|10|

Прошло больше двух недель. Может, три. Может, четыре. Нари больше не считала. Она просто ждала. Ждала звонка. Уведомления. Шороха за окном. Хоть чего-то, что докажет: он жив. Но — тишина. Тишина стала самой громкой частью её жизни. И вдруг. Отец вызывает их. Нари, Ынво, ещё нескольких людей. Комната освещена слабо, но лицо отца — горит. Бешенство в глазах. Яростная челюсть, которая вот-вот сломает зубы. — Они украли первую. — Голос отца глухой, опасный. — Ту флешку. Нари моргнула. О чём он? — Вторую... — Он выдержал паузу. — Вторую они не должны найти. Она здесь. У нас. Он смотрит прямо на неё. На Ынво. — Её охраняем. Контракт с Вьетнамом висит на волоске. Если они доберутся до неё — всё кончено. Нари впервые слышит эти слова. — Какая вторая флешка?... С чем? Отец почти не реагирует. Он не объясняет — просто бросает: — Им нужна эта информация. Они хотят уничтожить нас. Уничтожить всё. — А значит, сюда они могут прийти. В любой момент. И тогда Нари чувствует, как холод пробегает по спине. Он. Минхо. Он и есть они. И если он придёт... то это уже не просто про любовь. Это — бой. — Сегодня же. Голос отца был твёрже стали. — Ынво, нужно укрепить систему. Проверить станцию камер у господина Чхве. Проследить, чтобы всё работало безупречно. Ни один метр — без наблюдения. Ни один шаг. Он даже не смотрел на Нари, но она чувствовала — каждое слово касается и её. И только спустя пару секунд взгляд отца резко перешёл на неё. Холодный. Властный. — А ты. — Ни шагу из дома. Ни. Шагу. Все окна закрыты. Двери — под замком. Не подходи даже к порогу. Нари выпрямилась. В груди — неприятно закололо. И не от страха. От обиды. От ощущения, что он закрывает её как вещь. Как секрет. Ынво молча кивнул. Он всегда слушал. Но когда оба взглянули друг на друга — было молчаливое понимание. Что-то происходит. Что-то, чего им не говорят. — Ясно? — Ясно, отец. — Ответили они почти в унисон. Они поклонились. Чётко. Синхронно. И вышли из кабинета, где воздух до сих пор был пропитан угрозой, которую никто не озвучил вслух. И только когда они уже шли по коридору, Нари тихо, почти шепотом, сказала: — Господин Чхве?.. Он ведь работает на отца уже лет двадцать, да? Ынво лишь посмотрел на неё краем глаза и кивнул. Но в этом кивке было что-то… сомнительное. Что-то, что заставило Нари почувствовать, как внутри всё сжимается. Возможно, им предстоит увидеть не только станцию камер. Возможно… что-то гораздо большее. Внутри машины было странно тихо. Ни Нари, ни Ынво не произносили ни слова, пока дорога, словно забытая временем, не вывела их к старому охранному посту. Будка, словно часть какого-то прошлого, стояла посреди бетонного кольца, а за ней — антенны, провода и экраны наблюдения. Дверь открылась со скрипом. — Господин Чхве? — Ынво заглянул внутрь, но не сделал ни шага. Нари, чуть отстав позади, чувствовала, как что-то не так. Что-то глухо, невидимо, но тянет за кожу. И тут он появился. Сам господин Чхве. В мятой рубашке, с чуть взъерошенными волосами и выражением лица, которое можно было бы принять за усталость… если бы не глаза. Глаза у него бегали. Прыжок влево. Резкий взгляд вправо. Он вытер лоб рукой — а она дрожала. — Г-господа, вы чего так рано…? Всё… всё работает. Вся система на месте. Камеры, антенны, всё… всё функционирует… — он говорил быстро, как будто оправдывался. Слишком быстро. — Вы в порядке? — спросила Нари, не сводя с него взгляда. — Вы выглядите… — Устал, — перебил он, махнув рукой. — Просто ночь тяжёлая была. Старость… да и техника иногда пугает. Они переглянулись. Ынво молча зашёл в будку. Проверил экраны. Схемы. Кнопки. Питание. Всё работало. И