Часть 6 И всё же мы остались

Pow Энид : Я никогда не писала домой долгое письмо.Когда ты родилась в стае, любое письмо — это крик. Или предупреждение. Или вызов. Но сегодня мне хотелось просто рассказать. Просто — быть.И я достала лист, села у окна, завернувшись в одеяло, и позволила ручке скользить по бумаге. Дорогие мама и папа, Вы спрашивали, как у меня дела. Сейчас, впервые, мне хочется ответить не шаблоном, не ложью. У меня есть друзья. Настоящие. Они странные, пугающие, полны боли и тайн, как и я. У них есть дары, от которых некоторые бы убежали. Но не я. Есть мальчик по имени Луис. Он потерян и сломан — так думали все. Но он добр. Он учится любить. Он дарит тепло тем, кто сам не умеет его просить. Есть Уэнсдэй. Моя соседка, моя противоположность, моя тьма. Она не обнимет просто так. Не скажет “я скучала”. Но она рядом. Всегда. И за неё я бы перегрызла глотку любому, кто посмеет сказать, что она не способна чувствовать. Есть Пагсли. Её младший брат. Он смеётся, когда рядом Луис, и прячет в пальцах молнии. Но самое главное — он бережёт. Всех нас. Я… не знаю, примете ли вы это. Но у меня теперь семья. Я чувствую себя частью чего-то. И даже если вы отвернётесь, я не отрекусь. Это мои стая. И я останусь с ними. Энид. Я сложила письмо и прижала к сердцу.Снаружи, за окном, ветер шевелил опавшие листья. Осень — как и правда — не просит позволения, чтобы войти. — Они ушли? — спросил Луис. Я посмотрела: Уэнсдэй спала, склонившись к Пагсли. Он что-то шептал во сне, чуть дёргая пальцами. Пледы на них едва шевелились — ровное дыхание. — Ушли, — кивнула я. — Спят. — Тогда… можно я… поговорю с Пагсли? Наедине? Я улыбнулась и встала.— Только не поджарь его случайно. Я стояла за дверью, чуть приоткрыв её. Не из любопытства.Из заботы. Из тревоги. Но слова, которые я услышала, не были громкими. Они были тише всего в мире — значит, правдивее. — Пагсли… — Луис сел рядом. — Можно спросить? — Конечно. — Ты всегда знал, кто ты? — Нет. Только чувствовал. Как будто молния где-то внутри, и если не держать её — разорвёт. — А когда ты узнал, что... твоя семья... такие? — Было страшно. Но и… странно утешительно. Я был не один. — А теперь я с вами, и чувствую то же. И страшно. Но и утешительно. Пауза. — Спасибо, что не испугался меня. — Спасибо, что ты не боишься нас. Тишина. Но тишина не пугающая — тишина, где можно вырасти. Позже вечером мы все собрались в нашей комнате.Я, Уэнсдэй, Луис, Пагсли. Наш маленький, странный мир, в четырёх стенах, где пыль пахнет знаниями, пледы — уютом, а окно — старыми, мёртвыми листьями. — Нам нужно кое-что сказать, — начала Уэнсдэй. Голос её был ровный, как сталь.— Мы… не такие, какими кажемся. Я села ближе. Луис сжал подушку. — Мы с Пагсли... и вся наша семья... — Она выдохнула. — Мы — каннибалы. Пауза. Мир как будто замер.Ветер за окном стих. Я не могла дышать. Луис побледнел. — Так вы всё это время обманывали меня? — выдавил он. — Вся эта доброта… вера в мои силы… забота… Всё это время — ложь? — Нет, — Пагсли шагнул вперёд. — Всё, что мы пережили, наши слова, наши воспоминания — не были ложью. Мы не хотели причинить вам боль. Ни одному из вас. — И мы не собирались есть кого-либо из вас, — добавила Уэнсдэй. — Энид… ты мне очень важна. Ты — первая, кто не боялся меня. Первая, кто осталась рядом.