Допрос

Комната для допросов находилась глубоко под землёй, и единственным напоминанием о том, что где-то существует мир за её пределами, был тусклый свет, просачивающийся через узкую вентиляционную решётку под потолком, и мерный гул системы кондиционирования, который врезался в тишину намертво. Эдгар сидел на металлическом стуле, прикованный наручниками к столу, за которым напротив него расположился Байрон, и чувствовал, как холодный металл впивается в запястья, оставляя на коже тонкие красные полоски. Он не знал, сколько времени прошло с тех пор, как его привезли сюда — часы или дни, — но это не имело значения. В этой комнате время текло иначе, как густая смола, которая застывала в воздухе и не давала дышать. Байрон сидел напротив, сцепив пальцы в замок на столе, и смотрел на Эдгара с тем выражением лица, которое трудно было назвать иначе, чем холодным любопытством. На столе лежали бумаги, и папка с печатью SCP. Где-то под потолком работали камеры, но они были запрятаны так искусно, что Эдгар не мог их найти. Он мог лишь ощущать их присутствие, чувствуя, как они смотрят на него сотнями невидимых глазков. — Мы будем говорить столько, сколько потребуется, — сказал Байрон, и его голос звучал спокойно и ровно, как голос лектора, читающего лекцию в пустом зале. — Ты можешь отказываться отвечать. Можешь молчать. Но это только продлит наше с тобой пребывание здесь, а я бы предпочёл закончить это быстрее. Поэтому предлагаю тебе сотрудничать. Как тебе такой вариант? Эдгар поднял на него глаза, и в его взгляде не было страха — только усталость, такая глубокая, что она, казалось, уходила внутрь, заполняя всё пространство его существа, как вода заполняет трещины в старом корабле. Он молчал несколько секунд, а потом медленно кивнул, и этот жест был почти безразличным, словно он соглашался не потому, что хотел сотрудничать, а потому что у него не осталось сил сопротивляться. Как никак, он не спал уже...много времени. — Хорошо, — сказал Байрон, и лёгкая, почти незаметная улыбка скользнула по его губам. — Начнём с самого начала. Расскажи мне, как работает твоя способность. Подробно, с примерами, без общих фраз. Я хочу понять механизм, а не просто услышать «я умею перематывать время». Эдгар закрыл глаза на мгновение, собираясь с мыслями. Когда он открыл их, в его взгляде появилась та отстранённость, которая появляется у человека, рассказывающего о чём-то, что стало частью его настолько давно, что он перестал замечать это, как перестают замечать собственное дыхание. — Это не перемотка времени, — начал он, и голос его звучал тихо, но отчётливо, каждое слово падало в тишину, как камешек в воду. — Это создание параллельной реальности. Как бы...черновика. Я не возвращаюсь в прошлое, я создаю новую ветку, где могу изменить события. Но в этой ветке я чувствую всё, что чувствовал бы в реальном мире. Боль, страх, усталость — всё остаётся со мной. Разница только в том, что после того, как я нахожу нужный исход, я возвращаюсь в исходную реальность, и никто, кроме меня, не помнит, что произошло. Байрон кивнул, записывая что-то в блокноте, и его ручка скользила по бумаге с быстрыми, уверенными движениями, как у человека, который привык фиксировать информацию и не задавать лишних вопросов. — Ты сказал, что чувствуешь всё, что чувствовал бы в реальном мире. Это значит, что ты можешь умереть в черновике? — спросил он, поднимая глаза на Эдгара. — Да, — ответил Эдгар, и в его голосе не было ни тени сомнения. — Я умирал там много раз. Иногда быстро, иногда медленно. Но это не имеет значения, потому что после смерти я возвращаюсь в исходную реальность, и для всех, кроме меня, ничего не происходит. Я просто продолжаю жить дальше, как будто ничего не случилось. Но я помню каждую смерть и каждую боль. Это, если честно, иногда жутковато... Байрон откинулся на спинку стула, глядя на него с тем выражением, которое нельзя было назвать иначе, как одобрением. В его глазах мелькнула искра — не сочувствие, не жалость, а холодное любопытство учёного, который нашёл интересный образец