Завод

Эдгар проснулся затемно, ещё до того, как серый утренний свет начал просачиваться сквозь шторы, и долго лежал на спине, глядя в потолок. Он смотрел на царапину, которая тянулась от люстры к углу по натяжному потолку, на пятно от старой протечки, которое расплылось как карта незнакомой страны, на пыль, осевшую на плафоне. Он знал, что видит этот потолок в последний раз. Не потому что умрёт — потому что после сегодняшней ночи его жизнь перестанет быть его собственной. Он будет принадлежать другим людям, и потолки там явно другими. Он медленно сел на кровати, опустил ноги на пол и провёл ладонями по лицу, чувствуя, как под пальцами пульсирует усталость, которая не прошла за ночь и не пройдёт никогда. За стеной кто-то ходил — он слышал шаги Сэнди, который, судя по звуку, не спал и ходил по кухне туда-сюда. Где-то в прихожей тихо переговаривались Фенг и Колетт, их голоса были приглушёнными, будто они боялись разбудить его, хотя он уже не спал. Он встал, надел свою чёрную жилетку — ту самую, в которой ходил каждый день, будто она была его второй кожей, — и вышел в коридор. Надел шарф, который за несколько дней стал ему родным. Сэнди стоял у окна на кухне, держа в руках чашку с остывшим чаем и глядя на серое утро за стеклом. Фенг сидел на стуле и перебирал старые фотографии на телефоне, его лицо было спокойным, но пальцы слегка дрожали. Колетт стояла у входа в спальню и ждала его. Честер ушёл утром, камеры не засекли других в квартире — они спрятались в раздевалке. Они не говорили о том, что будет сегодня. Они пили чай и пытались шутить, и их шутки были тихими, вымученными, будто они репетировали сцену из пьесы, которую никто не хотел играть. Сэнди рассказал, как вчера чуть не сжёг тост, и Фенг засмеялся, и смех его был слишком громким, слишком натянутым, и все знали это, но никто не сказал ни слова. Таково было их настроение сегодня. Эдгар стоял в углу кухни, привалившись плечом к стене, и смотрел на них — на Колетт, которая делала вид, что завтракает, хотя тарелка перед ней была почти нетронутой, на Сэнди, который слишком часто проверял телефон, хотя тот молчал, на Фенга, который пересматривал старые фото, будто хотел запомнить, как они выглядели до того, как всё это началось. Он знал, что должен был что-то сказать им, но слова застревали в горле, и он просто стоял и смотрел на них, запоминая их лица, их жесты, их голоса, которые, возможно, слышал в последний раз. Потом он развернулся и пошёл в свою комнату. Там было темно и тихо, шторы были задёрнуты, и только узкая полоса серого света пробивалась через щель, оставляя на полу бледную линию. Эдгар подошёл к столу, на котором лежали его стихи — исписанные листы, которые он прятал от всех, но которые теперь больше не имели смысла прятать. Он взял стопку, перебрал их, пробегая глазами по строчкам, которые когда-то казались ему важными, а теперь казались просто словами, сложенными в рифму. Он взял папку, которую приготовил заранее, аккуратно сложил все листы в неё, потом завязал тесёмку и положил её на кровать. Потом он подошёл к углу, где лежали обломки клюшки. Он взял в руки самый крупный из них — тот, на котором ещё была видна гравировка с его именем, — провёл пальцем по краю, чувствуя, как дерево царапает кожу, и положил обратно. Он смотрел на эти обломки и думал о том, что когда-то подобная клюшка была символом его детства, его надежд, его любви к хоккею, а теперь она была просто куском дерева, который он не смог выбросить. Как и многое другое. Он позвал Колетт с кухни, взял папку со стихами и протянул её Колетт. — Сохрани это, — сказал он, и голос его был ровным, хотя внутри всё дрожало. — здесь много всяких неважных слов, но если захочешь вспомнить обо мне — почитай. Колетт взяла папку, прижала её к груди и кивнула, не говоря ни слова. Её глаза были влажными, но она не плакала, и он знал, что она не будет плакать при нём. Время тянулось медленно, как густая смола, и каждый час казался днём. Эдгар прошёл по квартире, касаясь рукой стен, задерживаясь у дверей, у окон, у мебели, которая была частью его жизни последние несколько лет. Он зашёл в ванную, посмотрел на своё отражение в зеркале, и ему показалось, что он видит себя в последний раз — уставшего, бледного, с тёмными кругами под глазами и пустотой внутри, которую он научился скрывать за маской спокойствия. Он вышел на кухню, где Сэнди наливал себе чай, и сказал ему: — В сейфе в моей комнате лежат деньги. Хватит на несколько месяцев. Если что, то пусть эта квартира станет