Ты показала мне, что значит иметь… кого-то. И с тобой, Луис, я почувствовала то же. — И я тоже, — сказал Пагсли. — Вы оба стали не просто друзьями. Вы стали семьёй. Энид — как старшая сестра. Луис — как младший брат. Мы любим вас. Но если после того, что вы узнали, вы захотите уйти — мы поймём. Молчание.Затем я подошла и обняла их. Крепко. Слишком крепко. И Луис — тоже. Слёзы в глазах. Но не от страха. От любви. — Если вы думаете, что мы вот так просто отпустим вас после всего, что было между нами, — сказала я, — вы двое дураки набитые. — Вот именно! — вскинулся Луис. — Да, ваша тайна страшная. Но мы вас не отпустим. — Когда-то и ты, Уэнсдэй, не испугалась, узнав, что я — оборотень. И ты, Пагсли, тоже. — И вы оба не отвернулись от меня, когда я боялся себя самого, — добавил Луис. — Вы — моя семья. Я вас не отпущу. — Оу, теперь ты и меня считаешь старшей сестрёнкой? — Я рассмеялась, утирая слёзы. — Приятно слышать. Видишь, Уэнсдэй, не так уж много времени и ласки нужно было, чтобы догнать тебя в рейтинге "старших сестёр". Мы обнимались ещё долго. Словно зима уже пришла.Словно нам было нужно всё тепло, чтобы пережить её. На следующее утро, лёжа в постели, Уэнсдэй сказала: — Я подумала… мы с Пагсли могли бы на выходные поехать в особняк. Дом… тянет. — Отличная идея! — я потянулась. — Берите Луиса с собой, покажете семейный склеп. Пауза. — Нет, — сказал Пагсли. — Если Луис приедет… мама с папой приготовят из него ужин. — А дядя Фестер использует для опытов, — добавила Уэнсдэй. — Это не шутка. Мы не можем подвергать его риску. — Значит, оставьте его со мной, — сказала я. — Мы с Луисом отлично справимся. Я ему спагетти сварю. Он, кстати, их обожает. — Спасибо, Энид, — сказала Уэнсдэй. И её голос… впервые звучал мягко. — С радостью, — улыбнулась я. — Ещё и волчьим сказкам научу. Луис, готовься к выходным под моим командованием. — Так точно, моя старшая систер! — крикнул он, и мы рассмеялись. За окном всё ещё осень.Мёртвые листья пляшут в воздухе, как души. Но внутри — жизнь. Тепло. И семья. Пусть и не по крови. День начался с запаха корицы и жареных тостов. Окно моей комнаты было приоткрыто, и прохладный ветер приносил с собой сухие листья и аромат мокрой земли. Осень. Настоящая, уютная, шелестящая. Такая, в которую хочется завернуться в одеяло и пить какао с теми, кого любишь. Луис сидел на полу, собрав ноги под себя, в моём старом свитере с ушками. Выглядел он в нём как особенно печальный, но очень тёплый кролик. — Энид? — его голос был тихий, но отчётливо серьёзный.— Да, детка? — я улыбнулась, поворачиваясь к нему с чашкой чая. — А почему ты не хочешь познакомить меня со своими родителями? Моя улыбка стала чуть тише. Треск камина, потрескивание свечей. Я села рядом, поставив чашку на пол.— Видишь ли, Луис... причина проста. Мои родители — такие же, как семья Уэнсдэй и Пагсли. Мы оборотни. И... мы едим сердца людей. Это своего рода деликатес для нас. Он побледнел. — О Боже… Значит, ты тоже?.. Его страх был почти осязаем. Я коснулась его руки. — Прошу, выслушай. Всё не так, как ты себе представляешь. Я не такая, как мои мама и папа. Раньше была. Но… я изменилась. Я глубоко вдохнула, глядя в его глаза. — До тринадцати лет я ела человеческие сердца. Меня учили, что это правильно. Но однажды я просто... не смогла. Мне было жаль. Я смотрела в глаза людям — и не могла. Я больше не хотела. С тех пор я ем только сердца животных. Никто из моей семьи не знает. А теперь знаешь ты. Он молчал. А потом медленно кивнул. — Странная у меня жизнь. Я окружён людьми, которые