эзбер больше не мог закрывать на это глаза. Но продолжит. Новое чувство было не из приятных. И то, что первый месяц девочка почти не заговаривала с ним, вполне помогало. — Мы пересекли Южный Гондор, и сейчас перед нами Андуин, — изредка пояснял он маршрут, хоть и не был уверен, что ребенку вообще знакомы подобные названия. — Завтра двинемся вверх по течению и будем идти, пока не дойдем до гор, — Ниэнор лишь кивала. Иногда она оповещала орка о том, что у нее болят ноги или что она хочет спать, и они делали привалы. До этого момента Эзбер и не подозревал, что легкую, как ему казалось, дорогу можно растянуть на настолько долгий срок. Тишина тоже не была привычной — орки никогда не были тихим народом. Только шумное дыхание и торопливые, чтобы поспевать за ним, шаги позади не давали забыть, что у него есть спутник. На которого следовало периодически оборачиваться, чтобы, увидев раскрасневшееся лицо, еще больше замедлить шаг. — Малыш, ты можешь не вести со мной светские беседы, но говори, если ты отстаешь, — девочка заметно надула щеки от обиды, и Эзбер выставил руки перед собой в примирительном жесте, — Прости-прости, я ничего плохого не имел ввиду! — он был готов молиться Морготу, чтобы тот наделил его терпением, которое без вмешательства свыше точно должно было скоро иссякнуть. Жизнь не готовила его к такому. — Я не малыш. Я — Ниэнор, — тихо, но с ощутимым упреком заявил ребенок. Эзбер улыбнулся. Это был прогресс. — Хорошо, Ниэнор, — услышав обращение, та на глазах повеселела. С тех пор, как Эзбер узнал ее имя, он старался чаще называть его, и был горд признать, что это работало — постепенно девочка привыкала и с каждым днем все чаще отвечала ему. И все же иногда все словно возвращалось к начальной точке, когда неосторожные слова орка обижали ее, и она могла вновь несколько дней подряд не разговаривать с ним. Мысленно сделав пометку, что иногда свой острый язык нужно заталкивать куда подальше, Эзбер пытался подобрать новые способы извинений, потому как чувствовал, что обычное "прости" скоро потеряет свой вес. Задавшись вопросом, есть ли у людей руководство по общению с детьми, он поклялся, что если когда-нибудь научится писать, что создат собственное. Однако обида проходила так же быстро, как и наступала. Поэтому вскоре они вновь сидели у огня днем и жарили рыбу. — Почему мы не жжем костры вечером, когда холодно и темно, а жжем днем, когда итак тепло и светло? — интересовалась Ниэнор. — Ночью с ними нас легко заметить, — охотно отвечал Эзбер. Даже бесконечные вопросы были лучше неловкого молчания. Он снял еду с огня и вручил одну ветку девочке. — А твои друзья все еще идут за нами? — она проглатила половину звуков вместе с едой, и все же вопрос Эзбер услышал отчетливо. Однако ответ прозвучал не сразу. — Там нет моих друзей. — А где они? — Они ушли, как и я, только немного раньше, — орк вздохнул, коротко улыбнулся и вернулся к своей еде. — Тогда может мы встретим их по дороге? Перед глазами Эзбера всплыли образы показательно брошенных перед строем отрубленных голов. Закрыв глаза, чтобы сморгнуть наваждение, он напомнил себе, что это уже позади. — Боюсь, они уже далеко. Так что мы сами по себе, — воодушевление Ниэнор сменилось печалью, и та поникла. Орк затушил огонь, присыпал землей очаг и, закинув на спину мешок с его немногочисленными пожитками, протянул девочке руку, чтобы продолжить путь. До тех пор, пока их дорога проходила среди деревьев, они могли соблюдать человеческий распорядок дня и ритм жизни. Не то чтобы орки совсем не выносили солнечного света — он был болезненным, порой невыносимо, но не смертельным. Когда Эзбер объяснил это Ниэнор, та заявила, что обязательно "при случае сделает ему переносной навес на палке, чтобы он всегда был в тенечке". Это заставило орка улыбнуться. Может случаев, что опустошали его чашу терпения и было больше, но подобные моменты вновь наполняли ее до краев. Когда он убедился, что Ниэнор достаточно привыкла к долгой ходьбе и другим прелестям кочевой жизни, они стали ходить на небольшом отдалении друг от друга: он, как