Жизнь после

Воскресенье встретило город серым, выцветшим небом, которое нависало над крышами, словно тяжёлая ткань, готовая в любой момент порваться и пролиться дождём. Ветер стих, но воздух оставался колким, пробирающим до костей, будто сама природа чувствовала ту пустоту, что оставил после себя вчерашний вечер. Город жил своей обычной жизнью — редкие машины, одинокие прохожие с собаками, продавцы в ларьках, открывающиеся раньше всех, — но внутри этого привычного течения четыре человека не могли найти себе места. Они разошлись по домам, как и договаривались, потому что сидеть в квартире Эдгара, где каждая вещь напоминала о нём, было невыносимо. Они не обсуждали это вслух, но каждый из них чувствовал одно и то же, и это молчаливое согласие было единственным, что их объединяло после той ночи, когда фургон увёз их друга в темноту. Честер вернулся в пустую квартиру, где пахло старой мебелью и табаком, которым мать не курила уже несколько лет. Он сидел на кухонном стуле, глядя на грязную кружку, оставшуюся с прошлой недели, и пытался вспомнить, как выглядело его лицо до того, как всё это началось. Его пальцы, которые уже не дрожали от страха, сжимались и разжимались без всякой цели, и он чувствовал себя почти мёртвым. Он не мог избавиться от ощущения, что предал единственного человека, который верил в него, и эта мысль въедалась в него глубже любого страха. Фенг лежал на кровати в своей комнате и смотрел в потолок, перебирая в голове те короткие моменты, которые составляли их дружбу с Эдгаром: совместные прогулки, глупые разговоры, молчаливые игры, когда не нужно было ничего говорить, чтобы понимать друг друга. Джанет писала ему, спрашивала, как дела, но он не отвечал — не потому, что злился, а потому что не мог подобрать слов, которые не звучали бы как ложь. Он знал, что должен был что-то сделать, но не знал, что именно, и это чувство беспомощности душило его. Сэнди стоял у окна в своей комнате, засунув руки глубоко в карманы домашних штанов, и смотрел на пустую улицу, где ветер гонял по асфальту обрывки газет. Он помнил фразу, которую Эдгар сказал ему перед уходом, когда протягивал ключи от своей квартиры, про сейф, про деньги, про «штаб», и эта фраза теперь звучала в его голове как тихое эхо. Он не знал, сможет ли когда-нибудь войти в ту квартиру снова, но знал, что если не сможет, то подведёт Эдгара во второй раз. Колетт зашла в свою комнату, закрыла за собой дверь и села на кровать, крепко прижимая к груди папку со стихами. Она положила её на колени и долго смотрела на тесёмку, завязанную аккуратным узлом, который завязал сам Эдгар, и чувствовала, как внутри неё что-то сжимается в тугой узел. Она знала, что он хотел, чтобы она жила дальше, и эта мысль была одновременно и утешением, и проклятием. Она развязала тесёмку, открыла папку и начала перебирать листы, исписанные мелким неровным почерком. Строчки прыгали перед глазами, и она не могла сосредоточиться на смысле, потому что каждое слово отдавалось болью в груди. Но она продолжала перебирать их, как чётки, давая себе время, чтобы привыкнуть к тому, что его больше нет рядом. В какой-то момент она поняла, что не может оставаться одна в тишине, и набрала номер Пайпер, которая ответила почти сразу, будто ждала её звонка. — Колетт, ты как? — голос подруги был мягким, но в нём слышалась тревога, которую та не могла скрыть. — Я хочу встретиться, — сказала Колетт, и её голос звучал тихо, почти безжизненно, хотя она старалась говорить ровно. — Я хочу всё рассказать. И чтобы вы были рядом. — Я сейчас позвоню Амбер и Джанет, — без колебаний ответила Пайпер. — Встретимся у меня. Через час. Через час Колетт стояла на пороге квартиры Пайпер, где пахло выпечкой и чем-то сладким, и где горел мягкий свет, который казался ей нереальным после двух дней темноты. Амбер и Джанет уже сидели в гостиной, Пайпер открыла дверь и, не говоря ни слова, крепко обняла подругу. Колетт почувствовала, как тепло её рук разливается по всему телу, и слёзы, которые она сдерживала всё утро, полились неудержимым потоком. Она плакала, уткнувшись лицом в плечо Пайпер, и не могла остановиться, пока все слёзы не вышли наружу. Они сели на диван, и Колетт рассказала им всё — всё, что знала сама, всё, что рассказал ей Эдгар в ту короткую ночь на подоконнике, и то, что произошло на заводе. Она говорила тихо, запинаясь на некоторых словах, но не пропуская ни одной детали, потому что чувствовала, что если не расскажет