Часть 12

Дождь в Пределе не шел — он здесь жил на постоянной основе, оформив бессрочную прописку в серых скалах и на наших мокрых загривках. Вода стекала по моей чешуе, и по ощущениям я больше всего напоминала забытый в морозилке огурец, который зачем-то нарядили в кожаный доспех и заставили подниматься по каменистой тропе. Физиология аргониан, без сомнения, имела массу преимуществ при плавании в тропических болотах Чернотопья, но местный климат превращал меня в ходячую ледышку со скоростью реакций сонной улитки. Кошмар шёл впереди, мерно цокая копытами по мокрому сланцу. Время от времени он останавливался, чтобы сорвать зубами пучок ядовитого папоротника или обглодать кусок ржавого капкана, оставленного неосторожными охотниками. Железо исчезало в его пасти с тихим, меланхоличным хрустом. — Ллерис, — я обернулась назад, стараясь не делать резких движений, чтобы холодная вода за шиворот не полилась новой струей. — Объясни мне, как уроженец соседней провинции. Почему здешние скалы выглядят так, словно их кто-то покусал? Данмер, уныло кутавшийся в промокший насквозь плащ, поднял голову. Его уши печально обвисли, а с кончика носа капала грязная вода. — Это Предел, Сайла. Здесь даже камни ненавидят прохожих. Мой дед говорил, что эти горы помнят времена, когда эльфы еще не умели писать стихи, а люди — строить заборы. Земля здесь пропитана старой магией и кровью. Много крови. В основном тех, кто решил срезать дорогу до Солитьюда. — Радужные перспективы, — пробормотала я. — Октавиус, ты там еще жив? Маг, сидевший позади меня на крупе Кошмара, издал невнятный хрип, который можно было трактовать как «да», так и как «пристрелите меня, чтобы я не мучился». Его пальцы судорожно вцепились в мою портупею, а лицо приобрело благородный оттенок сыра с плесенью. Мы как раз огибали очередной скальный выступ, когда туман, висевший над рекой Карт, внезапно пришел в движение. Он не рассеялся — он просто бесшумно раздался в стороны, как занавес в театре перед началом очень плохой пьесы. Они не выбежали с криками. Они просто материализовались среди камней. Десять человек, если, конечно, этих существ можно было назвать людьми. На них практически не было одежды — лишь грубо выделанные козьи шкуры, прикрывающие стратегические части тела, да вплетенные в волосы перья и сухие ветки можжевельника. Их кожа была расписана ритуальными узорами из болотной грязи и сока ядовитых ягод. Но больше всего меня впечатлили их головные уборы: предводитель носил на голове череп козы, из пустых глазниц которого торчали пучки сухой травы. — Стоять, чужаки, — произнес предводитель. Его голос напоминал шуршание сухих листьев, которые кто-то топчет тяжелым сапогом. — Вы вошли в пределы Друадах. Старые Боги требуют дани. Я остановила Кошмара и внимательно осмотрела оратора. — Слушай, вождь, — мягко начала я, стараясь говорить вежливо, как с клиентом, который перепутал адрес доставки. — На улице от силы два градуса тепла. Туман такой, что можно резать его ножом. Вы стоите босиком на мокром камне. Ваши колени уже приобрели нездоровый синеватый оттенок. Какая дань? Какие Старые Боги? Вам нужно срочно выпить горячего сбитня и растереть ноги барсучьим жиром, иначе ваша священная война закончится групповым визитом к целителю по поводу двустороннего воспаления легких. Дикарь в козьем черепе на мгновение опустил топор из кремня. Он медленно повернул голову к своему соратнику, у которого на плечах красовалось ожерелье из птичьих лапок. — Она... она предлагает нам жир? — спросил он в недоумении. — Это уловка чужаков, Гвин! — прошипел тот, что в лапках. — Они хотят усыпить нашу бдительность