обычно, шел в тени деревьев, а она — в двух шагах за границей леса. Ниэнор во многом делала их время интереснее, и дорога, которую Эзбер привык считать просто необходимостью или обыденностью, превратилась в путешествие, в котором ребенку нужно было залезть на все деревья, встречавшиеся им на пути, купаться в реке по ночам, потому что Эзбер настаивал, что он должен быть рядом на случай, если течение будет слишком сильным, и для каждого ночлега строить шалаш из веток и листьев, потому что "спать просто на земле — не так весело". Ниэнор привыкала к нему. И все же в те ночи, когда ее не отвлекало никакое дело, тоска брала свое, и она плакала. После первого подобного приступа горя и воспоминаний, как их стал называть Эзбер, он вырезал ей из дерева деревянного орла. На деле он выбрал именно его, потому как у всех остальных животных, на его взгляд, было слишком много ног, однако чуть позже он вспомнил, что орлы считаются разумными существами, пока еще сражающимися на светлой стороне, и с этими же словами вручил его Ниэнор. Радости девочки не было предела. Близившиеся холода заставили Эзбера изменить наметившийся маршрут и свернуть к Рохану. Вариант был не просто далеким от идеала — он был просто ужасным — но другого просто не было. И все же ступить на земли королевства, славящегося коневодством, а потому расположившегося на равнинах, практически лишенных лесов, казалось Эзберу самоубийством. Возможно даже большим, чем дезертирство. Поэтому, когда на их дороге показался первый жилой дом, он выкрал побольше одежды, и себе, и Ниэнор, которая уже успела подрасти. С тех пор их путешествие больше было не налегке. Возможно им следовало перезимовать за юге. Возможно Эзберу следовало убить жителей одного из домов на окраине страны. Но если первый вариант он отринул из соображений безопасности, то у второго не было отрицательных сторон, которые бы логически перевесили положительные. Однако что-то в нем говорило, что если он выберет этот путь, то вскоре пожалеет. Так началась его жизнь несостоявшегося актера, скитающегося с подобранным ребенком от поселения к поселению и идущего приюта. К сожалению Эзбера, Ниэнор врать тогда еще не умела. Люди спрашивали, почему он скрывает лицо, и их реакция на незамысловатый ответ девочки "потому что он орк" всегда была одинаковой: они кричали, устраивали переполох, доставали оружие или все, что могло им послужить. И хоть Эзбер и понимал, что их поведение полностью обосновано, раз за разом после побега раздражение брало свое, и он всеми силами старался, чтобы оно не выпустилось на девочке. — Ниэнор, прошу тебя! — поставив ребенка на землю после того, как он пробежал с ней на руках пару лиг, он попытался отдышаться. — Я помню, что тебя учили, что врать — нехорошо, — как бы сильно он не старался избегать слова "родители", он знал, что Ниэнор все равно понимает, что речь идет о них. Она сама ему об этом сказала. Укор совести заставил Эзбера смягчится, — Пожалуйста, пойми, что итог у этого всегда будет один. Меня в лучшем случае выгонят, а тебя потребуют ответов. Тебе не нужно врать — просто не говори вообще ничего. В этот раз Ниэнор выглядела особенно поникшей, а потому просто кивнула. Сегодня их игра кончилась, не успев и начаться — натуру орка раскрыли еще на пороге, когда девочка в ответ на вопрос, почему она такая сонная, сказала, что они шли всю ночь, потому что день был слишком солнечным, а Эзбер не может идти на свету. — Малыш, я не говорю, что ты не права,  — он присел на колени и положил руки ей на плечи, — Просто знаешь же поговорку: меньше знают — крепче спят? Руководствуйся ей. Хорошо? — Хорошо, — отстраненно ответила Ниэнор. — Отлично, — Эзбер похлопал ее по плечу и они двинулись вглубь леса, где орк подвесил Ниэнор самодельный гамак, чтобы та не спала на снегу, и они заночевали. В следующий раз Ниэнор последовала указанию Эзбера, и вообще почти не раскрывала рта. И пусть теперь он чувствовал вину за то, что, кажется, говорил слишком радикально, это дало плоды: их впустили в дом. Их угостили едой. Им даже дали запасное одеяло и