Глава 10: «Жажда свободы»

Иногда любовь убивает точно также, как ненависть. Если слишком сильно любит, можно потерять себя в чужом горе.

***

      31 июля 2017 год       — Тетя Мэрико, ну поиграйте ещё раз! Пожалуйста! — Изуми сложила ладошки и посмотрела на меня таким взглядом, от которого сердце просто таяло. Против этих «щенячьих глазок» у меня никогда не было иммунитета.       Я невольно улыбнулась, поудобнее перехватывая гриф гитары.       — Ну хорошо, уговорила. Всего одна песня, — сдалась я.       Я снова коснулась струн, извлекая мягкий, вибрирующий звук. Изуми тут же замерла, затаив дыхание. Её рот приоткрылся от искреннего детского восторга, а маленькие глазки засияли так ярко, будто в них отразились все звезды ночного Токио.       — Какую еще хочешь мелодию, принцесса? — спросила я, любуясь её радостью.       — Пожалуйста, сыграй песню из «Унесенных призраками»! — звонко воскликнула она, едва не подпрыгивая на месте.       Я тихо рассмеялась, качнув головой.       — Опять? Я же только что её играла, егоза.       В ответ Изуми комично надула губки, став похожей на обиженного маленького утёнка. Видя эту картину, сдержать улыбку было просто невозможно.       — Ну хорошо, хорошо, сдаюсь, — ласково сказала я.       Я глубоко вдохнула, настраиваясь на нужный лад, и мои пальцы уверенно заскользили по ладам. Я привычно перебрала струны, и по комнате поплыла светлая, чуть грустная мелодия «Itsumo Nando Demo». Изуми, светясь от воодушевления, с невероятным для её хрупкого тела упорством потянулась к своим костылям, стоявшим у кровати.       С тихим металлическим лязгом она оперлась на них и медленно, стараясь держать равновесие, вышла на середину комнаты. Это было её маленькое выступление, её личная сцена в стенах этого казенного здания.       — Yondeiru mune no dokoka oku de... — запела она.       Её тонкий, чистый голосок заполнил пространство, заставляя забыть о серых стенах приюта. Я продолжала играть, подстраиваясь под её ритм, и не могла сдержать нежной улыбки. Мои пальцы уверенно скользили по грифу, создавая мягкий аккомпанемент для моей маленькой принцессы. Мы пели вместе — мой низкий голос переплетался с её ангельским пением, и на мгновение показалось, что мы находимся не в детском доме, а в каком-то сказочном лесу, где нет ни боли, ни одиночества.       Изуми закрыла глаза, полностью отдавшись музыке, её лицо светилось таким неподдельным счастьем, что у меня перехватило дыхание. Но сказка закончилась слишком быстро. Резкий, сухой стук в дверь разрушил магию момента.       — Госпожа Мори, — в дверном проеме появилась няня в строгом сером халате. Её голос звучал буднично и холодно. — Прошу прощения, но время вашего посещения подошло к концу. Скоро ужин, детям пора готовиться ко сну.       Изуми мгновенно замолкла, её плечи поникли, а сияние в глазах потухло, сменившись привычной грустью. Она крепче сжала рукоятки костылей, виновато глядя на меня.       — Ох, уже?.. — выдохнула я, чувствуя, как внутри всё сжимается от несправедливости этого момента.       Я медленно убрала руку со струн, давая последнему аккорду затихнуть в тишине.       — Подождите, — мягко остановила я няню, не давая ей увести Изуми. — У меня есть ещё кое-что для тебя, принцесса.       Я полезла в сумку и достала небольшую коробочку, перевязанную атласной лентой. Глаза Изуми снова вспыхнули любопытством. Она осторожно приняла подарок своими маленькими пальчиками и потянула за край ленты. Внутри оказалась крошечная деревянная шкатулка с ручной резьбой. Стоило Изуми повернуть маленькую ручку, как по комнате поплыла та самая мелодия из «Унесенных призраками» — только теперь в нежном, звенящем исполнении механических нот.       — Чтобы ты могла слушать её, когда меня нет рядом, — я поцеловала девочку в лоб, чувствуя, как внутри всё переворачивается от мысли, что мне снова приходится оставлять её здесь. — Обещаю, скоро всё изменится.       Изуми прижала шкатулку к груди, как самое дорогое сокровище в мире, и тихо прошептала: «Спасибо, тётя Мэрико».       Когда дверь комнаты закрылась, и няня увела Изуми в столовую, моя улыбка мгновенно растаяла. Лицо стало холодным и решительным. Я положила гитаре у стены и быстрым шагом направилась по длинному, пахнущему хлоркой коридору в сторону административного крыла. Мои каблуки гулко чеканили шаг по линолеуму, отражая моё внутреннее состояние.       