Глава 16. Сожги и забудь

      Пыль стояла столбом в луче фонарей, перемешанная с химической сладостью из колб. Мы работали молча, как автоматы, вскрывая коробки с черным знаком «Берсерк». Скотч рвался с противным треском, картон хрустел под руками. Внутри — папки. Горы папок. Бумаги с грифом «Совершенно секретно», распечатки данных, фото…       Мои руки двигались механически. Была бы возможность, то я бы сожгла бы здесь все в секунду. Но я не могла так. Глаза скользили по датам, кодовым именам операций, цифрам «объектов». Каждая папка — гробница чьей-то сломанной жизни. Каждый лист — капля крови, моей или чужой. Я отключала чувства, как учили. Это мое прошлое, но оно не обязано стать моим будущим.       Елена копошилась рядом, ее фонарь выхватывал стопки документов. Она была сосредоточена, брови сведены, губы плотно сжаты. Никаких обычных шуток. Она понимала вес этого места. Понимала, что копается в моих личных костях.       И вдруг она замерла. В ее руках была папка. Не просто толстая. Чудовищно толстая. Перетянута резинками, обложка изношена до дыр, будто ее листали сотни раз. На корешке, аккуратным шрифтом машинки, имя и фамилия: Василиса Громова (Э-СС99). — Ого, Вась, — голос Лены прозвучал громче, чем нужно, пытаясь пробить гнетущую тишину контейнера. Она подняла папку, демонстративно взвешивая ее на руке. Луч фонаря выхватил знакомые буквы. — Тут тебе и личное дело, и энциклопедия, и том «Войны и мира» в придачу. Они каждый твой шаг записывали или…       Она не договорила. Не успела. Я двинулась раньше, чем осознала. Рефлекс. Чистый, животный рефлекс. Моя рука выхватила папку из ее пальцев. Резко. Грубо. Картон тяжело шлепнулся мне в ладонь. Он был теплым. От ее рук? Или от воспоминаний, которые в нем клокотали? — Там ничего важного, — прозвучал мой голос. Резкий. Как лезвие. Я даже не посмотрела на нее. Просто прижала папку к груди, чувствуя, как под тонким картоном бьется бешено сердце. — Старые отчеты о физподготовке, эксперименты, миссии. Скукота.       Ложь. Глупая, прозрачная ложь. В этой папке не было скуки. Там был весь мой ад. От первых тестов в «Берсерке» — фотографии худой, испуганной девчонки с огромными глазами — до последних, самых кровавых «зачисток». Там были имена, лица, места… и отчеты о ликвидации. Слишком много имен. Слишком много крови. Она была тяжелее свинца.       Я почувствовала взгляд Беловой. Не возмущенный. Не обиженный. Она видела, как я напряглась, как пальцы впились в картон, будто хотят разорвать его, но не могут. Молчание повисло густое, неловкое. Шум порта снаружи казался далеким гулом. Только наше дыхание и трепет света на стенах контейнера.       Резким движением я развернулась к своей открытой сумке, валявшейся у ног на ржавом полу. Не глядя, сунула туда папку. Глубоко. Запихнула между блоком питания и запасными магазинами. Застегнула молнию с таким щелчком, будто запирала сейф. Или гроб. — Давай лучше дальше посмотрим, — сказала я, не оборачиваясь. Голос был чуть более ровным, но все еще обледенелым. Я схватила следующую коробку, вцепившись в картон так, что пальцы побелели. — Быстро избавимся от всего остального и вернемся… домой.       Я чувствовала, как Елена смотрит мне в спину. Секунду. Две. Потом услышала, как она вздыхает — тихо, почти неслышно. И снова заскрипел картон. Она не стала ничего говорить. Просто продолжила работу. Ее молчание было красноречивее любых слов. Оно говорило: Я поняла. Это твоя боль. Твоя тайна. Я не полезу.       Папка в сумке давила на ногу, как раскаленный кирпич. Каждый нерв в теле кричал о ней. О фотографиях. Об отчетах. О крови на страницах. Но я гнала образы прочь. Сжимала челюсти. Контейнер. Миссия. Елена. Будущее. Это было важно. Прошлое… оно могло подождать. Запертое в сумке. Запертое во мне.       Все прошло быстро. Я заложила взрывное устройство, Елена забрала сумку с документами. Мы ушли на приличное расстояние, а после я нажала кнопку на планшете. Взрыв прозвучал сразу же, земля под ногами задрожала на несколько секунд. Я, наконец, смогла выдохнуть… почти. Конечно, я понимала, что есть копии или что-то еще, что могло бы рассказать о «Берсерке». — Пойдем… мы успеем на ночной рейс с тобой, — тихо сказала Белова и мягко потянула меня за рукав. Я зависла, наблюдая за огнем, который наверняка отражался в моих глазах. Губы дрогнули в подобие улыбки. — Да, идем, — так же тихо ответила я. — Хочу… домой.