этого сейчас, то не сможет больше никогда. Она говорила об организации, о Байроне, о камерах в глазах Честера, о способности Эдгара, о том, как он решил сдаться, чтобы спасти всех, и о том, как они стояли на подоконнике, держась за руки, и он обещал ей вернуться. — Он сказал, что вернётся, — закончила Колетт, вытирая лицо ладонями. — Он обещал. Пайпер сидела рядом, сжав её руку в своих ладонях, и молчала, давая подруге время, чтобы перевести дыхание. Амбер смотрела в пол, кусая губу, и было видно, что она едва сдерживается, чтобы не заплакать вместе с Колетт. Джанет обхватила колени руками и слушала, не перебивая, хотя её глаза были влажными и поблескивали в свете лампы. — Это не просто полиция, — сказала Колетт, когда Пайпер предложила обратиться к отцу. — Эта организация сильнее. Намного сильнее. У них есть технологии, оружие, ресурсы, которых у полиции даже близко нет. Я не хочу, чтобы он пострадал. Или кто-то из нас. Пайпер кивнула, понимая, что Колетт права, и этот факт делал ситуацию ещё более безнадёжной. Они сидели в молчании, чувствуя, как тишина заполняет комнату, и никто из них не мог найти слов, которые смогли бы облегчить эту боль. — Что ты будешь делать? — спросила Амбер, нарушая молчание. Её голос был тихим, почти шёпотом, словно она боялась спугнуть хрупкий покой, который установился в комнате. — Я буду ждать, — ответила Колетт, и в её голосе не было слабости, только твёрдая, холодная решимость. — Я буду ждать его столько, сколько потребуется. И я буду делать всё, что могу, чтобы найти его. Даже если это займёт всю жизнь. В то же самое утро, когда Колетт собиралась к подругам, на окраине города, в старой двухэтажке, где стены помнили громкие крики и звон разбитой посуды, мать Эдгара просыпалась от тишины. Она открыла глаза и долго смотрела в потолок, пытаясь понять, что её разбудило, и когда поняла, что это была тишина, она почувствовала странное облегчение, смешанное с тревогой. Она встала, накинула халат и вышла на кухню, где её ждал конверт, лежащий на столе. Внутри был билет на самолёт до Испании на сегодняшний вечер, крупная сумма денег и короткая записка, написанная аккуратным, чужим почерком, который она не узнала. А из-за спины лишь послышался голос. — Эдгар уехал в другой город и у него всё хорошо, ты не должна его искать. — процедил холодный голос. В шею женщины резким движением воткнулась игла. Когда она подошла к двери, чтобы выйти из дома, в голове её уже начинала формироваться новая реальность. Воспоминания о последних днях стирались, как линии на песке под дождём, и через несколько минут она уже не могла вспомнить, что случилось накануне. Она знала только то, что её сын уехал, что он счастлив, что она должна жить дальше и не искать его. И эта мысль казалась ей такой же настоящей, как любое другое воспоминание. В это же время в кабинете Байрона царила напряжённая тишина, которая висела в воздухе, как электрический разряд перед грозой. Байрон сидел за столом, перебирая бумаги, и его лицо было спокойным, почти равнодушным, но в глазах читалось холодное удовлетворение. Он смотрел на Ларису, которая стояла напротив, и его взгляд был лишён той доли тепла, которая иногда появлялась в их рабочих разговорах. — Ты мне больше не нужна, — сказал он, и его голос звучал спокойно, как будто он обсуждал погоду, а не жизнь человека, который работал на него несколько лет. — План сработал, объект взят, Колетт не была задействована в операции, и твоё присутствие в команде больше не требуется. Лариса смотрела на него, и её лицо медленно бледнело, превращаясь в маску, за которой она пыталась скрыть шок. Она открыла рот, чтобы возразить, но слова застряли в горле, потому что она знала этот тон и знала, что спорить с ним бесполезно. Байрон никогда не принимал решений, которые можно было оспорить; он просто объявлял их и ждал, когда все подчинятся. — Я работала на тебя два года, — сказала она, и её голос дрожал, хотя она старалась говорить ровно. — Я делала всё, что ты просил. Я привела Колетт в школу, я наблюдала за Эдгаром, я установила эту чёртову Сеть для его поимки. И теперь ты просто выкидываешь меня, как использованную карту? — Ты не полностью выполнила свои задачи, — холодно ответил Байрон, и его голос стал жёстче, потеряв ту приятную мягкость, которая могла появиться в нём в начале разговора. — Ты занималась Колетт, но в финале она не сыграла никакой роли. Твой уход не повлияет на операцию. Ты не нужна