Часть 3 Тонкие трещины на ледяной поверхности

Pow Уэнздей : Листья под ногами шепчут о смерти. Не потому, что им страшно умереть, а потому, что в смерти они находят завершённость. Такая же завершённость грозит тем, кто вступит в контакт с Луисом слишком близко. По крайней мере, если моё видение сбудется. Он идёт рядом со мной. Шаги мягкие, почти неслышные — как будто боится не только случайно наступить на чью-то тень, но и на собственную. Я привыкла к молчаливым призракам, но Луис — не призрак. Он жив. Просто вечно настороже. Вечно на грани. — Это её комната, — говорю я, останавливаясь у двери с облупившейся наклейкой в виде радуги. — Постарайся не испугаться. Она… слишком много ощущает. Даже когда не хочет. — Я не боюсь, что она оборотень, — шепчет он. — Я боюсь, что случайно убью её. Как в твоём видении. Я молчу. Страх — не слабость, если он направлен внутрь. Главное, чтобы он не съел тебя изнутри. Энид распахивает дверь прежде, чем я стучу. — Уэнсдей! О, ты всё-таки привела его! Привет! — восклицает она с типичной для себя гиперактивной искренностью. Луис отшатывается на полшага. Его глаза расширяются, как у мышонка, попавшего в поле зрения кошки — не потому что та голодна, а потому что слишком… яркая. — Энид, — говорю я. — Это Луис. Луис — Энид. Она кусается, но не в переносном смысле. — Привет, — бормочет он, пряча взгляд. — Он боится тебя, — добавляю я. — Но не из-за клыков. — Из-за твоего дара? — догадывается Энид. Её голос становится тише. Мягче. — Знаешь, я тоже боялась себя. Долгое время. Она садится на край кровати, подмигивает Луису и вдруг становится удивительно серьёзной: — Я родилась оборотнем, но не могла полностью трансформироваться в волка. Только когти и зубки… выглядело глупо. Даже жалко. Я ненавидела себя. Мне казалось, я — ошибка. Неудавшаяся волчица. Она на секунду глядит в окно, как будто вспоминает прошлое. — Но потом я решила — либо я умру, жалуясь, либо буду жить, борясь. Я начала тренироваться. И только к концу первого курса смогла впервые стать настоящим волком. Это было, когда я защищала Уэнсдей от Хайда — Тайлера Галина. Только тогда я почувствовала, что способна на что-то настоящее. Всё из-за желания защитить того, кто был мне дорог. Она улыбается, глядя на Луиса: — Так что твой дар может быть страшным. Но он не делает тебя чудовищем. Поверь, я знаю, как тяжело контролировать то, чем ты родился. Но если ты будешь тренироваться, не опускать руки, примешь свою силу — ты станешь сильным. По-настоящему. — И я смогу защищать тебя… и старшую сестрёнку, — тихо добавляет Луис, глядя на меня. Энид вскидывает брови: — Ух ты. Неужели ты наконец перестала играть роль Ледяной королевы и решила открыться кому-то? И на это ушло меньше года! Я официально завидую. — Ты умеешь быть настойчивой. Особенно когда тебя об этом никто не просит, — отвечаю я, перекрестив руки. — Да брось, Уэнсдей. Признай: ты рада, что у тебя есть такая энергичная подружка, как я. — Признаю. Иногда твоя раздражающая жизнерадостность помогает людям поверить в себя. Но ты также не стесняешься срывать с меня одеяло по утрам… иногда вместе с телом. Энид смеётся. Луис — нет. Но на его лице появляется слабое, почти невидимое облегчение. Он больше не дрожит. — Она права, — говорю я. — Ты не должен бояться своего дара. Он твой. Ты хозяин. И если ты научишься его контролировать — станешь силой, с которой будут считаться. — Но моя сила пугает меня. Я не знаю, когда всё снова пойдёт не так, — шепчет он. — Даже если это случится в следующую минуту — я буду рядом, — отвечаю я. — Мы обе будем с тобой, — говорит Энид. — До