вашим «штабом», пусть это место будет местом, где вы сможете собраться. Просто вдруг... Сэнди посмотрел на него, хотел что-то сказать, но передумал. Он просто кивнул, и его пальцы сжали чашку так сильно, что побелели костяшки. Эдгар подошёл к Фенгу, который всё ещё сидел на стуле, и положил руку ему на плечо. — Ты справишься, — сказал он. — Вы все справитесь. Фенг не ответил. Он просто посмотрел на Эдгара, доверяя ему. А потом наступил вечер. Честер шёл по тёмным улицам города, и его шаги были тяжёлыми, будто он нёс на себе невидимый груз, который с каждым шагом становился всё тяжелее. Он смотрел на знакомые дома, на тусклые огни в окнах, на редкие машины, которые проезжали мимо, и думал о том, что, возможно, видит этот город в последний раз. Потому что он станет другим человеком — человеком, который предал друга. Он проверил, не идёт ли кто за ним, но знал, что от камер, вставленных под веки, не скрыться. Они видели всё, что видел он, и записывали каждый его вздох. Он ненавидел себя за то, что делает, но любил свою семью больше, чем свою совесть. Мать, сестра, отец, которого он почти не знал, но который был жив, и это было единственное, что имело значение. Он вспомнил, как они с Эдгаром были детьми, как он нашёл его на той площадке, как они стали друзьями, как он помогал ему, когда у того были проблемы, как они сидели на крыше и смотрели на закат. Он вспомнил, как Эдгар сказал ему тогда: «Ты единственный человек, которому я верю». И теперь он вёл его в ловушку, и у него не было выбора. — Прости, Эд, — прошептал он в темноту, и его голос дрожал. — Я не могу иначе. Где-то вдалеке залаяла собака, и звук этот показался ему предупреждением, но он не остановился. Он шёл дальше, приближаясь к заводу, который уже виднелся на горизонте — тёмный силуэт на фоне серого неба, напоминающий чудовище, которое ждало его жертву. Эдгар вышел из дома, через час после того, как вышли Сэнди, Фенг и Колетт. Он шёл медленно, специально растягивая время, чувствуя, как каждая секунда становится весомее, как каждый шаг приближает его к чему-то неизбежному. Он думал о Колетт, о её глазах, которые смотрели на него как на последнюю надежду, о её словах, о её прикосновениях, о её любви, которую он не заслужил, но которая была единственной вещью, согревавшей его внутри. Он прошёл мимо парка, где он видел её впервые, мимо школы, которая была их общим пространством, и каждый шаг отзывался в нём болью, которую он не мог заглушить. Он не знал, увидит ли её когда-нибудь снова, и эта мысль была тяжелее любого страха перед Фондом, любым транквилизатором, любой пыткой. Он остановился у входа на территорию завода и посмотрел на часы. Двадцать два сорок пять. До встречи с Честером оставалось пятнадцать минут. Он сделал глубокий вдох, чувствуя, как холодный воздух заполняет лёгкие, и шагнул в темноту. На территории завода было тихо и пусто. Ветер гулял между разрушенными корпусами, гоняя по щебню сухие листья, и где-то скрипела сорванная петля на воротах. Эдгар шёл по бетонной площадке, обходя ржавые остатки старого оборудования, и его шаги отдавались эхом от стен, как стук сердца в пустой груди. Он вошёл в главный корпус и остановился на пороге, давая глазам привыкнуть к темноте. Внутри было сыро, пахло бетонной пылью и химией, которая въелась в стены ещё с тех времён, когда завод работал. Потолок уходил вверх, теряясь в черноте, и там, в темноте, он знал, что его уже ждут. Он прошёл в центр цеха, чувствуя, как камера следит за ним из темноты, как чьи-то глаза неотрывно следят за каждым его движением. Он поднял голову, посмотрел вверх на балки, где могли прятаться снайперы, и прошептал: — Мне не страшно, мне не страшно... Ну, что Чес...Должок я вернул. В это же время на позициях оперативники заканчивали подготовку. Прис заняла позицию на верхнем этаже восточного цеха, удобно расположившись у пролома в стене. Она проверила винтовку, бесшумно передёрнула затвор и прильнула к прицелу. Объект был у неё в поле зрения — тёмный силуэт, стоящий прямо по центру цеха, идеальная мишень. Она видела его дыхание, видела, как ветер колышет его чёрные волосы. Он стоял неподвижно, и это было почти жалко, хотя она не позволяла себе испытывать жалость к объектам. Внизу, за колонной, застыл Кло, сжимая в руках электрошокер и изучая план здания. Его пальцы были расслаблены, готовые к захвату, и он ждал только команды Ларджа, чтобы появиться из тени. Рядом с ним стоял Глем, который смотрел на объект с лёгкой улыбкой, будто размышлял о