мне, Лариса. Он нажал кнопку интеркома на столе и коротко сказал: «Проводите её к доктору Вэлсу». Через несколько секунд дверь открылась, и в кабинет зашёл охранник в чёрной форме, остановился у порога, ожидая. Лариса смотрела на Байрона, и в её взгляде была смесь ярости, боли и чего-то более тёмного, что она не могла контролировать. Её пальцы сжались в кулаки так, и она чувствовала, как внутри неё закипает злоба, которую она сдерживала годами. — Я хочу, чтобы ты знал, Байрон, — сказала она, и голос её стал тихим и шипящим, как воздух, выходящий из проколотой шины. — Эксперимент «К01». Я знаю, что ты собираешься его прикрыть. Я знаю, что ты уничтожишь все документы. Я знаю, что ты делаешь это назло мне! Я не позволю... Байрон смотрел на неё, и Лариса почувствовала, что он борется с искушением уничтожить её прямо сейчас, здесь, в этом кабинете. На мгновение она увидела в его глазах то, что скрывалось за маской спокойствия: холодную ярость, которая могла сжечь всё на своём пути. Но он взял себя в руки, и его лицо снова стало бесстрастным. — Ты права, — сказал он, и его голос был ледяным, почти безжизненным. — Эксперимент «К01» будет прикрыт. Вся документация будет уничтожена. Вся информация о нём исчезнет, как будто его никогда не существовало. И никто, включая тебя, не сможет его найти. Доктор Вэлс займётся твоим перераспределением, но я должен тебя предупредить: если ты попытаешься помешать моим планам, я уничтожу тебя. Я не буду жалеть о своём решении. У тебя есть семья, Лариса. Подумай о Лорри. — Ты ещё пожалеешь об этом, — сказала она, и её голос дрожал, но в нём не было страха, только ненависть, которая сжигала её изнутри. — Я не позволю тебе просто выбросить меня. Я найду способ вернуться. И ты заплатишь за всё. — Возможно, — ответил Байрон, и в его голосе не было ни тени сомнения или страха. — Но ты не будешь той, кто заставит меня заплатить. Доктор Вэлс найдёт тебе место, откуда ты никогда не сможешь мне навредить. Лариса развернулась и вышла из кабинета, не сказав больше ни слова. Дверь закрылась за ней с тихим, почти беззвучным щелчком, и Байрон остался один в тишине, нарушаемой только мерным гулом компьютера. Он смотрел на закрытую дверь несколько секунд, потом перевёл взгляд на фотографию Эдгара на экране и тихо сказал, обращаясь скорее к самому себе, чем к кому-то ещё: — Эксперимент «К01» будет прикрыт. И никто никогда не узнает, что он существовал. Лариса шла по длинному белому коридору, и её шаги гулко отдавались от стен, отражаясь эхом и заполняя собой пространство. Охранник следовал за ней на расстоянии нескольких шагов, не нарушая тишину. Она вошла в кабинет доктора Вэлса, который располагался в конце коридора, и остановилась на пороге. Доктор Вэлс был высоким, худым мужчиной с седыми волосами, аккуратно зачёсанными назад, и глазами, которые казались жидкими, как вода, из-за их почти бесцветного оттенка. Он сидел за столом, заваленным папками и бумагами, и его лицо было спокойным, почти отстранённым, будто он смотрел на мир сквозь стекло. Он занимался перераспределением кадров и работал в Фонде уже больше десяти лет, но его репутация была тёмной — ходили слухи, что он отправлял людей в такие отделы, откуда никто не возвращался, и что его безразличие к судьбе подчинённых граничило с жестокостью. — Доктор Вэлс, — представился он, даже не поднимаясь. Голос его был лишён эмоций, и каждая фраза звучала как прочитанная на бумаге. — Садитесь. Я изучу ваше дело и найду для вас подходящее место. Вы не будете жалеть, что ушли от Байрона. Лариса села на стул напротив него и сложила руки на коленях, чувствуя, как внутри неё растёт холодная решимость, которая уже не была просто яростью. Она знала, что Байрон не просто уволил её — он хотел избавиться от неё, чтобы она не мешала его дальнейшим планам, и это знание придавало ей сил. Она будет ждать. Она будет планировать. И она найдёт способ отомстить. А в городе, в квартире Эдгара, которая уже начала остывать без его присутствия, на подоконнике сидела птица. Она сидела неподвижно, глядя на пустую улицу, и через минуту взлетела, не оставляя после себя ни единого следа. Ветер, который поднялся следом за ней, сорвал с подоконника сухой лист, закружил его в воздухе и унёс в сторону завода, где когда-то стоял Эдгар и смотрел в темноту, зная, что не вернётся. Но где-то там, в холодных коридорах Фонда, его сердце всё ещё билось, и его мысли всё ещё искали путь к тем, кого он оставил.