всё же… в воздухе висело что-то несказанное. Господин Чхве даже не смотрел в глаза, когда они прощались. Уже выходя, Нари ещё раз оглянулась. Он стоял у двери, и пальцы его всё ещё подрагивали. Он смотрел на них так, будто видел в последний раз. — Просто нервы, — пробормотал Ынво, когда они ехали обратно. — У старика бывает. Но внутри, между сердцем и горлом, что-то царапало. Слишком тихо. Слишком нервно. Словно кто-то уже пробрался в сеть. Или в голову. Машина катится по шоссе медленно, будто не спеша возвращать их обратно в реальность. Внутри — тишина. Плотная, вязкая, словно её можно потрогать пальцами. Нари смотрит в окно, подбородок на ладони. Свет фонарей мягко скользит по её щеке, отражается в стёклах и в кольце. Тонкое серебро, простое, без узора. Но оно значило всё. — Откуда кольцо? Голос Ынво разрывает тишину. Нари не моргнула. — Купила. Давным-давно. Тон ровный. Слишком. Он смотрит на неё. Внимательно. Глаза щурятся чуть-чуть — почти незаметно, но она чувствует. Он не верит. Он хочет спросить ещё, но не спрашивает. Машина поворачивает. Дом впереди. Парковка. Тишина. — Я пойду к отцу, — говорит он. — Угу. И всё. Он исчезает за дверью, а она поднимается по лестнице, как во сне. Коридор. Дверь. Комната. Он, может, просто занят. Может, у него дела. А может… Нари падает лицом в подушку. Майка чужая — белая, чуть велика. Шорты — домашние, мягкие, с серым принтом. На щиколотке цепочка. Волосы растрёпаны, лицо уткнуто в ткань. А сердце будто всё ещё на холме. Там, где он сказал, что вернётся. Но не сказал — когда. Стук в дверь. — Ужинать, — голос мамы, сдержанно заботливый. — Я не хочу. Тишина за дверью. Мама не настаивает. Нари разворачивается на спину. Глаза — красные, хоть слёз уже нет. Пальцы медленно скользят к кольцу. Касаются. Зажимают. И срывается только одно: — Где ты… Как ты там, с кем ты там?.. Ночь была слишком тёмной. Даже город позади казался забытым — без звуков, без света. Только фонари на пустой трассе иногда вспыхивали, будто напоминали: ты ещё существуешь. Нари ехала молча. В машине — тишина. Руки на руле. Глаза — в дороге. Она не сказала никому. Не оставила записки. Не подумала, что будет потом. Она просто поехала. К тому месту. К тому холму. Где он однажды поцеловал её в лоб и сказал: "Ты слишком светлая, чтобы жить в тени." Нари припарковалась у обочины и пошла пешком. Трава щекотала щиколотки. Ветер поднимал волосы. Холм был таким же. Тот же изгиб земли. Тот же край, откуда можно было увидеть всё. Или — ничего. Она села. Колени прижаты к груди. Подбородок на них. Пальцы на цепочке у щиколотки. А в груди — пустота. Но не безжизненная. Та, в которой живёт только он. — "Только не плачь, ладно?" — "Ты крепче, чем кажешься." — "Ты слишком умная, чтобы доверять таким, как я." — "Но всё равно доверила." И она действительно доверила. И теперь сидит здесь, словно его обещание было привязано к этому месту. Словно, если очень долго смотреть в небо — можно его достать. Она смотрит. И шепчет. Сначала — молча. Потом — чуть слышно. Потом — вслух: — Ты где-то там. Ты смотришь в это же небо. Ты здесь. Ты жив. Я знаю. Ветер срывает слёзы с её ресниц, как будто не даёт им упасть. — "Я вернусь." — "Обещаю." — "Смотри в небо, когда страшно. Я буду рядом." Смешно. Глупо. Детская вера. Но она сидит здесь — взрослая, разбитая, сильная — и верит. Потому что если не верить, то остаётся только тишина. А в ней — слишком громко звучит одиночество. Нари вытаскивает кольцо с пальца. Кладёт его в ладонь. Сжимает. — Я не прощаюсь. — говорит она. — Я просто жду, — Просто жду. — Минхо... Тишина ей не отвечает. Но звёзды вспыхивают