конца. В полдень в столовой раздаётся металлический звон бокала. Директор Сабрина встаёт у кафедры и оглядывает зал с ледяной уверенностью. — Уэнсдей Адамс, Энид Синклер и Луис Адамс. Прошу вас — выйдите во двор. У меня есть для вас важные новости. Мы выходим. Осенний ветер разносит запах мокрой листвы и костей. Мне нравится. — Сегодня в академию поступает новый ученик, — говорит Сабрина. — Он будет учиться в вашем классе. И, полагаю, тебе, Уэнсдей, он знаком. — Кто это? — Твой младший брат. Пагсли Адамс. Мои губы не дрогнули. Но внутри — едва заметный всплеск. Значит, он пробудил свой дар. — Он прибудет через 15 минут вместе с твоими родителями. Надеюсь, ты поладишь с ним так же, как с Луисом. Молча киваю. Прибытие семейства Адамс — всегда спектакль. Даже если без занавеса. Карета с черепами на колесах, запах лилий и могильной плесени. Первой выходит Мортиша — как всегда безупречна в чёрном. За ней — Гомес, с неизменной сигарой и неподдельной улыбкой. Последним — Пагсли. Он стал выше. Но всё ещё младше. Взгляд у него пытливый, а пальцы уже что-то искрят. — Сестра! — кричит он и бросается мне навстречу. Я не отталкиваю его объятие. Но и не отвечаю. — Дорогая, ты прекрасно выглядишь, — говорит Мортиша. — Но… ты не одна? — Мои друзья, — говорю я. — Энид и Луис. — Друзья? — удивляется Гомес. — Настоящие? Уэнсдей, ты превзошла саму себя! Энид сияет, протягивая руку. — Энид Синклер. Я — ваша ночная радость, если позволите так выразиться. — Шикарно, — шепчет Мортиша. — Какая энергия. Луис же пятится на шаг, словно боится сглазить. — Луис Адамс, — представляется он. — Я… рад знакомству. — Луис? Адамс? — морщит лоб Гомес. — Мы родственники? — Нет, — говорю я. — Только по тьме. Пагсли подходит ближе, разглядывает Луиса с интересом. — Значит, ты тот самый Луис? Старшая сестрёнка рассказывала. Похоже, ты особенный. Словно луч света, к которому тянутся потерянные души. — Можно я буду называть тебя старшим братом? — спрашивает Луис. — Конечно. А я — тебя младшим братиком, — улыбается Пагсли. Они обмениваются рукопожатием. — Покажи дар, — прошу я. Пагсли сжимает пальцы. Между ними вспыхивает тонкий разряд — как змейка молнии, живущая в теле. — Электрокинез, — замечает Сабрина. — Впечатляюще. Добро пожаловать, Пагсли. Ты и Луис будете соседями по комнате. Луис сияет. Впервые за день — открыто и счастливо. Ночь опускается на академию, как вуаль. В комнате мальчиков гаснет свет, и двое братьев засыпают, дыша в такт. Я лежу на своей кровати, рядом — Энид. Она уже спит, обняв подушку и сонно посапывая. Луна скользит по потолку. Я не верю в случайности. Но если в этом мире появилась трещина, через которую в мою жизнь вошли Луис и теперь Пагсли… возможно, в этой трещине — моё спасение. Или моя гибель. Но даже если смерть вновь потянется ко мне своими ледяными пальцами — я встречу её не одна. Утро разлилось по каменным плитам академии мрачным янтарным светом. Осень царапала стекла, ветер шептал в узкие щели окон, как неосторожный призрак, пробравшийся в чужие сны. Я открыла глаза. На своей кровати, в своей комнате. Рядом — сонная Энид, раскинувшаяся, как завоевательница в поле после победы. Её дыхание — ровное, спокойное, и даже слегка музыкальное. Секунда — и её глаза распахиваются, полные жизни и утренней энергии, от которой хотелось спрятаться под подушку. — Доброе утро, — говорит она, зевая. — Или скорее… пасмурное, дождливое и тревожное утро. Как ты любишь. — Удивительно точно. Мрачность — моё кофе. — А моё — кофе. И вафли, — говорит она, вставая и потягиваясь. — Пойдём, пока не остыло. Или ты сначала в