Часть 4

Pow Пагсли : Утро пахло дымом, мёрзлой корой и кофе из столовой. За окном клубился тусклый туман, ползущий по мокрой траве, будто призрак прошлой ночи, не успевший скрыться. Всё было тихо — даже слишком. В этой тишине что-то неестественное, как будто сама академия замерла в ожидании. Я проснулся раньше всех. Луис лежал, свернувшись, обнимая подушку, и тихо сопел — лицо его было спокойным, почти детским. В такие моменты я забывал, что внутри него — шторм. Сила, от которой дрожат даже мои сны. Я оделся в полутьме. Когда вышел в коридор, навстречу уже шагала Уэнсдэй — чёрная как ночь, хмурая как утро после плохих новостей. За ней с растрёпанными волосами и сном в глазах шла Энид, зевая так широко, будто хотела проглотить коридор. — Что случилось? — спросил я. Уэнсдэй не замедлила шаг. — Сабрина вызывает. Срочно. Всех нас. — Зачем? — Это и собираемся выяснить, — бросила она и свернула к лестнице, не дожидаясь. Мы собрались у кабинета директора меньше чем через десять минут. Луис, всё ещё сонный, прятал зевок в рукав. Я стоял рядом с ним, ощущая его напряжение. Он чувствовал, что это утро было другим. И я тоже. Когда мы вошли, Сабрина уже ждала. Она сидела за массивным столом, поверх которого лежала разложенная карта леса. Её лицо — строгое, но не злое. Скорее... задумчивое. Как будто она пыталась понять нечто гораздо большее, чем мы. — Проходите, — сказала она. — Закройте дверь. Уэнсдэй кивнула и сделала это. Шёл дождь. Его капли царапали стекло, как когти. — Вы, возможно, слышали об исчезновениях, — начала Сабрина, не теряя времени. — В этом месяце — уже третье. Один из наших старшеклассников, Леннокс Хейл, исчез два дня назад в северной части леса. Он ушёл на задание по сбору ингредиентов для зельеварения и не вернулся. Я почувствовал, как Луис напрягся. Уэнсдэй скрестила руки, а Энид стиснула зубы. — А преподаватели? Поисковые группы? — спросила Энид. — Мы посылали группу кураторов. Вернулись только двое. Оба — в тяжёлом состоянии. Один из них говорил о "звуках", "свете среди деревьев" и "глазах, смотрящих из корней". — Это звучит как дешёвый хоррор, — хмыкнула Уэнсдэй. — Но я заинтригована. — Я выбрала вас потому, что вы — нестандартные. Сильные, непредсказуемые. И, если честно, вы мне нравитесь. У вас уже есть связь. А это больше, чем у большинства учеников в этой академии. — Что вы хотите от нас? — спросил Луис, и голос у него был не детский. Он говорил спокойно, почти взрослым тоном. — Я хочу, чтобы вы нашли его. Или хотя бы след. Но главное — я хочу, чтобы вы увидели это своими глазами. Потому что... у меня есть ощущение, что грядёт нечто большее, чем просто пропавшие ученики. Мы все молчали. Это было не просто задание. Это был шаг. Что-то, что отнимет у нас остатки нормальности — если она у нас вообще была. — Мы берём его, — сказал я. — Вместе. Уэнсдэй посмотрела на меня и кивнула. Луис сделал шаг вперёд. Энид сжала его руку. — Когда отправление? — спросила Уэнсдэй. — Сегодня. После обеда. У вас будет несколько часов на подготовку. Я соберу для вас снаряжение. Выдвигаетесь к северной границе леса. Вам помогут координаты. Остальное — на вас. Она взглянула на нас — не как на детей. Как на солдат. — И Пагсли, — добавила она, глядя мне прямо в глаза. — Ты будешь вести отчёт. Я хочу знать, что ты видишь. Что чувствуешь. Сохрани это. Я кивнул. И почему-то внутри — почувствовал ледяной холод. Как предчувствие. Мы вышли из кабинета