***

      Самолет гудел низко, убаюкивающе. За иллюминатором — бескрайняя, темная пустота, усыпанная звездами. Выше облаков. Выше Мурманска с его ржавыми контейнерами и запахом страха. Я откинулась в кресле, пальцы непроизвольно сжимали толстый, грубый ремешок рюкзака у ног. Внутри него, за слоем нейлона и сменной одежды, лежала толстая папка. Моя личная энциклопедия ада. Тяжелая, как грех.       Елена спала напротив, укутавшись в авиационное одеяло до подбородка. Лицо расслабленное, усталое, как впрочем, и при полете в Россию. Она выложилась там, внизу, в железном чреве порта. Мы обе выложились. Но пока она дрейфовала во сне, меня несло на странной волне… воодушевления?       Странного, потому что оно смешивалось с чем-то острым, почти болезненным. Как шрам, который ноет при смене погоды. Мы сделали это. Уничтожили данные. А главное — колбы. Опытные образцы. Их не стало. Никто больше не станет монстром через эту дрянь. Никто.       И все же… Рюкзак. Его вес у моих ног был ощутимей тонны. Там лежало мое прошлое. Вся грязь. Вся кровь. Фотографии, которые я боялась увидеть. Отчеты о «ликвидациях», написанные казенным языком, за которым стоят последние хрипы и пустые глаза. Я взяла ее. Почему? Не могла оставить там, в общей могиле «Берсерка». Это было мое. Мой позор. Мой крест. Но… так же мне было интересно. Я видела лишь мельком внутренности этой папки. Раньше их держали в закрытых железных шкафах. А теперь она летела со мной, домой.       Домой. Мысль о Нью-Йорке, о башне, о… Бобе, вызвала в груди теплую волну, перебив ледяные воспоминания. Он не знал, что мы возвращаемся сегодня ночью. Хотя, с этим часовым поясом, я предположила, что прилетим мы рано утром. В голове всплыл образ сонного Рейнольдса. И улыбка. Та самая, чуть смущенная, теплая улыбка. — Что он подумает, если узнает про папку? — мысль пронзила меня, как игла. Я представила, как протягиваю ему этот увесистый картонный гроб со своим именем. Как он открывает. Читает. Видит фото. Монстр. Слово прозвучало в голове гулко. Неужели его глаза станут такими же пустыми и осторожными, как тогда, в его комнате, когда он увидел шрам? Или… или он посмотрит так же, как на диване, после исповеди? С тем же пониманием? С той же тихой болью за меня?       Я не знала. Страшно было. Но впервые за долгие годы страх этот не парализовал. Он был… живой. Человеческий. Как будто я снова научилась бояться не за свою шкуру, а за что-то хрупкое и новое. За этот мостик доверия, который мы с Бобом начали строить над пропастью моего прошлого.       Самолет мягко качнуло в воздушной яме. Елена прокряхтела во сне и поерзала на месте. Я улыбнулась. Елена знала — видела папку. Конечно, она понимала, что там не будет грамот за хорошую работу или за прилежное поведение. Там было куда хуже. И не спросила. Не полезла.       Может, и Бобу дать время? Не вываливать на него все сразу. Просто… быть рядом. Показать, что я вернулась целой. Что миссия была легкой. Что его вера в меня… не напрасна.