чём-то постороннем, но его руки были уже готовы схватить, заломать, обездвижить. Мираж исчез в тени задней стены, и никто не мог сказать, где именно он находится. Его задача была прикрывать Честера на случай, если тот решит действовать вопреки инструкции. Лардж координировал операцию с центральной позиции, глядя на карту на планшете, где перемещалась фигурка объекта, пока он стоял неподвижно и ждал. Вард стоял рядом с ним, держа в руках устройство глушилки наготове, и смотрел на индикатор ожидания. — Цель в центре, — сказала Прис тихо в рацию. — Жду команды. — Дождись проводника, — ответил Лардж. — Пусть сделает свою работу. Честер появился в дверях ровно в двадцать три ноль-ноль. Он шёл медленно, но уверенно, и его шаги гулко отдавались от бетонных стен. Он остановился в нескольких шагах от Эдгара и поднял на него глаза. Его лицо было бледным, глаза красными, и он смотрел на друга так, будто прощался с ним навсегда. — Я здесь, — сказал он, и голос его дрожал, хотя он старался говорить ровно. — Как и договаривались. — Я тоже, — ответил Эдгар, и его улыбка была тёплой и понимающей, будто он знал, что происходит внутри Честера, и не осуждал его за это. Честер хотел что-то сказать, извиниться, предупредить, но не мог. Слова застревали в горле, а камеры в глазах записывали каждое его движение. Он стоял и смотрел на друга, и внутри него разрывалась тишина. — Прости, — прошептал он, почти беззвучно. Эдгар успел только улыбнуться в ответ, и в этот момент из темноты раздался тихий свист, и игла транквилизатора вонзилась ему в шею. Он не успел понять, что произошло — только почувствовал укол, холод, расползающийся по венам, и пол ушёл из-под ног. Он упал на колени, пытаясь удержать равновесие, но мышцы отказывались слушаться, и бетонный пол встретил его холодом, который он почти не чувствовал. Перед тем как сознание окончательно покинуло его, он услышал шаги — много шагов, приближающихся со всех сторон. И голос Байрона, спокойный и довольный: — Отлично сработано. Забирайте его. Оперативники вышли из тени, как призраки, появившись из тех мест, где они прятались всё это время. Первым появился Мираж, бесшумно скользнув вдоль стены и встав в нескольких метрах от Байрона. За ним вышли Кло и Глем — первый двигался с напряжённой сосредоточенностью, второй шёл с лёгкой улыбкой, рассматривая бессознательное тело Эдгара как дичь. Сверху, с балки, спустился Лардж, его тяжёлые шаги были почти беззвучными. Прис осталась на позиции, держа на прицеле вход на случай, если кто-то попытается войти. Вард уже стоял у входа, держа в руках портативное устройство с мигающим индикатором — глушилку, которую он так и не включил, потому что объект даже не попытался сопротивляться. Лардж подошёл к телу, склонился, проверил пульс. Потом поднял голову и коротко кивнул Байрону. — Жив. Транквилизатор сработал штатно. Сознание отключено на четыре-шесть часов. — Отлично, — сказал Байрон, подходя ближе. — Наручники, маска, транспорт готовы? — Готовы, — ответил Лардж. — Фургон у восточных ворот. — Уводите. Оперативники подхватили Эдгара под руки, завели их за спину и надели наручники. На голову натянули чёрный мешок и вынесли на улицу. Шаги их были быстрыми и уверенными, как у людей, которые выполняли эту операцию тысячи раз, и в их движениях не было ни сомнения, ни жалости. Честер стоял у стены и смотрел, как тело его лучшего друга выносят из цеха. Его руки дрожали, он сжимал их в кулаки и не мог отвести глаз от дверей, за которыми исчез Эдгар. Байрон подошёл к нему, остановился на расстоянии вытянутой руки и посмотрел на него спокойным взглядом человека, который не привык проигрывать. — Ты хорошо поработал, — сказал он. — Ты сделал всё, что я просил. Твоя семья в безопасности. Честер молчал, чувствуя, как слова Байрона впиваются в его кожу. Байрон достал пинцет, подошёл ближе и жестом показал ему не двигаться. — Не двигайся. Честер замер, чувствуя, как холодный металл касается его века, как аккуратно поддевает крошечное устройство, имплантированное под кожу. Камера вышла почти безболезненно — только лёгкое жжение, похожее на укус комара. Байрон положил её в прозрачный контейнер, повторил то же самое с другим глазом. Честер моргнул, привыкая к пустоте, которая вернулась в его поле зрения. В глазах слезилось, но он не шевелился. Потом Байрон отстегнул от воротника его куртки микрофон-петличку, свернул провод и положил в маленький пластиковый пакет. — Больше они тебе не понадобятся, — сказал он, убирая пакет в карман. — Я