едят сердца и плоть. Но, знаешь, хоть это и странно... мне не страшно. Наоборот. Я счастлив. С вами. Потому что вы — моя семья. Вы приняли меня. И в каком-то смысле я сам — ходячее воплощение смерти. — Да, но ты — очень милое и тёплое воплощение смерти. Любимое. Обнимашки! — я резко схватила его и прижала к себе. Он хихикнул и крепко обнял в ответ. Мы лежали на моей кровати. Он прижался ко мне, как котёнок, и зарывался носом в мой свитер. — Энид… ты не боишься меня? — Конечно нет. С чего бы? Ты мой милый младший братик. — Но… я могу случайно убить тебя. Во сне. Даже не осознавая. Я накрыла нас одеялом, обняв его крепче. — Может быть. Но если это случится — я умру счастливой. Не на охоте, не в огне. А засыпая с тобой, Луис Адамс. Моим волчонком. Моим братом. И если это произойдёт — я прошу тебя о только одном. Не вини себя. Ты не виноват. Обещай мне. Он дрожал в моих объятиях. А потом прошептал: — Я обещаю... Я поцеловала его в волосы и прижала к себе, словно это могло защитить его от всех кошмаров, даже от самого себя. — Тихо, тихо. Волчонок. Иди к своей старшей сестрёнке. Я с тобой. Всегда. Так мы и уснули. С сердцами, бьющимися в унисон. Под одеялом. Среди осени. В покое. Конец Pow Энид : Pow Уэнздей : Особняк встретил нас распахнутыми коваными воротами и скрипом деревянной двери, напоминавшим предсмертный вздох. Возвращение домой всегда было... сладко-горьким. Воздух внутри пах пряностями, старым деревом, воском и чем-то ещё — чем-то древним. Семейным. Человеческим. — Добро пожаловать, мои каннибальчики, — промурлыкала мама, обнимая нас обоих. Её голос, как всегда, был мягче яда. — Надеюсь, у вас отличный аппетит. Пагсли сдержанно кивнул. Я сделала шаг вперёд, словно бросаясь в бой. — Мы не голодны. — Уэнсдэй, дорогая, ты бледна. Ты влюблена или просто недоедаешь? Я проигнорировала. Мы прошли в гостиную, где нас уже поджидал дядя Фестер с подносом, на котором лежал... что-то, что двигалось. — Для эксперимента, — пояснил он весело. — Один только маленький укол и я узнаю, выживешь ли ты, если в тебя ввести экстракт мозговой плесени. — Не сегодня, дядя, — сказала я. — У нас выходные. Мы отдыхаем. Пагсли сел рядом на диван, прикрыв глаза. — Знаешь, — сказал он устало, — иногда я скучаю по безумию. Но сейчас… я просто хочу вернуться к Луису. Он — наш. — Да. — Я кивнула. — Наш. И мы не дадим семье его забрать. Ни дяде. Ни матери. Ни даже… себе. Мы молчали, сидя в тени камина, окружённые роскошью и смертью. Иногда дом — это не стены. Это клятва, которую ты даёшь. Тому, кого любишь. Даже если ты чудовище. Возвращение в Академию «Невермор» было как вынырнуть из темноты в серую морось утра: влажно, тихо, пусто. Но всё равно — домой. Домом не был ни особняк с летающими головами и подземными библиотеками, ни даже фамильный склеп, в котором я часто пряталась от семейных праздников. Домом стали они. Эти трое. Странные, опасные, добрые. Мы с Пагсли шли по каменной дорожке, окружённой багряными деревьями. Его шаги были чуть быстрее моих — почти как у ребёнка, спешащего обратно к любимой игрушке. Я сделала вид, что не замечаю. — Ты выглядишь, как будто видел призрака, — заметила я, глядя на его бледное лицо. — Я скучал, — буркнул он, не отрывая взгляда от окон башни. — По Луису. И по… всей этой странной, тёплой чуши, которую ты называешь "друзьями". Я едва уловимо усмехнулась. Пагсли научился резать правду так же, как я когда-то учила его точить нож. Когда мы вошли в башню, первый, кого мы увидели, был Луис. Он сидел на полу, уставший, но живой. Его глаза вспыхнули, когда он увидел нас, и он бросился вперёд, в объятия Пагсли. Они обнялись молча, будто братья, которых разлучили на годы. И, в некотором смысле, это было именно так. — Ты цел? — спросила я, подходя ближе. Он кивнул.