Глава 20. А что теперь?

      Сознание вернулось не резко, а плавно, тягуче. Первым ощущением стало тепло. Сплошное, тяжелое, живое тепло вдоль всей моей правой стороны. И ритмичное, глубокое дыхание где-то у самого виска.       Я открыла глаза. Комната была погружена в мягкий, серый предрассветный полумрак. И я увидела его. Боба. Он спал на боку, повернувшись ко мне лицом. Рот был приоткрыт, губы чуть шевелились с каждым выдохом. Одна рука лежала у него под щекой, другая — тяжело и уверенно — покоилась на моей талии, как будто даже во сне он боялся, что я куда-то уйду.       Что-то внутри моего обычно холодного, расчетливого нутра дрогнуло и растаяло, как ледышка на солнце. Это не было страстью или желанием. Это была тихая, умиротворяющая нежность, такая всеобъемлющая, что на мгновение перехватило дыхание.       Я лежала неподвижно, боясь пошевелиться, боясь спугивать этот хрупкий, совершенный момент. Такого со мной еще не было. Никогда. Проснуться не одной. Проснуться не в холодном поту от кошмаров, а в тепле от другого человека. Проснуться и почувствовать… безопасность.       Я медленно, чтобы не разбудить, приподнялась на локте. Боб не шевельнулся, только глубже вздохнул. Я смотрела на него — на расслабленные черты лица, на ту самую непокорную прядь волос на лбу. И поняла, что хочу это запомнить. Навсегда. Этот мирный, доверчивый образ.       Наклонилась. Чуть-чуть. Мои губы коснулись его лба в самой середине, между бровей. Прикосновение было легким, как дуновение, чуть более прохладным, чем его горячая кожа. Рейнольдс промычал что-то несвязное во сне, повел носом, но не проснулся. Только его пальцы на моей талии непроизвольно сжались на секунду, еще крепче притянув меня к себе, будто в ответ.       Улыбка тронула мои губы. Я осторожно приподняла его руку, положила ее на простыню и выскользнула из-под одеяла. Утренняя прохлада воздуха коснулась кожи, и я вздрогнула, но внутри все еще горело то тепло, что он оставил.       Один последний взгляд на его спящую фигуру. На этого сильного, доброго, такого невероятно мирного человека в моей постели. Тихо, как тень, я натянула спортивные штаны и старую футболку и выскользнула из комнаты.       Дверь в спортзал на нижнем этаже открылась с тихим шипением. Знакомый запах пота, резины и антисептика ударил в ноздри. Мое убежище. Где все было просто: вес, повторения, боль, результат.       Я включила один одинокий прожектор, оставив зал в полумраке. Не стала ставить музыку. Тишина была нужна. Чтобы переварить и осмыслить.       Первое упражнение. Хват, глубокий вдох, рывок. Металл заскрипел, мышцы спины напряглись до дрожи. И сквозь привычную, ясную боль физического усилия я снова почувствовала призрачное тепло его руки на своей талии. И нежность. И тот поцелуй в лоб.       Я тренировалась яростнее, отчаяннее, чем обычно. Не чтобы убежать. А чтобы… заземлить. Острым, реальным, почти болезненным ощущением собственного тела поймать и удержать это новое, хрупкое счастье, которое не умещалось внутри. Чтобы доказать себе, что я все еще здесь. Все еще сильная. Все еще Лиса.       И что теперь у меня есть кое-что еще. Кое-кто. Кто спал наверху, уткнувшись лицом в мою подушку, и чье присутствие согревало меня куда сильнее, чем любая тренировка. Когда же, наконец, мое тело решило, что пора остановиться, то я так и сделала. Выскользнула из зала и направилась обратно в свою комнату, а оттуда собиралась охладиться в душе.       Вода смыла с кожи пот и остатки напряжения, оставив лишь приятную, гудящую усталость в мышцах. Я накинула на себя шорты и майку, даже не вытираясь насухо — капли воды стекали по шее и спине, приятно холодея на разгоряченной коже. Тренировка сделала свое дело — тело слушалось идеально, ум прояснился, мир встал на свои места. Ну, почти.       Я тихо толкнула дверь в свою комнату. Воздух все еще был густым и спертым от сна, пахнущим им, его теплой кожей. И он все еще спал. Перевернулся на другой бок, зарывшись лицом в подушку, которую я обычно обнимала во сне. Одеяло сползло до пояса, обнажив лопатки и позвоночник, выступающий под кожей. Он дышал ровно и глубоко, абсолютно беспомощный и безмятежный.       Ухмылка сама собой тронула мои губы. Широкая, немного хищная. Я прикрыла дверь и бесшумно пересекла комнату, опустившись на край матраса с его стороны. Пружины едва заметно подались. Он не шевельнулся.       Я сидела и смотрела на него. На расслабленные мышцы спины, на завитки волос на затылке. На доверчивость этой позы. Боб был здесь. В моей комнате. В моей постели. После всего. После той ночи.       И тогда, как холодная струйка воды за воротник, подкралась та самая мысль. Не о Бобби. О том, что лежало в пыльной сумке под кроватью, в метре от его босых ног. Тяжелая, картонная, пропитанная кровью и болью. Папка.       Ухмылка медленно сползла с моего лица. Легкость, добытая в спортзале, начала таять, сменяясь знакомой, давящей тяжестью в груди. Я представила его глаза. Эти ясные, добрые глаза, которые смотрели на меня вчера с таким обожанием и доверием. А потом я представила, как они смотрят на отчеты «Берсерка». На фотографии. На списки...       Стоит ли говорить?       Голос в голове звучал настойчиво и противно разумно. Он имеет право знать. Он доверился тебе. Всей. А ты прячешь это, как трусливая…       Я резко встала с кровати, чтобы заглушить его. Отошла к окну, сжала кулаки. Нет. Он не имеет права. Это мое. Мое проклятие. Зачем втягивать его в это? Чтобы увидеть в его глазах ужас? Жалость, которую я ненавижу больше всего? Чтобы он смотрел на меня и видел не меня, а монстра из отчетов? Я знала, что такого не будет, но… Все может быть.       Рейнольдс что-то пробормотал во сне, повернулся на спину, и одеяло сползло еще ниже. Его лицо было безмятежным. Сердце сжалось. Сказать — значит рискнуть всем этим. Рискнуть этим миром, этим покоем. Молчать — значит лгать. Пусть умолчанием. Но лгать.       Я подошла к кровати, села уже ближе к его голове. Осторожно, чтобы не разбудить, поправила одеяло, натянув его ему до подбородка. Мои пальцы на миг задержались на его плече, почувствовали живое, теплое биение жизни под кожей. — Позже, — прошептала я сама себе, глядя на его спящее лицо. Решение не было принято. Оно было отложено. Чтобы сохранить этот миг.       Но лучше бы я сказала ему все тогда. Лучше бы разбудила.