молча. За окнами ветер трепал чёрные ветви деревьев. Они скрипели, будто шептали: "Они идут". Мы вернулись в спальни, но там уже не было обычного утреннего шума, не было смеха и фырканий Энид, не было привычных утренних колкостей от сестры. Всё вокруг словно затихло. Даже наше дыхание казалось громким. Я подошёл к своему шкафу. Достал старый рюкзак — чёрный, с потрёпанными молниями. Он пах порохом, железом и дождём — я хранил в нём кое-что из старых вещей отца. Те, что не разрешали носить на занятия. — Ты берёшь нож? — спросил Луис, заглянув через плечо. — Всегда. Он кивнул и присел рядом, стягивая ремни на своём рюкзаке. Его руки дрожали — совсем немного, но я заметил. Не от страха, скорее от напряжения. Он чувствовал то же, что и я: в лесу будет нечто иное. И оно уже знало, что мы идём. — Я возьму компас, — сказал он. — И карту. На случай, если техника отключится. — А ты думаешь, что может? — спросил я. Он посмотрел на меня своими странно взрослыми глазами. — Думаю, в этом лесу может многое. Стук в дверь прервал нас. Это была Уэнсдэй. За ней стояла Энид, уже в походной куртке, с флягой на боку и волосами, заплетёнными в хвост. — В сборе через двадцать минут, — сказала сестра. — У Сабрины будет снаряжение. По возможности — возьмите то, что не жалко потерять. — Я не беру ничего, кроме зубов, — хмыкнул я. — И семейных комплексов, — добавила Уэнсдэй. — Это ты тоже упакуй. Луис усмехнулся. Я тоже. Даже в такие моменты — её чёрный юмор звучал как броня. Мы собрались у входа, когда дождь пошёл сильнее. Зонты? Нет. Мы были другими. Дождь был частью этого ритуала. Он как будто смывал с нас всё обычное — оставляя только настоящих. Сабрина вручила нам пакеты с вещами: фонарики, рации, жгуты, воду, таблетки от ядов и обезболивающее. — Это не учебная прогулка, — сказала она, глядя каждому в глаза. — В лесу вас может ждать что угодно. Люди, твари, иллюзии. И худшее — это то, чего вы не ожидаете. Но я верю в вас. Мы кивнули. Луис застегнул куртку. Энид затянула ремни на рюкзаке. Уэнсдэй проверила клинок в ножнах. Я застегнул сумку и подумал: а кто я в этом отряде? Не в бою, не в стратегии. Я — тот, кто хранит. Кто видит. Кто чувствует раньше, чем поймёт. Может быть, этого хватит. Когда мы вышли за ворота академии, ветер ударил нам в лицо. Промозглый, сырой, с запахом опавших листьев и далёкого огня. Деревья впереди будто расступались, открывая путь, покрытый жёлтым ковром гниющей листвы. — Готовы? — спросила Уэнсдэй. — Нет, — сказал Луис. — Но пойдём всё равно. Мы сделали шаг вперёд. В лес. Лес впустил нас — бесшумно, как распахнутая дверь в покинутый дом. Я чувствовал, как влага пробирается под куртку, а грязь прилипает к ботинкам. Листья — скользкие, мёртвые, словно шкуры животных, давно оставленных на холоде. Кроны деревьев сходились над нами, затягивая небо, и даже дождь здесь звучал по-другому — глухо, будто кто-то капал воду в закрытую могилу. — Держим строй, — сказала Уэнсдэй, шагая впереди. Она была как тень: чёрная, тихая, уверенная. Луис шёл рядом со мной. Его рука — всё ещё немного дрожала. Энид шла позади, её уши чуть дёргались при каждом шорохе. И всё равно… я чувствовал, как что-то смотрит на нас. — Ты это слышишь? — прошептал я Луису. Он кивнул.