отправили спать в баню, потому что там можно было затопить печь, а дома лишних спальных мест не было. Уложив Ниэнор под голову мешок с вещами вместо подушки, Эзбер приговаривал: — Вот видишь, орку они бы не доверяли, а человеку — доверяют. От этого маленького прикрытия всем только лучше, — Ниэнор легла, и он укрыл ее одеялом. — А как они перестанут думать, что вы плохие, если не видели хороших орков? — зевая, спросила Ниэнор. Эзбер задумался. — Всему свое время. Когда будут времена поскопойнее, люди потихоньку начнут привыкать. Но не сейчас. Но девочка уже задремала, не дослушав ответ. Орк тоже лег, подложив руку под голову, и вскоре, рассеянно изучая потолок, заснул. Сквозь сон почувствовав запах гари, он открыл глаза. Было темно — но не так темно, как когда они засыпали. Помещение было в дыму. И через него проглядывалась разгорающаяся древесина. — Вставай! — не дожидаясь, пока Ниэнор ответит, он подхватил ее и поставил на ноги, пытаясь растормошить. Проснувшись, девочка закашлялась. — Почему так душно? — протирая глаза, начала хныкать она. — Это была ловушка, — крикнул он, уже ударяясь плечом в дверь, пытаясь открыть ее. Та не поддавалась. — Но я же ничего не говорила... — с ужасом сказала Ниэнор. Эзбер отошел для разбега. — Наверное слухи дошли, — он вновь толкнул дверь. Та пошатнулась, но выстояла. Эзбер судорожно оглянулся. В Мордоре он привык и к жаре, и к духоте, так что это не было для него такой большой проблемой, но вот Ниэнор едва стояла на ногах. Искать решение нужно было быстро. Бросив взгляд на печь, он вновь подхватил девочку и понес к ней. — Лезь наверх, — твердо сказал он. — А ты? — голос был слаб. Эзбер накинул на нее плащ — Не пролезу, — он матнул головой. — Я выберусь другии путем. Сиди на крыше на трубой и не высовывайся. Я покричу тебя. Ниэнор кивнула. Эзбер подсадил ее, и та скрылась в дымоходе. Дождавшись, пока он не перестанет слышать ее движения, он вернулся к попыткам придумать, как выбраться самому. Схватив мешок, он замотал собственный плащ на лице, и снял с пояса ятаган. Если он правильно запомнил, как выглядел засов, когда они заходили сюда, он сможет поддеть его изнутри. Нужно только просунуть лезвие через щель между дверью и стеной и поднять его наверх. Сделать это оказалось сложнее, чем он думал. Вскоре и он почувствовал, как к горлу подкатывает кашель, а глаза начинают слизиться. Нужно стараться лучше. Наконец засов удалось перевернуть. Но дверь не отворилась. У него возникла мысль, не закрыли ли их люди еще и прибитой к стенам доской. Эзбер тут же отбросил ее — он бы проснулся от стука молотка. Значит дверь просто забаррикадировали. Он вновь попытался толкнуть ее — та немного сдвинулась. Это обнадеживало. Спустя еще несколько минут изматывающих попыток, когда дышать было почти невозможно, проход открылся. Выбежав наружу, Эзбер начал жадно глотать воздух. Казавшийся до этого суровым мороз теперь стал спасительной прохладой. Эзбер бросил быстрый взгляд на дом, из которого уже выбежали несколько мужчин с вилами и топорами. Вновь подбежав к стене, он окликнул Ниэнор. Ты высунулась с края крыши. — Прыгай! Я ловлю! Он видел страх в ее глазах. Он знал, чего она боится: он стоял слишком далеко. Стена вместе с сложенным в ее основании сеном уже полыхала. Сделав еще шаг, он расставил руки пошире и снова крикнул Ниэнор прыгать. Спустя несколько мгновений раздумий, она послушалась. — Залезай на спину, — поймав ее, сказал он. Ниэнор кивнула и выполнила указание. Сразу после этого в сантиметрах от ее лица пролетел топор. Ниэнор всрикнула. Эзбер бросился прочь, так быстро, как только мог. К счастью, люди преследовали их только до рассвета, видимо посчитав, что от солнца орк вскоре сам умрет. Однако он видел, что они повернули не назад — а вместо этого разделились и направились в сторону соседних поселений. Предупреждать остальных. — Ниэнор, давай пока больше не будем ходить к ним, — затаив дыхание, спросил Эзбер. Он надеялся, что они вообще смогут спокойно покинуть эти земли. Ниэнор согласно закивала головой. — Я больше не хочу к людям.