для исследования. — Это невероятно полезная способность, — сказал он, и голос его звучал почти мечтательно. — Ты можешь переигрывать любую ситуацию столько раз, сколько потребуется, пока не найдёшь идеальный исход. Но есть ли у этой способности ограничения? Что-то, что ты не можешь сделать? — Я не могу переписать события, которые уже произошли в исходной реальности, — ответил Эдгар, и его голос стал чуть тише, будто он говорил о чём-то, что причиняло ему боль. — Я могу только создавать черновики для будущих событий. Если что-то случилось в исходной реальности, я не могу это изменить. Я могу только исправить то, что ещё не произошло. — А как долго ты можешь находиться в черновике? Есть ли у тебя ограничения по времени или количеству попыток? — спросил Байрон, и его голос стал более настойчивым, почти жадным. — Чем больше попыток я делаю, тем тяжелее мне возвращаться, — ответил Эдгар, и в его голосе появилась та лёгкая дрожь, которая выдавала усталость. — Моя голова начинает болеть, как будто кто-то сжимает её в тисках. С каждым новым черновиком это ощущение усиливается. И если я сделаю слишком много попыток, я могу потерять сознание. Но я могу использовать способность столько, сколько нужно. Я просто не могу делать это бесконечно. Он замолчал на мгновение, переводя дыхание, и продолжил, но голос его был чуть тише, будто он говорил о чём-то личном, что не хотел выставлять напоказ. — Там, где квартира Колетт, я не могу использовать способность. Я чувствую это как давление, которое сдавливает мою голову, и когда я пытаюсь использовать способность, я теряю сознание. Это похоже на то, как если бы я попытался задержать дыхание под водой, но вода не отпускает меня. Я просто не могу дышать. Ты постарался над этим, не так-ли? — Да. Когда ты впервые понял, что у тебя есть эта способность? — спросил Байрон. — Когда мне было шесть лет, — ответил Эдгар, и его голос стал ровным, почти безжизненным, будто он рассказывал о чём-то, что случилось с другим человеком. — Я видел, как котёнок упал в люк, и я не мог его спасти. Я стоял и смотрел на него, и в какой-то момент я просто... вернулся назад. На несколько секунд. Я видел, как он падает, и я снова стоял перед деревом, и котёнок был жив. Я не знал, что произошло, но я знал, что это я как-то это сделал. Потом я начал использовать это, когда чувствовал, что могу что-то изменить. — И ты использовал это в повседневной жизни? — спросил Байрон, и в его голосе появилось любопытство, которое он не пытался скрыть. — Например, чтобы избежать неприятностей или получить то, что хотел? — Я использовал это везде, — ответил Эдгар. — Мой отец был алкоголиком, и он часто пытался ударить меня. Я использовал способность, чтобы увернуться от его ударов. Чтобы избежать того, что могло бы убить меня. Я использовал это для заработка денег, для решения твоих тестов... Да здесь можно долго перечислять. — А что ты чувствовал, когда использовал способность? — спросил Байрон, и его голос стал мягче, почти сочувствующим, но Эдгар знал, что это была игра. — Сейчас, когда ты возвращаешься в исходную реальность, ты чувствуешь что-то? Усталость? Опустошение? — Я чувствую пустоту, — ответил Эдгар, и его голос звучал тихо, почти шёпотом. — Каждый раз, когда я возвращаюсь из черновика, я чувствую, как часть меня остаётся там. Я помню каждую смерть, каждую боль, каждую ошибку. И я чувствую это внутри себя, как груз, который я не могу сбросить. Это не исчезает. Это просто становится частью меня. — Расскажи мне о самом сложном решении, которое ты принял, используя способность, — сказал он, и его голос был ровным, но в нём чувствовалась та стальная нота, которая не оставляла сомнений в том, что он ждёт ответа. — О том решении, которое изменило твою жизнь. Эдгар поднял на него глаза, и в его взгляде появилось то выражение, которое трудно было прочитать. Он помолчал, собираясь с мыслями, и когда он заговорил, его голос звучал тихо, но в нём чувствовалась та тяжесть, которую невозможно было передать словами. — Я решил сдаться вам, — сказал