чуть ярче. Словно тоже помнят его. Дом спал, когда она вернулась. Фонари во дворе едва горели, скрип калитки казался слишком громким. Но никто не вышел. Никто не заметил. Или — заметили, но сделали вид, что нет. Нари не пряталась. Сняла обувь у порога. Поднялась наверх. Открыла шкаф. Переоделась. Белая футболка, тёплые штаны, волосы собраны в пучок. Как будто обычное утро. Только не для неё. На кухне — тишина. Свет ещё не включён. Она подходит, включает кофемашину. Гул, капли, пар. Тепло в ладонях — первое за сутки. Садится к столу. Медленно. Спокойно. Смотрит в окно. Там уже светлеет. И только мысли оттуда — ещё ночь. — "Ты не принадлежишь клетке." — "Если что-то случится, ты уйдёшь, правда?" — "Ты умеешь быть свободной." Она слушает эхо этих слов и пьёт кофе. Горький. Без сахара. Как тогда, у него. И вдруг — шаги. Мягкие. Женские. Мама. Та заходит на кухню молча, только на секунду останавливается — видит дочь — и идёт дальше. Открывает шкаф. Достаёт чашку. Наливает себе воды. Прежде чем уйти, склоняется к Нари, целует её в макушку. Ни слова. Ни вопроса. Только прикосновение. Нари закрывает глаза. На секунду — это почти утешение. Следом — ещё шаги. Более тяжёлые. Отец. Он бросает на неё взгляд, короткий, проверяющий. Открывает холодильник. Достаёт бутылку воды. Пьёт прямо из горлышка. И тоже — ни слова. Нари смотрит на него. Он чувствует это. Они встречаются глазами. Только на миг. Он будто хочет что-то сказать — но не говорит. И выходит, как пришёл. Она не шевелится. — "Если придёт день, и я исчезну — не ищи. Просто помни." Наконец появляется Ынво. Взъерошенный, хмурый. Он зевает, тянется, и только потом замечает её. — Не спала? — А ты? — Справедливо. Он наливает себе кофе и садится напротив. Молча. — Где ты была? — спрашивает он не сразу. Голос — не обвиняющий. Просто тихий. Она смотрит ему в глаза. И отвечает честно: — Смотрела в небо. Ынво ничего не говорит. Просто кивает. И отпивает из кружки. Так начинается их утро. Как будто всё нормально. Как будто ничего не рухнуло. А она всё ещё держит кольцо в кармане. Как якорь. Как память. Как обещание, в которое верит одна. День был тихим. Слишком. Нари почти не выходила из комнаты. Кофе — без вкуса. Еда — без запаха. Время — без смысла. Иногда казалось, что тишина сама обнимает её, чтобы утешить. Но на самом деле — душила. К вечеру она поднялась в комнату. Майка, шорты, волосы свободно рассыпались по плечам. Никакой защиты. Никакого оружия. Только она — такая, какая есть. Она уже закрывала дверь — и тогда это началось. Грохот. Крики. Треск стекла, сигнализация, резкий визг — и гул тяжёлых шагов. Они пришли. Нари не успела закричать. Чьи-то руки схватили её, повалили на пол — грубо, жёстко. Слёзы не текли — дыхание перехватило. Они её тащили. Вниз. По ступеням. Каждый шаг — как удар. И вот — гостиная. Свет мигает. Воздух — как дым. Отец. Мать. Ынво. Они стоят, зажаты, окружены, как в ловушке. И тут они видят её. Нари. В чужих руках. В пыли. На коленях. На лице отца — удар. Он не говорит ни слова. Просто… замирает. Ынво делает шаг вперёд — его удерживают. Он вырывается — но как только глаза встречаются с её глазами — всё. Он останавливается. Оба — молчат. В этот момент к ней подходит кто-то. Один из них. В маске. Но шаг — не как у остальных. Плавный. Точный. Он наклоняется. Поднимает её с пола — аккуратно. Не как захватчик. Как будто берёт что-то своё. Одна рука — на талии. Вторая — поднимается к её виску. Пистолет. Нари замирает. Но сердце… сердце уже всё знает. И тогда — голос. Тот самый. Тихий. Шепчущий. Только ей. — Тише, маленькая. Я здесь. Нари не может поверить. Она