— Лес дышит. Но не так, как должен. Мы прошли минут двадцать, как показалось. А может — час. В этом месте время не вело себя правильно. Пространство тоже. Один и тот же камень попадался нам трижды. Или это были разные камни — но с одной и той же трещиной. Ветви иногда хрустели без причины. А однажды я услышал, как кто-то произнёс моё имя. Но это было моим голосом. — Здесь, — сказала вдруг Уэнсдэй и присела у ствола мёртвой сосны. Я подошёл ближе — и замер. На моху лежала тёмная ткань. Чёрная. Как форма одного из учеников. На ней — капли крови. Едва заметные, тёмно-бурые, как старый воск. — Это он? — прошептала Энид. — Питер Холл, — сказал Луис, узнав эмблему на рукаве. — Один из пропавших. С третьего курса. Дар — теневое рассеивание. Теоретически, он может растворяться в темноте. — Тогда почему он не растворился, когда понадобилось? — сказал я. Мы замолчали. Внезапно… темнота вокруг стала гуще. Не ночь — нет. Просто тьма. Как будто кто-то выкрутил цвет из воздуха. И тогда я услышал…— Пагсли… Пааагсли… Я обернулся. Никого. Только деревья. Только листья. Только страх, глядящий из-под корней. — Это не нормально, — прошептал Луис. — Это иллюзия, — уверенно сказала Уэнсдэй. — Кто-то играет с нашими чувствами. — Или нашими страхами, — добавила Энид. — Я… слышала голос своей матери. Хотя её здесь быть не может. Я сглотнул. — А я слышал… себя. Кричащего. — Это может быть связано с даром Питера, — предположил Луис. — Если он не погиб, а перешёл… в другую фазу. В тень. И не может выбраться. А теперь сам стал частью леса. — Или что-то другое сделало его частью себя, — сказала Уэнсдэй и достала нож. Металл блеснул, как осколок молнии. Она сделала надрез на пальце, капля упала на землю. — Если это живое — оно почувствует, что мы не боимся. Что мы — охотники, а не добыча. Я знал: она лгала. Боимся. Все. Но держались. — Мы продолжаем, — сказала она. — Мы найдём того, кто остался. Или то, что осталось от него. Я сжал зубы, крепче перехватил рюкзак и шагнул следом. И хотя я чувствовал, как лес смотрит мне в спину — я шёл. Потому что семья идёт до конца. Даже в самую тьму. Болота — это не вода. Это не земля. Это… что-то между. Место, где всё умирает медленно и без свидетелей. Мы пробирались сквозь них, как через вязкую память. Везде — запах гнили, запах мокрого мха, запах чего-то, что не должно дышать, но всё ещё живёт. Под нами что-то хлюпало, и я не был уверен, чья это нога — моя или чья-то чужая. Луис держался ближе ко мне. Я чувствовал его напряжение. Его пальцы время от времени подрагивали, словно он сдерживал что-то изнутри. Мы шли молча — никто из нас не хотел говорить. Лес нас слушал. Болото нас глотало. За болотом начался подъём. Сначала пологий, затем всё круче. Скалы, мхи, поросшие лишайником валуны. Горная тропа, потом — расщелина. Мы спустились. Нашли вход в старую каменную пещеру, почти незаметную за корнями вековых деревьев. Уэнсдэй кивнула: — Если кто-то прятался — это логичное место. И логичное, чтобы погибнуть. Внутри было прохладно, даже уютно — если можно назвать уютом чувство, что тебя наблюдают со всех сторон. Стены были неровные, капли стекали с потолка, воздух пах железом и плесенью. Мы двигались вдоль узкого тоннеля, подсвечивая путь фонариками. Эхо повторяло каждый наш шаг дважды — будто кто-то шёл следом. А потом это случилось. Мы прошли вглубь — и вдруг потолок завибрировал. Я услышал гул… нет, скорее низкий рык земли. Камень под ногами дрогнул. — Что это было? — спросила Энид, сжав руку Уэнсдэй. Я уже знал ответ. И, похоже, Луис — тоже. Он стоял посреди тоннеля, широко распахнув глаза. Его ладони дрожали. Вокруг