своими странными речами! Веди их к госпоже! Пусть она решит, чье сердце украсит алтарь! Прежде чем Октавиус успел выкрикнуть заклинание (которое, я уверена, всё равно свелось бы к созданию безобидной искры), нас окружили. Сопротивляться десяти вооруженным дикарям на узкой скользкой тропе было верхом глупости. Нас обезоружили с пугающей быстротой, причем Ллерис даже не пытался защищать свою лютню — он просто прижал её к груди, как единственного выжившего ребенка после наводнения. Лагерь Изгоев, куда нас привели через полчаса подъема по отвесным скалам, напоминал декорации к фильму ужасов, на которых сэкономили бюджет. Повсюду висели плетеные клетки из ивовых прутьев, наполненные костями грызунов, в воздухе стоял резкий запах мокрой птицы, гари и можжевелового дыма. В центре лагеря, на плоском каменном выступе, сидело существо, при виде которого моя внутренняя Ира Михеева тихо попросилась обратно в декретный отпуск. Ворожея. Она выглядела как гигантская, полуобщипанная ворона, которую по недоразумению скрестили с очень старой и злой женщиной. Вместо рук у неё были крылья с длинными, грязными когтями, которыми она ковыряла в зубах. Её лицо, покрытое глубокими морщинами и серым пухом, выражало крайнюю степень недовольства окружающим миром. — О-о-о! — заверещала ворожея, завидев нашу процессию. Голос её походил на скрежет несмазанных дверных петель. — Чужаки! Мясо для Старых Богов! Кости для гнезд! Но сперва... Гвин должен переродиться! Принесите Вересковое Сердце! На каменный алтарь, который стоял рядом с ней, уложили молодого парня. Он был бледен, мелко дрожал от холода и выглядел крайне несчастным. На его груди, прямо в районе сердца, красовался аккуратный, круглый разрез, обнажающий пустое пространство внутри грудной клетки. Магия Изгоев каким-то чудом удерживала его в живых без этой важной детали, но парень явно чувствовал себя не в своей тарелке. Один из помощников ворожеи, суетливый дикарь с перьями в ушах, бросился к кожаному мешку и начал судорожно в нем рыться. Наконец он с торжествующим видом извлек на свет... крупную, сморщенную желтую репу. — Вот, госпожа! — выдохнул он, протягивая овощ ворожее. — Самая лучшая! Из подвала того нордского фермера, которого мы сожгли на прошлой неделе! Парень на алтаре приподнялся на локтях, посмотрел на репу и его лицо исказилось от ужаса. — Репа?! — вскричал он. — Вы хотите засунуть мне в грудь репу?! — Тихо, Гвин! — прикрикнула ворожея, пытаясь расправить остатки крыльев. — Это священный плод земли! Он крепок! Он полон... соков природы! Он даст тебе силу камня! — Он даст мне вздутие живота и насмешки всех кланов от Маркарта до Солитьюда! — заорал несчастный кандидат в супервоины. — Я просил нормальное вересковое сердце! Ну, то самое, с листочками, от которого глаза светятся и мышцы растут! Почему у Хорхера из соседнего лагеря настоящее сердце, а у меня — корнеплод из нордского огорода?! — Вереск не уродился в этом году, дурень! — огрызнулась ворожея, ковыряя когтем бок репы. — Заморозки побили все кусты! Скажи спасибо, что не брюкву принесли! Я наблюдала за этой сценой с нарастающим чувством глубокого, профессионального недоумения. Моя прагматичная натура, воспитанная на строгих правилах сборки сантехнического оборудования и проверке герметичности швов, не выдержала подобного надругательства над здравым смыслом. — Извините, — громко сказала я, делая шаг вперед, несмотря на то, что один из охранников тут же ткнул меня в бок костяным копьем. — Я, конечно, дилетант в вашей традиционной медицине. Но вы серьезно собираетесь заменить жизненно важный орган, отвечающий за циркуляцию жидкостей в