поворачивает голову, губы дрожат. — Минхо?.. Пауза. И потом — горячее дыхание у уха. — Тсс. Я ведь обещал, правда? Он чуть сжимает её ближе. Спокойно. Как будто всё это — не война. А встреча. — Всё будет хорошо, принцесса. Я же рядом. И никому в этой комнате больше не нужно объяснений. Он не просто пришёл. Он вернулся за ней. Он держал её уверенно. Спокойно. Пистолет — у виска, но не дрожит. Не угрожает. Скорее… напоминает. Минхо поднимает взгляд. Смотрит на всех в комнате так, будто это — его гости, а он просто вышел поприветствовать. — Никому не двигаться, — спокойно. Без крика. Без угроз. Почти вежливо. Один из людей в масках блокирует выход. Другой — берёт Ынво на прицел. Третий — уже возле матери. Она замирает, но не отступает. Минхо отпускает Нари, ставит её чуть позади себя, как будто это безопасное место. — Где вторая флешка? Отец молчит. Молчание — как бетон. — Я не повторяю. — Голос Минхо всё ещё мягкий. Но только для неё. — Мы её не отдадим. — Говорит отец твёрдо. — Ты зря пришёл. Минхо кивает. Как будто это и ожидал. — Хорошо. Он щёлкает пальцами. Один из его людей резко хватает мать Нари, прижимая её к себе. Пистолет — у горла. — Теперь слушаем правила, — говорит Минхо, обращаясь к отцу и Ынво. — У вас выбор. Один. Либо флешка — и вы все целы. Либо её… — он указывает подбородком на мать. — Или её. Тишина. Словно время замерло. — Минхо, — Нари смотрит на него, не веря. — Ты же… Он не отвечает. Только смотрит на неё. Глаза — чуть мягче. Только для неё. Отец сжимает кулаки. — Ты животное. — Нет, — отвечает Минхо. — Я тот, кто пришёл за правдой. Он делает шаг ближе. — Вы столько лет прятались за именем, контрактами, деньгами. А теперь? Всё, что у вас есть — это выбор. Кого вы любите больше? Ынво напряжён, как струна. Готов сорваться. Нари стоит между ними. В её глазах — пепел. Она не кричит. Просто смотрит. И ждёт, кого предадут. Он чуть отходит в сторону, не отпуская её. Нари чувствует: тело у него напряжено. Каждое движение — выверено, как у охотника. А она — не добыча. Она — что-то другое. Что-то важное. Отец всё ещё молчит. Ынво — яростный. Его удерживают двое, но он всё равно пытается вырваться. — Ублюдок, отпусти её! — рычит он. Минхо не отвечает. Он просто смотрит. Молчание давит, как потолок перед обвалом. И вдруг — выстрел. Минхо резко дёргает Нари к себе, заслоняя её телом. Стекло разбивается в дребезги, осколки летят во все стороны. Все замирают. Она ощущает его тепло. Грудь. Плечи. Руки — крепкие, как броня. А потом — шёпот. Только для неё. — Всё хорошо. Я здесь. Не бойся, маленькая. Голос у него — спокойный, почти добрый. Словно он держит не на мушке, а на руках. — Что ты делаешь?! — взрывается Ынво. — Ты псих! Минхо не отводит взгляда от отца. Но тот, наконец, говорит. — Ты всё равно опоздал. Флешка уехала. Полчаса назад. В другую страну. И тогда — на долю секунды — в глазах Минхо что-то меняется. Холод. Но не ярость. Скорее… расчёт. — Ты сдал свою дочь, — говорит он, не повышая голос. — А потом спрятал правду. Он смотрит на Нари. — Видишь? И добавляет, всё так же спокойно, но с тенью боли: — Они всегда выбирают себя. В комнате — тишина, настолько глухая, что кажется, будто стены не дышат. Минхо держит её легко. А она — сжимает его рукав. Молча. Не потому что боится. Потому что знает: всё сейчас зависит от него. Он вздыхает. — Ладно. Голос ровный, без эмоций. — Поиграем в простую игру. Все смотрят на него. Ынво в напряжении. Руки сжаты, лицо пылает злостью и непониманием. — Выбирай. — Что? — Я дам тебе выбор, Ынво. Минхо делает шаг ближе. — Или она. Он смотрит на Нари. — Или твоя мать. В груди будто замирает