него воздух словно вибрировал. — Я… я не хотел… — пробормотал он. — Луис… — позвал я, но было поздно. Взрыв энергии. Тьма вспыхнула белым. Камни застонали, как живые. Стены начали оседать — тяжёлые глыбы падали с потолка. Один крик — я не понял, чей. Я рванулся к Луису, схватил его, увёл в сторону, но тоннель уже заполнялся пылью и грохотом. Обвал. Секунда — и Уэнсдэй с Энид оказались по ту сторону завала. — Уэнсдэй! — крикнул я. — Пагсли?! — её голос был глухим, как будто через сон. — Мы в порядке! — прокричал я. — Луис тоже! Ты как?! — Повреждений нет, — отозвалась она. — Энид рядом. Дышит. Мы не под завалом. — Я… — начал Луис, но голос сорвался. Он опустился на колени, прижав руки к голове. — Я… не хотел. Это просто… случилось. — Луис, — сказал я, положив ладонь ему на плечо. — Всё хорошо. Мы живы. Это главное. И тогда мы услышали их голоса. Словно заранее сговорившись, с обеих сторон раздалось: — Это не твоя вина. Ты ничего не мог с этим поделать. Он замер. Улыбнулся — криво, с горечью, но всё же улыбнулся. — Нам нужно найти обход, — сказала Уэнсдэй. — Вы идите вперёд по тоннелю. Мы поднимемся и обойдём гору. Если найдёте выход — свяжитесь по рации. — Вы тоже берегите себя. Будьте на связи, — ответил я. — И если что — сразу говорите. — Удачи вам, — сказала Энид. — И вам. — сказал я. Я слышал, как Уэнсдэй тихо выдохнула — это было похоже на молитву без слов. И тогда… стало совсем тихо. Только гул подземелья и шаги вперёд. Мы шли по тоннелю. Я вёл, Луис шёл чуть позади. Он всё ещё молчал, но уже держался ровнее. Я знал, что он винит себя — как и я виню себя каждый раз, когда делаю что-то хуже, чем Уэнсдэй. Это… семейное. Я достал свой блокнот. Старая обложка. Надпись: “Журнал наблюдений. Поход. Пункт наблюдения: Дар Луиса.” Я записал: День 1. Пещера. Обвал. Дар Луиса — катастрофический. Потенциал — тектонический. Эмоции вызывают активацию. Страх = землетрясение. Но он не опасен. Он не чудовище. Он просто ребёнок. И он мой брат. Уэнсдэй жива. Энид тоже. Мы разделены, но не потеряны. Мы найдём выход. Мы найдём выживших. Мы не остановимся. Я взглянул на Луиса. Он всё ещё смотрел вперёд, но как-то… твёрже. — Хочешь — тоже запишем твои мысли? — спросил я. Он кивнул.— Я… боюсь себя. Но не тебя. Ты... как якорь. — Тогда держись за меня, пока не научишься быть якорем сам. Он ничего не ответил. Только пошёл рядом. Впереди туннель вился вниз. Там, где не ступал ещё ни один ученик. Ни один брат. Ни одна семья. Но теперь — ступали мы. Ночь в пещере пахнет сыростью, камнем и страхом. Мы с Луисом нашли нишу в стене — сухую, насколько позволяла земля. Я разжёг огонь. Сухая ветошь, найденная у входа, загорелась с трудом, но всё же пламя родилось. Оно трепетало, как дыхание ребёнка. Луис сидел напротив меня, скрестив ноги. Он смотрел в огонь, и в его глазах отражались отблески — не только пламени, но и прошлого. — Ты знаешь… я думал, что ты испугаешься, — тихо сказал он. — После того, что случилось в тоннеле. — Испугался. Но не тебя. — Я посмотрел прямо на него. — Ты не сам вызвал обвал. Это не ты. Это твоя сила. И она, как и ты, должна научиться быть. Он молчал. Но в этом молчании не было боли. Только сосредоточенность. Уверенность, которой раньше в нём не было. — Мне страшно, — вдруг признался он. — Когда я чувствую, что это снова приближается… эта вибрация внутри. Как будто… всё внутри хочет прорваться. Разрушить. Меня, всех. — Знаешь, что