он, и голос его дрогнул, будто он сам не до конца верил в то, что говорит. — Я мог бы использовать способность на заводе. Я мог бы переиграть эту ситуацию, найти другой выход, спасти себя. Но я не сделал этого. Потому что если бы я начал сопротивляться, вы бы убили моих друзей. И это было единственное решение, которое не оставляло выбора. Я сдался, потому что я хотел, чтобы они были живы. Он замолчал, и тишина в комнате стала плотной и вязкой, как бетонная плита, которая нависала над ним, не давая дышать. Байрон смотрел на него, и в его взгляде не было сочувствия, только холодное понимание того, что он держит в руках человека, который сдался добровольно, чтобы спасти других. — Ты сделал правильный выбор, — сказал Байрон, и его голос был ровным, почти безжизненным. — Если бы ты начал сопротивляться, мы бы убили твоих друзей. Ты знал это. И ты сделал единственное, что мог сделать. Это делает тебя умнее, чем я думал... Эдгар смотрел на него, чувствуя, как внутри него поднимается волна боли, которую он не мог сдержать. Он не знал, сколько ещё будет длиться этот допрос и сколько ещё ему придётся отвечать на вопросы, но внутри он знал, что это только начало. — У меня есть ещё один вопрос, — сказал Байрон, и голос его был ровным, как поверхность застывшей воды. — Что бы ты сделал, если бы мог вернуться назад и изменить то, что привело тебя сюда? Эдгар поднял на него глаза. Он открыл рот, чтобы ответить, но слова застряли в горле, и он просто смотрел на Байрона, чувствуя, как тишина заполняет собой пространство, и знал, что это только начало долгого пути, из которого нет возврата. Совсем. — Я бы не стал менять ничего, — сказал он наконец, и голос его звучал почти шепотом, но в нём чувствовалась твёрдость, которой не было раньше. — Потому что если бы я изменил это, мои друзья были бы мертвы. И это не то, чем я хотел бы жить. Байрон смотрел на него несколько секунд, потом кивнул и откинулся на спинку стула. — Это всё, — сказал он, и в его голосе было то удовлетворение, которое появляется у человека, который получил то, что хотел. — Мы продолжим завтра. А пока тебя отведут в камеру. Отдохни. Завтра у нас будет много работы. — Стой! — почти крикнул Эдгар. Байрон вопросительно на него посмотрел. — Откуда ты узнал про мою способность? — спросил Эдгар. Голос был сухим, без эмоций. — Как ты вообще вышел на меня? Байрон задумался на пару секунд, словно решал, стоит ли отвечать. Потом пожал плечами и откинулся на спинку стула. — Помнишь котёнка? Ты думал, что никто не видел, но я был рядом. Просто работал в том районе, проводил наблюдения. Увидел, как ты смотришь на падающего котёнка, а через секунду он уже у тебя в руках. Я тогда не понял, что произошло, но запомнил твоё лицо. Ты так удивлённо бормотал про то, что что-то произошло... Эдгар молчал, переваривая услышанное. — Потом ты появился в моей школе, — продолжил Байрон. — Я узнал тебя сразу. И начал наблюдать внимательнее. Ты слишком часто оказывался в нужном месте в нужное время. Слишком легко избегал проблем, которые должны были тебя задеть. И, конечно, твоя учёба. Ты никогда не готовился, но всё знал. Он сделал паузу, словно давая Эдгару время осознать, насколько долго за ним следили. — А окончательно всё подтвердил твой отец. Я допросил его, и он рассказал, что ты всегда знал, что произойдёт через секунду. Что ты всегда угадывал его намерения, всегда уклонялся от его ударов. Он не понимал, как у тебя это получается, но он был уверен, что это не случайность. И тогда я понял, что мои подозрения были верны. — Отец жив? Ты следил за мной всё это время? — спросил Эдгар, и в голосе его проскользнуло что-то похожее на усталую усмешку. — С шести лет? Это серьёзный подход. — Я просто делал свою работу, — ответил Байрон. — И, как видишь, она принесла результаты. И да, твой отец живой. Но думаю, что это ненадолго. Он поднялся, поправил воротник рубашки и направился к двери. — Отдыхай, — бросил он на ходу. — Завтра продолжим. Дверь закрылась. Эдгар остался один, слушая, как шаги Байрона стихают в коридоре.