Глава 17. Милый и нежный

      Барабанная дробь сердца гулко отдавалась в ушах, заглушая даже тиканье часов в пустом коридоре башни. Восемь утра. Тишина была пропитанной сонным дыханием здания и остатками ночной прохлады. Я стояла на пороге своей комнаты, сумка с папкой и запахом зимнего Мурманска бесцеремонно сброшенная у ног. Усталость валила с ног, каждая мышца ныла от напряжения и холода, но внутри — горело. Горело тихим, настойчивым пламенем, которое гнало меня вперед, мимо собственной кровати.       Ноги сами понесли по знакомому маршруту. К его двери. Она была приоткрыта, словно Рейнольдс знал, что я вернусь. Обычно же он закрывался ото всех. Я замерла на пороге, впуская струйку прохладного воздуха. Мои глаза смотрели в эту небольшую щелку.       Он спал. Не просто спал — провалился в сон. Раскинувшись на спине, одна рука закинута за голову, вторая уткнулась в подушку, прижимая ее к щеке. Одеяло сползло до пояса, обнажив старую, мятую футболку. Рот чуть приоткрыт, дыхание ровное, глубокое. Он выглядел… беззащитным. И бесконечно милым в своей беспомощности перед Морфеем. Я ухмыльнулась.       Волна нежности накрыла с такой силой, что я прислонилась к косяку, чтобы не качнуться. Она была теплой, сладкой и абсолютно новой. Это было сильнее усталости, сильнее остаточного адреналина. Где-то там, в глубине, еще клубился призрак «Берсерка», тяжесть папки в рюкзаке, шрам на шее. Но сейчас, глядя на этого спящего, растрепанного парня, все это отступило. Растаяло. Осталась только эта странная, щемящая радость от того, что он здесь. Что он живой. Что я вернулась к нему.       Это новое чувство — сладкое и пугающее одновременно — заставило сердце колотиться с бешеной силой. Громче, чем во время прорыва к тому проклятому контейнеру. Оно толкало меня вперед, к кровати.       Я вошла бесшумно, как тень. Запах его комнаты обволок меня, знакомый и успокаивающий. Остановилась у края кровати. Он не шевельнулся. Я осторожно присела на матрас, край прогнулся подо мной. Пружины тихо заскрипели. Я смотрела на него. На ресницы, отбрасывающие тени на щеки. На ту самую непослушную прядь волос, которая всегда падала ему на лоб. — Бобби, — шепот сорвался с губ, отчего я испугалась. Моя рука сама потянулась, остановившись в сантиметре от его плеча. Коснуться? Разбудить? Внутри все сжималось от неловкости и этой странной, щемящей нежности. Я боялась спугнуть этот миг. Боялась, что он проснется и увидит меня такой — уставшей, с безумием в глазах и бешеным сердцем. За весь полет поспала от силы часа три.       Но рука не послушалась. Кончики пальцев легонько коснулись теплой ткани его футболки над плечом. Я почувствовала его тепло, хотелось коснуться еще больше. — Бобби, — чуть громче произнесла я, но все еще шепотом. Вроде и хотелось его разбудить, но смотреть за ним спящим было тоже приятно.       Он вздрогнул всем телом, как от разряда тока. Глубоко вдохнул, замер на секунду, потом медленно, очень медленно, стал выныривать из сна. Веки дрогнули, приоткрылись. Глаза — мутные, невидящие — с трудом сфокусировались на моем лице. В них промелькнуло непонимание, потом — детская растерянность. И вдруг — осознание. — Лиса? — голос был хриплым от сна. Он моргнул несколько раз, пытаясь стряхнуть оцепенение. Его рука, лежавшая на подушке, шевельнулась, словно хотела что-то потрогать, проверить — не привиделось ли? После он попытался резко приподняться на локте, но спросонья зацепился за простыню, чуть не рухнув обратно. — Ты… ты вернулась? Все… нормально?       Я не смогла сдержать улыбку. Широкую, настоящую. Такую, от которой щеки начали болеть. — Все нормально, — сказала я, и голос мой, к моему удивлению, звучал мягко. Спокойно. Я не убрала руку с его плеча, чувствуя под пальцами тепло его кожи сквозь ткань. — Миссия была легкой, теперь я дома.       Его взгляд наконец сфокусировался на моем лице. Сонная муть постепенно сменялась осознанием, а потом — теплой волной облегчения, которая разлилась по его чертам. Он не спрашивал о деталях. Не лез с расспросами. Он просто смотрел, и в этом взгляде было столько — радость, забота. Будто меня не было много лет, а не неделю. — Хорошо, — пробормотал он, его рука наконец нашла мою, лежащую на его плече. Он не сжал, просто накрыл своей ладонью, большой палец осторожно провел по моим костяшкам. Его прикосновение было горячим после утренней прохлады. — А… как там Елена? — Нормально, — я улыбнулась и чуть придвинулась. — Уже отсыпается у себя.       Я сидела на краю его кровати, держа его руку в своей, глядя в его сонные, но такие теплые глаза. Усталость вдруг навалилась всей своей тяжестью, но теперь она была не в тягость. Она была… желанной. Потому что здесь, в этой тишине раннего утра, рядом с ним, в его простом прикосновении, было то самое чувство. То самое спокойствие, которого я искала всю свою жизнь и которое, кажется, наконец-то нашла. Не в победе над «Берсерком», не в скорости или силе. А здесь. На краю его кровати. В шепоте на рассвете. — Спи, — прошептала я, сама чувствуя, как веки наливаются свинцом. Но уходить не хотелось. Не сейчас. Не когда он смотрел на меня так нежно. — Еще рано. И я тоже, пожалуй, пойду спать. — Не… не надо, — чуть тише уже сказал он. — Не уходи…       Он снова что-то неразборчиво промычал в ответ, его пальцы слабо сжали мои. Веки его снова слипались, но он боролся со сном, словно боялся, что я исчезну, если он закроет глаза. Я осталась сидеть еще немного, пока он снова не погрузился в сон.       Будь я смелее или наглее, то легла бы рядом, обняла, как желала. Но мне не хотелось. Я летела долго, а душ мне был просто необходим. И вещи были неразобранны… Возможно, это были лишь отговорки, но я поступила, как было необходимо.