организме, на плотный крахмалистый овощ? Ворожея замерла. Её мутные птичьи глаза медленно сфокусировались на мне. — Что говорит эта зеленая вещь? — прошипела она. — Зеленая вещь говорит о базовой анатомии, — я решительно отпихнула копьё охранника в сторону. — Репа — это сложный углевод. Она состоит из клетчатки и воды. Она не сжимается. У неё нет клапанов. Как только вы зашьете её внутрь этого молодого человека, она начнет разлагаться. Через сорок восемь часов у него начнется такой некроз тканей, что никакие Старые Боги не помогут. Он просто превратится в ходячий компост! — Но ритуал... — пролепетал дикарь в козьем черепе. — Ритуал требует «плод земли»! Так написано на старых камнях! — Магическое замещение работает по принципу подобия! — вдруг подал голос Октавиус, неожиданно оживившись. Видимо, профессиональная гордость мага перевесила его страх перед смертью. — Вы не можете использовать репу! В ней нет магической проводимости! Нужен хотя бы кристалл души или... или сердце хоркера! Репа заблокирует все потоки маны в его теле! Он даже искру из пальца высечь не сможет! — Вот! — закричал Гвин с алтаря, тыча пальцем в Октавиуса. — Даже пленный маг понимает, что вы занимаетесь ерундой! Я не буду носить в себе репу! — Замолчите все! — заверещала ворожея, её перья встали дыбом, делая её похожей на взорвавшуюся подушку. — Старые Боги не любят оправданий! Если мы не проведем ритуал сегодня, луна зайдет, и мы потеряем покровительство скал! Засовывайте репу! — Подожди, госпожа, — Ллерис картинно выступил вперед, прижимая руку к сердцу. — Подумай об эстетике! Как я, великий бард, воспою этого воина? «И пошел Гвин в бой, и билось в груди его... Садовое Недоразумение»? Это же не баллада будет, а комедия для портовых кабаков! Норды умрут от смеха еще до того, как он замахнется топором! Это погубит твою репутацию! Ворожея на мгновение задумалась. Мнение барда, судя по всему, задело её за живое — даже у диких ведьм Предела было своеобразное тщеславие. — А что ты предлагаешь, ящерица? — спросила она, обращаясь ко мне с явной угрозой в голосе. — Если у тебя нет верескового сердца, твоя голова пойдет на его место! — Я предлагаю пересмотреть технические характеристики проекта, — спокойно ответила я. — Если у вас нет оригинальных запчастей, не нужно ставить контрафакт. Почему бы вам не использовать... ну, скажем, обкатанный речной камень? Он хотя бы не сгниет. И символизирует твердость скал. Это логично, долговечно и не требует постоянного ухода. — Камень? — Гвин задумался. — Хм... Камень в груди — это звучит сурово. «Гвин Железная Скала». Мне нравится. Это гораздо лучше, чем «Гвин Сладкий Корень». Ворожея посмотрела на репу, затем на Гвина, затем на меня. Её птичий мозг явно испытывал серьезную перегрузку от столкновения с бытовой логикой и основами гигиены. Пока на ритуальной площадке царило замешательство, за нашими спинами раздался странный, методичный звук. Хруст. Хруст. Хрясь. Я медленно обернулась. Кошмар, оставленный без присмотра у входа в лагерь, нашел главный тотем клана. Это было величественное сооружение из черепа шерстистого мамонта, украшенное перьями редких птиц, костями врагов и щедро политое ритуальным ядом из паслена и колокольчика смерти, который Изгои использовали для освящения своих святынь. Наш конь с абсолютным, буддийским спокойствием откусил половину мамонтовой челюсти. Его челюсти двигались с механической точностью, перемалывая древнюю кость в мелкую крошку. Перья и ритуальные ленты исчезали в его пасти, как спагетти. Дикари замерли. Охранники выронили свои копья. — Он... он ест Тотем Гнева... — прошептал Гвин, его глаза