***

      Память — странная штука. Она не хранит все подряд. Только обрывки. Запахи. Ощущения.       Тот побег… он начался не с плана. Не с героического озарения. С тихого щелчка внутри. Как будто переломилась последняя, самая тонкая пружинка.       Я стояла под ледяной струей душа в казарме. Вода была красноватой. Я смотрела на свои руки. Они не дрожали. А потом я подняла взгляд на свое отражение в потускневшем металлическом зеркале. И не узнала его. В глазах не было ничего. Пустота. И в этой пустоте вдруг пророс один-единственный вопрос:       И это всё?       Вечность тренировок, боли, сывороток, послушания — ради этого? Ради того, чтобы стоять под ледяной водой и смывать с себя чужие жизни, как грязь?       Я выключила воду. Вытерлась грубым полотенцем. Оделась. Все движения — выверенные, автоматические. Ничего не выдавало бури внутри. Я шла по коридору. Каждый шаг отдавался в висках молотом. Свобода. Это слово не было громким. Оно было острым, как осколок стекла, впившимся под кожу.       Рванула с места, едва попала на улицу. Быстро. Тихо. Прожектор ослепил на секунду. Гудок системы оповещения взревел, но я уже была в воздухе, цепляясь за колючую проволоку. Ток ударил больно, до костей, заставив зубы сомкнуться до хруста. Запах горелой кожи.       Я лежала, не в силах пошевелиться, слушая, как по территории поднимается ад. Сирены, крики, лай собак. Но они были там. А я была здесь.       Я поднялась. Пошатываясь. Пошла. Потом побежала. Спина горела от удара током, в ладонях торчали занозы от проволоки, а в ноздрях стоял сладковатый запах горелой плоти. И под ним — вечный, неперебиваемый шлейф. Крови. И пороха.