душ? — Мы поочерёдно, как в те самые фильмах, где кто-то всегда умирает после душевой сцены. Она улыбается, кивает. Пока я погружалась в воду и в мысли, за стенами слышались шаги. Луис. Пагсли. Два мира, которые я теперь обязана удержать рядом, не разрушив их. Позже, в столовой, за нашим привычным угловым столом, где облетевшие листья бились в окна, мы вчетвером молча завтракали. Энид поглощала вафли с клубничным джемом и улыбалась Пагсли, который с любопытством рассматривал её, будто не верил, что она настоящая. Луис ел осторожно, как всегда, будто любое его движение может что-то нарушить. В нём было странное спокойствие — как у воды в глубоком колодце. Тёмной, притягательной. Опасной. — Сестра, можно тебя на минуту? — спросил Пагсли, вставая. Я кивнула. Мы отошли к дальнему окну, туда, где за стеклом кружились мёртвые листья и тихо выл ветер. — Как я вижу, твоя подруга не в курсе, что ты любишь… не только обычное мясо, — говорит он, тихо, почти с уважением к мраку в голосе. — И, как я предполагаю, Луис тоже не знает. — Нет. И пусть так и остаётся, — отвечаю я. — Без проблем, я всё понимаю, сестрёнка. Я провёл с Луисом всего одну ночь, но даже этого хватило, чтобы понять: я не хочу его есть. Я люблю его. По-настоящему. Как младшего брата. Как часть нас. — Я чувствую то же самое, — говорю я. — Именно поэтому он не должен знать правду. Не сейчас. — Но ты же понимаешь — он всё равно узнает. Рано или поздно. И мы должны будем ему рассказать. — Знаю. И именно этого я боюсь больше всего. Боюсь, что, узнав, он убежит. Что он нас возненавидит. А может, именно мы станем тем несчастьем, которого он так боится. — Его дар... Он действительно такой страшный? — Я не видела его в действии. И не хочу. Но я видела то, что приходит после. Видела его стоящим в крови, рядом — тело Энид. Холодное. Безжизненное. Пагсли замер. Его лицо побледнело. — Честно? Теперь и я не хочу видеть его дар. — Никто не хочет. Ни он. Ни мы. Но если мы не поможем ему принять свою силу, она поглотит его. — Остаётся вопрос: чего он испугается больше — своей силы... или нас? Я молча кивнула. Мы вернулись к столу. — Всё в порядке? — спросила Энид, глядя на нас настороженно. — Просто братско-сестринские разговоры о семейных трапезах, — ответила я. Позже в тот день, под серым небом, запах мокрой листвы и ржавых качелей окружал академию, как густой соус. Мы собрались на заднем дворе — я, Энид, Луис и Пагсли. Тренировки. Не для тела — для духа. Луис стоял с закрытыми глазами, дышал неровно. Его руки дрожали. — Расслабься, — сказала я. — Ты не в клетке. Это не эксперимент. Это — выбор. Твой выбор. — Я боюсь. — И правильно. Только дураки не боятся своей силы, — произнёс Пагсли. Энид подошла ближе, положила руку на плечо Луиса. — Помни, что я сказала. Ты — не чудовище. Твоя сила — это не ты. Это всего лишь... инструмент. Да, пугающий. Но ты — тот, кто держит его в руках. — Мы рядом, — добавила я. — Ты не один. Он кивнул. Закрыл глаза. Сконцентрировался. Порыв ветра. Листья закружились. И вдруг... тишина. Полная. Безжизненная. И в этой тишине — ничего. Ни вспышек, ни разрушений. Только он. Спокойный. Дышащий. — Получилось? — прошептал он. — Получилось, — улыбнулась Энид. — Я ничего не почувствовал, — сказал он. — Именно это и было целью, — ответила я. Солнце клонилось к закату, листья шептали о приближении холодной ночи. Мы шли назад к академии. Впервые за долгое время я чувствовала, как между нами троими — или, теперь уже четверыми — растут невидимые нити. Связи. Узы. То, что нельзя съесть или уничтожить. То, что даже смерть будет уважать. А впереди, я