— Да. Мы с Энид… мы просто… говорили. Было тепло. По-настоящему. В этот момент из спальни вышла Энид, её волосы были слегка растрёпаны, а на лице — то самое выражение, которое она старалась прятать, когда волновалась. — Уэнсдэй! — она бросилась ко мне и, к своему удивлению, оказалась в моих руках. — Что, боишься, что мы разлетелись на части в доме, где даже двери умеют жаловаться? — Боюсь, что ты однажды решишь остаться там, — шепнула она, крепко прижавшись. — Навсегда. — Там — нет того, что заставляет моё сердце трепетать и ржаветь одновременно. Нет тебя. Нет Луиса. Нет Пагсли. Нет… моей новой стаи. Мы молчали. Несколько секунд. Минут. Или жизней. Я уже не различала. Я села на край кровати и взглянула на Луиса. Он выглядел... иначе. Не старше. Но как будто изнутри стал глубже. Как потемневшее зеркало, всё ещё отражающее свет. — Ты изменилась, — сказал он. — В какую сторону? — Не знаю. Но... ты стала теплее. Может быть, на одну каплю. Я покачала головой.— Это невозможно. Моя температура тела стабильна. Ни один градус вверх. — А ты знаешь, — сказал Пагсли, присаживаясь на пол и глядя на нас всех с мягкой, почти неузнаваемой улыбкой, — мы же на самом деле семья. Не только по крови. По выбору. Он был прав. Я это знала. Но он произнёс это вслух — и от этого слова стали настоящими. — И даже если ты, Луис, — тёмная аномалия с даром смерти, — продолжила я, — мы всё равно примем тебя. Потому что даже чума может быть частью биосферы. И... потому что ты наш. Луис засмеялся. По-настоящему. Энид уселась рядом с ним и потянула его к себе, поглаживая по волосам. — Энид рассказала мне… всё, — прошептал он вдруг, глядя мне в глаза. Я знала, о чём он. Сердца. Прошлое. Кровь на пальцах. Страх внутри. — И? — спросила я. — И я её люблю ещё сильнее. Я кивнула.— Значит, ты всё понял правильно. Тени осени падали на нас из окна, создавая странную геометрию света на полу. В этом мире было слишком много боли. И мы все были её носителями. Но сейчас, в этой комнате, было… тихо. Я взяла руку Луиса в свою и положила её между ладонями.— Если ты когда-нибудь решишь уйти — знай, что ты заберёшь с собой кусочек всех нас. Я не умею выражать это теплее. Прости. — Это… идеально, — ответил он. И в этот момент я поняла: возможно, не все чудовища обречены быть одинокими. Некоторые из них умеют держать друг друга за руки и не причинять вреда. Мы остались в комнате. До самой ночи. Обнявшись. Молча. Делясь теплом, которого в нас было немного — но достаточно, чтобы спасти хотя бы друг друга. Конец Pow Уэнздей : Pow Энид : Утро пахло корицей. Хотя я точно знала, что в комнате нет ни капли корицы. Это был не запах — это было чувство. Как старый плед, пахнущий прошлым счастьем, как тихий скрип половиц в доме, где тебя любят. Или как сон, из которого ты не хочешь просыпаться, потому что во сне ты не один. Я лежала, почти не двигаясь. Луис спал у меня на груди, его дыхание было ровным, немного хриплым. Он был тёплым — и тяжёлым — и я ни за что не хотела его сдвигать. Пусть даже он случайно откусит мне палец во сне. Это была бы самая