округлились так, что казалось, сейчас выпадут на алтарь. — На нем же был яд Старых Богов... Пять капель этого сока убивают тролля! Кошмар меланхолично облизнулся, шумно выдохнул струю пара, пахнущую пасленом и ржавым железом, и принялся жевать вторую половину черепа. На его морде читалось глубокое гастрономическое удовлетворение. Он даже не заметил, что только что совершил тройное богохульство и выпил смертельную дозу яда. — Это... это не конь, — прошептал предводитель в козьем черепе, медленно опускаясь на колени прямо в грязь. — Это Черный Вестник. Старые Боги прислали своего зверя, чтобы показать нам наше ничтожество... Он поглотил наш гнев и даже не поморщился! — Это знак! — закричал Гвин, соскакивая с алтаря и натягивая свою меховую рубаху прямо поверх разреза на груди. — Боги отвергли репу! Они прислали своего демона, чтобы сожрать наши святыни! Ворожея издала такой яростный, обиженный клекот, что из её крыльев вылетело облако перьев, но спорить со «знамением», которое в этот момент с хрустом дожевывало священный медный котел для варки зелий, она не решилась. Суеверие Изгоев оказалось сильнее их кровожадности. — Сайла, — очень тихо прошептал Октавиус, дергая меня за рукав. — Нам нужно уходить. Сейчас. Пока конь не доел лагерь и они не решили, что мы должны заплатить за ущерб. Мы медленно, стараясь не делать резких движений, начали пятиться к выходу из ущелья. Дикари Предела стояли на коленях, провожая нас благоговейными взглядами. Ллерис шел задом наперед, непрерывно кланяясь и бормоча что-то о «великом дне очищения». Кошмар, заметив, что мы уходим, нехотя оставил погнутый медный котел, издал громкую сытую отрыжку и неторопливо пошагал за нами, пожевывая на ходу обрывок ритуальной веревки. Когда мы наконец спустились к подножию холма и вышли на относительно ровную дорогу, ведущую к реке Карт, дождь прекратился. Туман начал редеть, открывая вид на далекие, покрытые соснами вершины гор Хаафингара. — Это... это было невероятно, — Октавиус прислонился к каменному указателю, тяжело дыша. — Сайла, ты просто поговорила с ворожеей о сертификатах и микрофлоре, и они... они сочли нашего коня божеством! — Здравый смысл — это очень страшное оружие в мире, где все привыкли полагаться на древние руны и сомнительные ритуалы, — устало произнесла я, потирая виски. — Нельзя заменить сердце репой. Это же элементарно. Почему никто из этих великих магов и воинов не додумался до такой простой мысли? — Потому что в Скайриме так не принято, — Ллерис уже вовсю царапал угольком по пергаменту, его глаза лихорадочно блестели. — Здесь принято сначала делать, а потом думать, если, конечно, голова еще осталась на плечах. О, эта баллада будет легендарной! «Песнь о репе, сломанном тотеме и великом аргонианском аудите»! — Только попробуй спеть её в моем присутствии, — пообещала я. — И я заставлю Кошмара съесть твою лютню. Вместе с чехлом. Мы продолжили путь. Но тяжелое, липкое чувство тревоги, оставшееся после ночного кошмара с Шеогоратом, не покидало меня. Мир вокруг становился всё более абсурдным, словно реальность постепенно размягчалась, как та самая репа под дождем. И я очень боялась, что в один прекрасный день мой собственный здравый смысл просто не выдержит напора этого фэнтезийного безумия. Впереди был Солитьюд. И я очень надеялась, что там, за высокими каменными стенами имперской столицы, законы физики и биологии всё еще имеют хоть какую-то силу. Нам предстояло выжить, не потерять остатки разума и, самое главное, не позволить нашему коню съесть городские ворота. Наша дорога продолжалась, и небо над Скайримом по-прежнему оставалось серым и непредсказуемым.