я чувствую, когда моя сестра видит смерть? — спросил я. Он покачал головой. — Беспомощность. Злость. И надежду. Потому что несмотря ни на что, она не отступает. Даже если видит смерть, она идёт навстречу ей — чтобы спасти других. Луис тихо прошептал: — Я хочу быть как вы. Я посмотрел на него и сказал: — Ты уже с нами. А значит — ты уже такой. Он опустился ближе ко мне. Плечо к плечу. Маленькое, тёплое, дрожащее. — Можно… я тут останусь? — Конечно. Через несколько минут он уснул, уткнувшись мне в плечо. Тихо, тяжело дыша, как спят дети, которые слишком долго не спали спокойно. Я смотрел на его лицо. На моего младшего брата. На то, что мы обрели. И всё, о чём я мог думать — это о том, как однажды мы расскажем ему правду. Что он не случайно оказался в лесу. Что мы… не такие, как он думает. Что мы выросли среди теней, в доме, где холод — часть фамилии. Что мы ели… больше, чем обычную еду. Что наша любовь — чёрная, как смола. Что мы — Адамсы. Я думал: когда мы скажем это — потеряем ли мы его? Потеряем ли мы и Энид? Семья — это самое страшное, что можно потерять, когда ты её наконец нашёл. Я обнял Луиса, аккуратно укрыв нас одеялом. Его пальцы сами собой сжались на моём рукаве, даже во сне. И тогда я прошептал: — Я всё равно скажу тебе правду. Потому что ты — мой брат. А настоящая семья не рушится от одного признания. Огонь потрескивал. Мрак становился тише. Я закрыл глаза. Конец Pow Пагсли : Pow Уэнздей : Мы с Энид шли долго, прежде чем нашли пещеру, что вела обратно в глубь горы, в обход завала. Ночь была холодной. Камень — ещё холоднее. Мы разложили вещи. Одна из палаток промокла, но вторая уцелела. Я начала её ставить, пока Энид делала круг безопасности — отмечала следы и запахи. Когда всё было готово, я разложила два наших одеяла. На одном — вышивка в виде воронов, на другом — листья падуба. Я вышила их ещё летом. Для случая, когда ночь станет особенно чёрной. Энид подошла ко мне, разминая плечи. — Ладно, кто первый сторожит? — Я, — сказала я, не глядя на неё. — Ты будешь спать. Твоё тело требует восстановления. — Моё тело требует равных условий. — Энид прищурилась. — Я — оборотень, если ты забыла. В отличие от тебя, я вынослива. Я открыла рот, чтобы возразить. Закрыла. И кивнула. — Ладно. Оборотни идут первыми. Наслаждайся. Я легла. Накрылась пледом. Закрыла глаза. …и не заснула. Я слышала её шаги. Ощущала движение рядом. Знала, что она сидит у входа в пещеру, прислушиваясь. Даже не дышала громко — чтобы не мешать. Минуты шли. Затем час. Я открыла глаза — и увидела, как она… спит. Рядом. На моём плече. Обняв меня одной рукой. Накрыв нас обоих моим пледом. Я шепнула: — Ну вот ты и отсторожила наш сон. Она не ответила. Но даже во сне не отпустила мою руку. Я сжала её пальцы в ответ. И подумала о том же, о чём, наверно, сейчас думал Пагсли. О правде. Когда мы скажем Луису, кто мы? Когда скажем Энид, что мы не просто… странные? Что мы — потомственные каннибалы, воспитанные в мраке и тьме. Что мы хотели спасти его, потому что видели в нём отражение нас самих. Не случай — выбор. Не сострадание — инстинкт. Примет ли он это? Примет ли Энид? Я не боюсь потерять жизнь. Но боюсь потерять то, что у нас появилось. И если мы потеряем — сможем ли вернуть? Я не знала. Я просто закрыла глаза. Чувствуя, как Энид — даже во сне — держит меня. Как будто что-то в ней знало, что я нуждаюсь в этом сильнее, чем признаю. И я держала её руку. Пока не пришёл сон.