трогательная травма в моей жизни. Мои руки всё ещё обвивали его, мои ноги — греющие, как обещала. Я думала: если бы любовь имела температуру, то она была бы такой, как сейчас. Между теплом кожи и тяжестью сердца. Слева зашевелилась Уэнсдэй. Она спала поверх одеяла, как всегда — с кинжалом под подушкой. Я почувствовала её взгляд до того, как она пошевелилась. В этом вся она. Всегда на страже. Даже в покое. — Он всё ещё жив? — спросила она, глядя на Луиса. — Вроде бы, — шепчу. — Если и умер, то делает вид, что дышит. — Умно, — Уэнсдэй прикрыла глаза. — Притворство — мощная стратегия. Пагсли уже был на ногах, возился у стола, неловко уронил тарелку, тихо чертыхнулся. Я улыбнулась. Мальчик, способный поджарить себя током до обугленного запаха, боялся, что разбудит нас. — Доброе утро, волчья стая, — сказала я, потягиваясь и осторожно убирая прядь со лба Луиса. — Кто голоден? — Я, — буркнул Пагсли. — Но не по-человечески. — Держи себя в лапах, электрический маньяк, — сказала Уэнсдэй, вставая. — На завтрак будут тосты, чай и что-то, что Энид называет "мёдом", хотя я подозреваю, что это просто измельчённые солнечные зайчики. Я тихо посмеялась.— Это настоящий мёд. Из настоящих пчёл. С настоящими жала... ой. Луис открыл глаза. — Уже утро? — пробормотал он, прижимаясь щекой к моей груди. — Можно я останусь здесь до вечера? — Нет, — сказала Уэнсдэй. — Да, — сказала я одновременно. Мы посмотрели друг на друга.Пауза. Победила я. — Только не урони его, — пробурчала Уэнсдэй, отправляясь к чайнику. На кухне мы собрались, как семья. Ну… почти. Уэнсдэй делала тосты, хотя утверждала, что ненавидит тепло. Пагсли пытался не прожечь скатерть, передавая мне ложку. Луис сидел на подоконнике, завернувшись в моё второе одеяло, как в кокон. Я положила ему на колени тарелку и села рядом. Снаружи капал дождь — тихий, ленивый, как будто не хотел мешать нашему утру. — Я думал, что проснусь — и всё исчезнет, — сказал Луис вдруг. — Что это был просто… хороший сон. — Если бы это был сон, — сказала я, кладя ладонь на его руку, — он не был бы таким настоящим. Никогда ещё мне не было так тепло. Даже в волчьей форме. — Я ведь правда не чудовище, да? — прошептал он. Я посмотрела в его тёмно-зелёные глаза. Такие живые. Такие полные боли и надежды одновременно. — Нет, волчонок, — сказала я. — Чудовища — это те, кто делает боль привычкой. А ты борешься. А значит, ты не чудовище. Ты мой брат. Мой маленький, смертельно опасный брат. Он засмеялся, и я знала — он это запомнит. Уэнсдэй вдруг подошла ближе и положила руку на плечо Луиса. — Мы — твоя семья, — сказала она просто. — Со всеми своими недостатками. И если кто-то решит, что ты опасен — им придётся иметь дело с нами. — Особенно со мной, — добавил Пагсли. — Я могу поджарить курицу взглядом. — Не хвастай, — вздохнула я. — В прошлый раз ты сжёг носки. — Это было случайно. — Всё, что ты делаешь, — случайно. — Хватит, — сказала Уэнсдэй. — Мы завтракаем. И сегодня у нас тренировка. — Опять? — простонала я. — Я только что обрела душевное равновесие. — Именно поэтому его нужно проверить на прочность, — холодно ответила она. Мы ели, говорили, спорили. День только начинался — но я уже знала: он будет хорошим. Потому что мы были вместе. Потому что теперь у нас была стая. И каждый знал, что его больше не оставят одного. Даже если он когда-то ел сердца. Или убивал взглядом. Или носил яркие носки с единорогами. Даже если он — ты.