знала — тени прошлого всё ещё живы. Но сегодня, пока шуршат листья и дышит тихо октябрь, мы — вместе. И этого достаточно. Pow Пагсли : Комната была почти тёмной, только слабое освещение из-под дверцы шкафа бросало жёлтый прямоугольник на пол. Я лежал на своей кровати, уставившись в потолок. Над головой слышался приглушённый голос Луиса — он ворочался, видимо, не мог уснуть. — Ты не спишь? — спросил я. — Нет, — ответил он тихо. — А ты? — Теперь уже точно нет. Он засмеялся слабо. Мелко. Почти как дыхание. Мы помолчали. — Сегодня... всё было странно. Но хорошо, — сказал он, и я услышал, как он переворачивается ко мне. — Я думал, мне придётся быть одному. Всегда. Но вы все... вы другие. — Не знаю, какие мы. Но я точно знаю — ты теперь один из нас. — Даже если я опасен? Я сел, опираясь на колени. — Луис, я провёл всю жизнь среди тех, кто считает опасность нормой. Но знаешь, что действительно опасно? Быть одиноким, когда ты себя боишься. Это разрушает быстрее любого дара. — Ты не боишься меня? Я вздохнул. И сказал правду. — Боюсь. Но это не важно. Знаешь почему? — Почему? — Потому что ты стал для меня братом. И если даже мне суждено когда-нибудь бояться тебя... я всё равно не оставлю тебя одного. Тишина. Потом шорох. Он сел на своей кровати и уткнулся лицом в колени. — Ты говоришь так, будто я… настоящий. Будто я имею право быть с вами. — Ты имеешь. Ты уже здесь. Он кивнул, и я уловил блеск слезы в свете из шкафа. Не сказал ни слова. И я тоже. Некоторые вещи лучше понимать в молчании. Pow Уэнздей : Энид расчёсывала волосы, сидя на своей кровати. Каждый её жест — спокойный, почти механический. Она что-то мурлыкала себе под нос — я знала эту мелодию. Колыбельная, которую она сочинила для своего брата в детстве. Я смотрела на потолок, думая о видении. О Луисе. О теле Энид в луже крови. Сердце упрямо не хотело дрожать, но в грудной клетке было тесно. — Ты как будто далеко, — сказала она вдруг. — Даже для тебя слишком далеко. — Я думаю. — Надеюсь, не о том, как прикончить меня во сне. — Это было бы слишком очевидно. Я предпочла бы утопить тебя в клубничном джеме. — М-м. Смерть от сладости. Поэтично. Мы помолчали. Потом она сказала: — Я видела, как ты сегодня смотрела на Луиса. Как будто… будто ты боишься за него. — Я боюсь. Не за него. За то, кем он может стать. И за то, что мы можем с ним сделать. Мы — не самая мирная семья, Энид. — Но вы и не чудовища. Я сжала пальцы. — А если мы просто хорошо научились прятать зубы? Энид подошла и села рядом. Её рука легла мне на плечо — неожиданно, но не неприятно. — Ты боишься, что он узнает? — Больше, чем когда-либо. Потому что я наконец-то почувствовала, что он часть нас. Что он — наш. И если он узнает, кто мы на самом деле… — …он может уйти? Я кивнула. — А если нет? Если он останется? Я не ответила. Потому что, возможно, в глубине души я боялась этого даже больше. Энид вздохнула. — Знаешь… мне кажется, он уже всё чувствует. Даже если не знает слов для этого. Он тянется к тебе. К Пагсли. Ко всем нам. А тьма в нём — это не приговор. Это просто часть его. Как у тебя. Как у меня. Я посмотрела на неё. — Ты удивительно мудра для того, кто обожает блёстки и жвачку со вкусом хлопка. — А ты удивительно человечна для той, кто коллекционирует яды и черепа. Мы молча улыбнулись друг другу. Улыбка — не гримаса. Настоящая. Живая. Потом Энид легла, зарывшись в одеяло, и уже почти заснула, когда прошептала: — Мы справимся, Уэнсдэй. Обещаю. Вместе. Всегда. Я смотрела в потолок, слыша её дыхание и шорох дождя за окном. И, впервые за долгое время, я хотела верить, что она права.