***

      Душ и сон оживил меня спустя пять часов. Тело немного ныло от неудобной позы после полета, но это было ничто. Теперь я была в башне. И была крайне рада этому факту. Первым делом я направилась на кухню, чтобы окончательно проснуться свежесваренным кофе. Параллельно слушала в наушниках музыку. Мысли возвращались к толстой папке, которую я спрятала в сумке под кроватью. Рано или поздно я открою ее и посмотрю весь тот ужас, что таился в ней. Но не сейчас. Я прикрыла глаза, ожидая, когда в чашку нальется кофе, но мое уединение прервали, когда дотронулись до плеча. Я сматерилась, вздрогнула и сняла наушник, повернув голову. Это был Барнс. — И тебе доброе утро, Лиса, — ухмыльнулся мужчина, а я вопросительно посмотрела на него. — Как прошла миссия? Елена сказала лишь «хорошо» и ушла. — Ну, нового ты не услышишь, — я усмехнулась и, взяв в руку чашку, налила молока. Баки посмотрел на меня, слегка сузив глаза. — Мы уничтожили контейнер, избавились от… опасных вещей и… документов. — Странные вы, — спокойно сказал он. — Вроде работаем в команде, а у вас какие-то тайны. — Это… — пришлось немного взвесить, чтобы говорить о личном с ним. Все же, что было в контейнере напрямую и крепко связано со мной. — Там было мое прошлое. Старые документы о моей организации. Ну… ты сам понимаешь. Я бы не хотела, чтобы все, что было там, попало не в те руки. — Все настолько плохо? — чуть тише поинтересовался мужчина, скрестив руки. Я лишь кивнула, а Барнс понимающе улыбнулся. — Хорошо. Главное, что вы вернулись живыми.       Я была рада, что он не стал больше спрашивать. Не стал копаться. Было приятно осознавать, что я в команде с такими понимающими людьми. Только я хотела вернуться к своему кофе, как мужчина вновь заговорил перед уходом. — Кстати, Боб интересовался о вашей миссии, — я посмотрела на Баки с интересом. — Я, конечно, ничего толком не знал. Но ты дала повод поволноваться парню, Громова. — Что же поделать, — я ухмыльнулась и сделала глоток. — Такова наша работа. Вечно подвергаться риску и хранить секреты.