воздух. Нари едва дышит. — Что за бред?! — выкрикивает Ынво. — Не бред. — Минхо всё так же спокоен. — Ты не можешь спасти обоих. Только одного. — Либо она идёт со мной. Либо… её больше не будет. Напряжение — как в камере пыток. Никто не двигается. Никто не шепчет. Только шум дыхания. И время, стекающее, как капли с лезвия. И вдруг — голос. Тихий. Холодный. Ровный, как никогда. — Хана. Отец. Он стоит прямо. Он смотрит на Минхо. — Забирай её. Только Хану не трогайте. Тишина. Удар в грудь. Предательство, чёткое, оформленное. Без эмоций. Минхо поворачивает голову. Смотрит на Нари. Медленно наклоняется и шепчет: — Я же говорил, принцесса. Они не выбирают тебя. Минхо отступает на шаг, только кивнув одному из своих людей. Мать Нари почти падает на колени, и Ынво успевает подхватить её. А Нари… Нари уводят. Тихо. Рука на талии. Она не сопротивляется. И только в дверях — голос отца. Глухой. Почти безжизненный: — Я найду тебя. И ты знаешь, почему я это сделал. Она не оборачивается. Но слышит. Слышит каждое слово. --- На улице прохладно. Воздух сырой, как после бури. Машина стоит у самого выхода. Чёрная, длинная, зеркальная, будто отражает чужие судьбы. Они садятся. Внутри — только она, он, и водитель. Тишина. Закрываются двери. Мир исчезает за стеклом. И вот — Минхо тянется к лицу. Снимает маску. Первые секунды — только его глаза. Затем — лицо. Улыбка. Настоящая. Тёплая. Живая. Словно всё, что было — сцена. И только сейчас начинается реальность. — Ну привет, зайка, — хрипло, почти смеясь. Нари не шевелится. — Ты не представляешь, как сложно было держать серьёзное лицо при этих клоунах, — фыркает он, откидываясь на спинку. Он смотрит на неё, и в глазах — не война. Не злость. А... дом. — Дыши. Он тянется, обнимает. Сильно. До хруста. До того, как сердце начинает биться ровно. — Я обещал, что вернусь. Вот и вернулся. Все в сборе: ты, я и... твой гнев. Он улыбается опять. Слишком тепло, как для человека, который только что поставил весь её мир на колени. — Но теперь ты — со мной. До самого конца. Слышишь, маленькая? Машина несётся по ночному шоссе. Они молчат. Только свет от встречных фар скользит по лицам, как отражение чего-то далёкого. И вдруг — она тянется. К нему. Впивается руками в его рубашку. Голову прячет в его плече. Минхо замирает. На секунду. А потом — прижимает крепче. Обеими руками. — Эй, — шепчет он, — всё хорошо. Я здесь. Я с тобой. Она не отвечает. Только плачет. Тихо, будто не хочет, чтобы кто-то слышал. Но всё внутри рвётся наружу. Слёзы текут по щеке, смачивают его рубашку. Он чувствует каждую. И не спрашивает сразу. Просто держит. Как будто может остановить бурю внутри её — только собой. — Почему ты... — голос у него мягкий, почти детский, — Почему ты каждый раз плачешь, когда мы встречаемся, а? Я что, настолько ужасен? Он бережно приподнимает её лицо обеими руками. Глаза её — красные. Но в них — он. Он улыбается. Тепло. Усталое. И немного шутливо. И целует. Прямо в нос. — Маленькая, ну нельзя же так. Мне же сердце болит. — Ты сильная. Но даже у сильных есть такие дни. Особенно, если я рядом. Я — сам по себе катастрофа. Она всхлипывает. И вдруг — Бьёт его кулаком в грудь. Не сильно. Но от души. — Ты... ты идиот, дурак... — шепчет она, почти не дыша. — Да, — кивает он, — Но я твой идиот. Он снова прижимает её. Тепло. Уверенно. Будто ничего больше в этом мире не существует. — Всё. Больше не плачь. Иначе я снова сорвусь… и поцелую не в нос. А вот куда-нибудь ещё. И будет уже не до слёз, а до греха. Она всхлипывает… и хрипло смеётся. И вдруг становится ясно — она не из-за боли. Не только. Из-за него. Потому что он вернулся.