Глава 18. Обретенное спокойствие...

      Несколько дней. Они пролетели как один сплошной, теплый, немного сюрреалистичный сон. После ледяного Мурманска башня казалась раскаленным добела котлом жизни. Каждый день был похож на предыдущий, и каждый — неповторимый.       Утро начиналось со скрежета железа в спортзале. Я вкладывалась в тренировки с двойной яростью, пытаясь выжечь из мышц остаточную память о портовом холоде и напряжении. Пот — соленый, реальный, очищающий. Потом — общая кухня, заваленная кружками. Алексей с утра трещал как сорока об очередной продукте с командой, который он бы хотел видеть на полках магазина. Баки слегка ворчал на новости в планшете, Елена подкалывала всех подряд, бросая на меня иногда быстрые, оценивающие взгляды — все ли в порядке. Я отшучивалась. Впервые за долгое время это не было маской. Я и правда чувствовала себя… почти что нормально.       А потом были прогулки. С ним. С Бобом. По вечернему Нью-Йорку. Первый раз это вышло случайно — «нужно же проветрить голову после миссии». Второй — уже с намеком. К третьему все в башне уже переглядывались, но благоразумно молчали. Естественно все понимали, что у нас с Рэйнольдсом была особенная связь. Все еще неловкая, но связь. Мы просто шли. Без цели. Он показывал мне глупые граффити в переулках, я водила его в забегаловки, где делали немыслимо острую лапшу. Мы спорили о фильмах, молчали, слушая уличных музыкантов, и как-то раз его пальцы ненадолго сплелись с моими. Со стороны это, наверное, и правда, выглядело как свидание. Самое обычное. Самое невероятное в моей жизни. И… самое первое.       Я ловила на нас взгляды. Люди видели не двух недомстителей на задании. Они видели пару. Парня и девушку, идущих близко, их плечи иногда касались. Видели, как он что-то оживленно рассказывает, размахивая руками, а я улыбаюсь, глядя на него, а не по сторонам. Видели, как я один раз, машинально, поправила ему волосы, и как он замер на секунду, и его уши покраснели. Это было так нормально… естественно.       Я не признавала этого вслух. Даже про себя. Но внутри, в той самой глубине, где раньше был только необходимый лед, теперь грелось это новое чувство. Оно не было громким. Не было страстным. Оно было… тихим. Как тепло от чашки в холодных ладонях. Как его плечо, касающееся моего, когда мы ждали зеленого света. Как его смех, который стал для меня таким же знакомым, как звук взводящегося затвора.       Жизнь шла своим чередом. Но ее течение изменилось. Оно больше не уносило меня в одиночество. Оно несло меня вперед. И где-то рядом, на этих шумных нью-йоркских тротуарах, шагал он. И это делало даже самый серый день — солнечным. А самое тяжелое прошлое в сумке — просто прошлым.       Я, наконец, осознала. Я люблю его.