не хочу обрабатывать тебя амнезиаком. Ты хороший малец, и я ценю, что ты согласился на наше сотрудничество. Но если хоть одно слово выйдет за пределы твоей головы, нам придётся встретиться снова. Ты этого не хочешь. Поверь мне. Он сделал паузу и, улыбнувшись, добавил: — И не вздумай искать Эдгара. Его больше не существует для тебя. Дааа... Байрон развернулся и вышел из цеха, оставляя Честера одного в темноте. Честер стоял и смотрел на то место, где только что лежал его друг. Потом медленно опустился на корточки, упёрся ладонями в холодный бетон и закрыл глаза. В кармане его джинсов тихо завибрировал телефон — уведомление о поступлении. Он не стал проверять. Честер поднялся, развернулся и вышел из цеха, оставляя за спиной темноту, бетон и боль, которую нельзя было вылечить ни деньгами, ни обещаниями. Он чувствовал, как холодный ветер касается его лица, и впервые за долгое время ему было всё равно, что его видели камеры. Потому что камер больше не было. Он был свободен. Но он никогда не чувствовал себя таким одиноким. Там, за лесополосой, на холодной земле лежали Фенг, Колетт и Сэнди. Они видели всё. Они видели, как фургон приезжает и как уезжает, видели, как уносят тело Эдгара и видели сломанного Честера. И каждому из них было тревожно, Колетт знала, что это конец. Сэнди и Фенг — лишь предполагали. Полицию никто не вызвал. Когда Честер вошёл в квартиру Эдгара, Сэнди, Фенг и Колетт уже сидели там. Колетт сидела в кресле Эдгара, обхватив колени руками, и смотрела в одну точку на стене. Сэнди стоял у окна и смотрел на пустую улицу. Фенг сидел на полу, прислонившись к дивану, и перебирал в руках пустую спичечную коробку. Честер остановился у входа, не решаясь зайти дальше прихожей. Его лицо было бледным, глаза красными, и он выглядел так, будто его переехало поездом и оставило на рельсах умирать. — Я позвонила ему, — сказала Колетт, не поворачивая головы. — Сказала, что ты здесь. Что мы все здесь. — Простите, — сказал Честер, и голос его дрожал. — Я не мог бы по-другому... — Мы знаем, — ответил Сэнди, и в его голосе не было злости, только усталость. — Мы поняли. Колетт медленно поднялась и повернулась к нему. В её глазах не было слёз, только та пустота, которая появляется, когда человек теряет что-то важное и не знает, как жить дальше. — Эдгар не использовал ничего, он отдался по своей воле, — сказала она, и голос её звучал тихо, почти безжизненно, но в нём была твердь, которую никто не мог сломать. — Он сказал мне этой ночью, что надежд больше нет. Он хочет, чтобы мы все жили дальше — Что? — выдохнул Честер, и его лицо побелело ещё сильнее. Она кивнула, сжимая в руках папку со стихами, которую Эдгар оставил ей. — Он сказал, что не будет сопротивляться. Что сдастся им, чтобы они не причинили вред никому из нас. Чтобы ты был свободен. Чтобы мы могли жить обычной жизнью. Она перевела взгляд на Сэнди и Фенга, потом снова на Честера. — Он хотел, чтобы мы жили дальше. Не искали его, не пытались спасти. Просто жили. Честер медленно опустился на стул в прихожей и закрыл лицо руками. Его плечи дрожали, и он не плакал, нет, он просто сидел и смотрел в пустоту, понимая, что предал человека, который предал себя сам ради него. Сэнди и Фенг молчали. Они понимали, что не могут ничего изменить. Колетт села обратно в кресло, прижимая папку к груди, и сказала: — Мы будем жить. Как он хотел. Но я не перестану ждать. Даже если это займёт всю жизнь. Фургон ехал по ночной трассе, оставляя позади огни города и погружаясь в темноту. Эдгар лежал на полу, его дыхание было ровным и глубоким, а лицо спокойным — он выглядел почти как спящий, если бы не наручники на запястьях и чёрный мешок на голове. Байрон сидел на скамье напротив, глядя на него с лёгкой улыбкой, которая не касалась его глаз. Он наблюдал за объектом, который перестал быть человеком и стал просто единицей в их системе. Объектом, который он должен был изучить, понять и, если повезёт, использовать. — Ты не представляешь, сколько вопросов я тебе задам, — сказал он, хотя знал, что Эдгар не слышит его. Фургон скрылся в темноте, увозя Эдгара в мир, из которого не возвращаются. А в городе остались те, кто будет ждать. Колетт, Сэнди, Фенг и Честер. Четыре человека, которые потеряли друга, но всё же не потеряли надежду. Они сидели в тишине его квартиры, слушая, как за окном просыпается новый день, и знали, что это только начало. Начало новой жизни, в которой им придётся жить без него, но с памятью о нём, которая будет согревать их в самые тёмные ночи.