***

      И вот сейчас, под вечер, я закрыла за собой дверь в свою комнату. Тишина. Ни гула голосов, ни скрежета железа, ни гудков машин с улицы — звукоизоляция здесь была идеальной. Я прислонилась спиной к холодной поверхности, чувствуя, как приятная усталость дня начинает медленно отступать, обнажая то, что копилось все эти дни под тонким слоем нормальности.       Оно сидело внутри. Тяжелое. Немое. Как невзорвавшийся снаряд.       Я провела рукой по лицу, отодвинулась от двери. Комната была в полном порядке — постель застелена, вещи по полочкам. Все как у хорошего, дисциплинированного солдата. Все, кроме одного.       Я опустилась на колени перед кроватью. Сердце вдруг застучало глухо и тревожно, совсем не так, как на тех прогулках, когда его рука случайно касалась моей. Совсем не так. Я засунула руку под прохладную складку простыни, нащупала ремешок и потянула на себя.       Сумка. Черная, пыльная, с засохшими пятнами грязи. Она легла на пол с мягким, зловещим стуком. Я не открывала ее с тех пор, как прилетела. Не смотрела. Отдала Елене все другие папки, что касалось «Берсерка» как организации. Но это… это было личное.       Пальцы дрожали, когда я расстегивала молнию. Она заедала, скрипела, будто не желая открывать то, что внутри. Запах — старый, затхлый, с оттенком типографской краски и чего-то металлического, химического — ударил в нос. Пахло больницей. Пахло страхом. И вот она. Папка. Та самая. Толстая, безжалостная. Резинки врезались в картон, будто впиваясь в него, не давая содержимому вырваться наружу. Я вытащила ее. Она была на удивление тяжелой. Казалось, весит больше, чем все мое снаряжение.       Я сидела на полу, спиной к кровати, и держала свое прошлое на коленях. За окном горел неон Нью-Йорка, город жил своей шумной, яркой жизнью. А здесь, в этой тихой комнате, время остановилось. Оно сжалось до размеров этой картонной обложки, до букв «Василиса Громова», выведенных бездушным шрифтом.       Нежность от прогулок, тепло его улыбки, чувство принадлежности к команде — все это отступило, свернулось в маленький, дрожащий комок где-то глубоко внутри. Сейчас здесь правили балом другие воспоминания. Холодный металл коек. Боль от уколов. И тихий, непрекращающийся плач той девочки, что сидела посреди трупов.       Я провела ладонью по шершавой обложке. Не открывая. Просто чувствуя ее вес. Свой вес. Это была я. Вся. Разобранная по косточкам, проанализированная, исписанная цифрами и диагнозами. Не Лиса, которая смеется над шутками Боба. Не подруга Елены. А продукт. Опытный образец №… Я даже номера не помнила. Он был где-то внутри.       Глоток воздуха застрял в горле. Я зажмурилась. За эти несколько дней я почти поверила, что могу это отодвинуть. Забыть. Что прогулки, тренировки, даже эта новая, трепетная ниточка к Бобу — это новая жизнь, в которой нет места этому картонному монстру.       Я не расплакалась. Не бросила папку в угол. Я просто сидела, держа ее, дыша сквозь ком в горле. Признавая ее. Признавая то, что было внутри. Не для того, чтобы снова утонуть в этом. А для того, чтобы… чтобы знать. Чтобы помнить, какой ценой далась эта новая, хрупкая нормальность. Чтобы ценить каждую секунду тишины в своей комнате, каждую шутку в кухне, каждый его взгляд.       Это было мое. Мое проклятие. Мой крест. Сейчас он болел. Ныла старая рана. Но, возможно, когда-нибудь… просто станет шрамом. Еще одним. Я аккуратно, почти с нежностью, положила папку обратно в сумку и задвинула ее под кровать. Я была не готова смотреть ее содержимое.       В этот самый момент кто-то тихо постучался и попытался открыть дверь, но естественно не смог. — Секунду! — крикнула я и скорее поднялась с пола, попутно отряхиваясь от пыли. Лишь на мгновение обернулась к кровати для успокоения. Сумки не видно. Дверь открылась, слегка скрипнув. — Лиса, — тихо и мягко произнес Боб. Его взгляд быстро прошелся по мне. — Я… не помешал? — Нет, конечно, нет, — я улыбнулась и открыла дверь шире. — Я тут… чай сделал, будешь? — только сейчас мои глаза заметили в его руках две дымящиеся кружки, до меня дошел приятный аромат трав. — Подумал, что после прогулки будет самое то… — Проходи, — уголки дрогнули в подобие ухмылки, а я забрала чай аккуратно из его руки. — Буду рада выпить с тобой чай.       Я прошла и села на край своей кровати, а Боб не торопился — внимательно изучал меня. От его взгляда мне стало немного неловко, но в то же время я ощущала тепло, не только от кружки, которую я держала. — Все хорошо? — наконец, спросил меня Рейнольдс и сделал несколько шагов ко мне. Осторожно и плавно, будто боялся спугнуть. — Нормально… просто задумалась о некоторых вещах до твоего прихода, — я слегка улыбнулась. Парень все же сел рядом со мной. — Спасибо… Что составляешь компанию в прогулке и… в принципе за все. — Так говоришь, будто собираешься уйти от нас… — размеренно говорил он и сделал глоток горячего чая. — От меня. — Нет, — я ухмыльнулась. — Я бы предупредила… Да, к тому же, я не хочу уходить от туда, где мне хорошо. Веришь мне? — Верю, — Бобби улыбнулся мне в ответ.