Я без стука толкнула тяжелую дверь с табличкой «Директор».       Пожилой мужчина в очках поднял голову от кипы бумаг, явно недовольный таким вторжением.       — Госпожа Мори? Время посещений уже вышло, я полагаю...       — К чёрту время посещений, господин директор, — я оперлась руками о его массивный стол, глядя ему прямо в глаза. В этот момент во мне было больше от той Мэрико, которую знали на улицах Сибуи, чем от доброй тёти с гитарой. — Я пришла за ответом. Прошло уже три месяца. Все документы поданы, проверки пройдены. Когда мне наконец позволят забрать Изуми домой?       Директор тяжело вздохнул и снял очки, потирая переносицу.       — Поймите, госпожа Мори, процесс удочерения или даже опеки над ребенком с инвалидностью — дело крайне деликатное. Органы опеки всё ещё смущает ваше... окружение.       Я прищурилась, и в моём голосе, тихом и вкрадчивом, зазвучал холодный металл. Я медленно наклонилась над столом, сокращая дистанцию так, чтобы директор мог видеть каждое опасное мерцание в моих глазах.       — Директор Ёсида... вы что, страх потеряли? — прошептала я.       Лицо мужчины мгновенно стало бледным, как бумага, а капелька пота медленно скатилась по его виску. Он попытался отодвинуться вместе с креслом, но застыл, словно парализованный моим взглядом.       — Вы забыли, кто перед вами? — продолжала я, и мой шёпот резал тишину кабинета сильнее любого крика. — Забыли, благодаря кому эту контору до сих пор не прикрыли проверки? Забыли, чьими усилиями на счета этого приюта поступают суммы, о которых другие детские дома и мечтать не смеют? Дети здесь сыты, одеты и живут в тепле только потому, что я этого хочу.       — П-поймите, госпожа Мори... я просто... — начал он мямлить, судорожно поправляя очки дрожащими руками. — Закон... формальности...       — Меня это не волнует, — отрезала я, выпрямляясь и глядя на него сверху вниз. — Ваша работа — давать детям дом. Моя работа — следить, чтобы этот дом был лучшим. Но Изуми здесь задерживаться не должна. Она — исключение из всех ваших правил. Не забывайте, Ёсида-сан: я могу заменить вас другим директором за один вечер. Человеком, который будет более... понимающим. И менее склонным к «формальностям», когда дело касается моих просьб.       Я постучала тонкими пальцами по лакированной поверхности стола, выбивая ритм, похожий на тиканье часового механизма.       — Даю вам три дня. Через три дня все бумаги должны лежать у меня на столе. Без пометок, без «но» и без лишних вопросов от опеки. Вы меня услышали?       Директор сглотнул, его кадык судорожно дернулся. Он быстро и мелко закивал, не смея поднять на меня глаз.       — Д-да... три дня. Я всё улажу, госпожа Мори. Лично проконтролирую...       — Вот и славно, — я холодно улыбнулась, поправляя воротник куртки. — Не разочаровывайте меня. Второго шанса у этой должности не будет.       Я развернулась на каблуках и вышла из кабинета, с грохотом закрыв за собой дверь. В коридоре я глубоко вдохнула, пытаясь унять ярость, кипевшую внутри. Осталось совсем немного. Скоро Изуми забудет это место.       Тяжелые двери детского дома со стоном закрылись за моей спиной. Вечерний воздух Токио, пропитанный выхлопными газами и неоном, показался мне самым чистым кислородом в мире. Я сделала глубокий вдох, пытаясь стряхнуть с себя остатки ярости после разговора с директором.       Что-то заставило меня обернуться. На втором этаже, в одном из освещенных желтоватым светом окон, я увидела знакомый маленький силуэт. Изуми прижалась лицом к стеклу, отчаянно махая мне рукой. Она что-то кричала, и хотя через толстое стекло слов было не разобрать, я видела, как сияют её глаза. В одной руке она сжимала мою музыкальную шкатулку.       Весь холод, который я только что демонстрировала в кабинете Ёсиды, мгновенно растаял. Я подняла руку и помахала ей в ответ, широко и искренне улыбаясь.       — Еще немного, принцесса. Потерпи еще чуть-чуть, — прошептала я одними губами.       — Какая трогательная картина. Я сейчас расплачусь от избытка чувств.       Я вздрогнула и повернула голову. У обочины, прислонившись к блестящему черному капоту автомобиля, стоял Санзу. Его розовые волосы небрежно рассыпались по плечам, а на губах играла его вечная, едва заметная и немного безумная ухмылка. Он лениво наблюдал за сценой у окна, поигрывая ключами от машины.       Я молча подошла к нему и села на пассажирское место. Санзу захлопнул дверь и запрыгнул за руль, но заводить мотор не спешил. Он повернулся ко мне, облокотившись на руль, и прищурился.       — Слушай, Мэрико, — протянул он, насмешливо выгибая бровь. — Ты серьезно решила в это ввязаться? Сопли, подгузники, костыли... Ты выглядишь в этой роли довольно странно для той, кто еще вчера выбивала дурь из парней из вражеской группировки.       — Заткнись, Харучиё, — беззлобно отозвалась я, откидываясь на подголовник и закрывая глаза. — Тебе не понять.       Санзу хмыкнул, и в салоне щелкнула зажигалка.       — Ну-ну. Мне-то всё равно. Но вот скажи мне... — он сделал паузу, и его голос стал чуть серьезнее, хотя издевательский тон никуда не делся. — Манджиро-то в курсе, что ты собираешься заводить ребёнка? Он знает, что его любимая скоро будет менять колыбельные на собрания банды?       Я открыла один глаз и посмотрела на него. Вопрос попал в точку. Майки был непредсказуем, и я до сих пор не знала, как он отреагирует на то, что в моей жизни появится кто-то важнее него и Тосвы.       — Он узнает тогда, когда я сочту нужным, — отрезала я. — А теперь поехали. У нас полно дел.       Санзу громко расхохотался, резко переключая передачу.       — Как скажешь, мамочка. Посмотрим, как долго ты сможешь скрывать это от нашего «короля».       Машина с визгом шин рванула с места, унося нас прочь от детского дома в шумные огни ночного города.       Я познакомилась с Изуми давно. Это началось как обычная благотворительность — способ хоть немного откупиться от той грязи, в которой я тонула каждый день. Но при первой же встрече между нами возникла связь, которую невозможно объяснить словами. Глядя в её чистые глаза, я чувствовала, будто это я её родила. И мне до боли, до физической судороги в сердце хотелось забрать её из этого холодного места.       Изуми давала мне ту любовь, которую я не чувствовала уже двенадцать лет.       С того самого дня, когда не стало Дракена, всё изменилось. Мир рухнул, похоронив под обломками ту Мэрико, которая умела мечтать. Я бросила всё, к чему стремилась, и добровольно стала «куклой» Майки. Я хотела быть рядом, хотела доказать, что не брошу его, как остальные... но для него я давно превратилась в предмет интерьера. Обычная мебель, которую можно использовать, когда хочется секса, и забыть на несколько месяцев, уходя в очередное беспросветное забытье.       Я стала той, кого боялась больше всего: жестокой, холодной, разучившейся жалеть. Я думала, что окончательно превратилась в монстра, пока не появилась Изуми. Она стала моим единственным шансом остаться человеком.       Я безумно хочу её забрать. Хочу стать ей матерью, ведь я прекрасно понимаю: Манджиро детей не хочет. Каждый раз, когда я пыталась заговорить о семье, он впадал в ярость. Он кричал, угрожал, сметал всё со стола и уходил, пропадая на недели. Между нами не было предложения, не было колец — мы просто коллеги, которые иногда спят вместе и обсуждают работу.       Больше не было той пары, о которой когда-то с восхищением говорила Эмма.       — Он так смотрит на тебя, что я даже завидую... — её голос эхом отозвался в моей голове.       Смотрел? Я уже и забыла, каково это — когда на тебя смотрят влюбленно. Двенадцать лет страданий. Двенадцать лет я терплю это ради Майки... а теперь — ради Изуми.       Мои родители давно живут в Америке. Семь лет назад бабушке и дедушке по маминой линии стало совсем плохо, и мама уговорила отца переехать. У них там был бизнес, так что проблем не возникло. Они умоляли меня поехать с ними, но я наотрез отказалась. Я знала: Майки сойдет с ума, если я исчезну, он просто не отпустит меня живой.       И вот уже семь лет они живут там, за океаном, даже не подозревая, кем стала их дочь. Для них я — успешная женщина в Токио, а на деле — монстр, чьи руки по локоть в крови и чье сердце принадлежит человеку, который разучился чувствовать.       — Эй, Мэрико, ты там не уснула? — голос Санзу вырвал меня из воспоминаний. — Приехали. Нас заждались.       Я открыла глаза и увидела штаб-квартиру. Огромное здание, холодное и бездушное, как и его хозяин. Я поправила куртку, скрывая дрожь в пальцах.       — Пошли, Санзу. Посмотрим, какое сегодня настроение у нашего короля.       Мы вошли в главный зал штаб-квартиры, и я поморщилась от резкого контраста. После тихих, пропахших хлоркой коридоров приюта, здесь царил вызывающий, почти тошнотворный блеск богатства. Тяжелые люстры отбрасывали блики на мраморный пол, повсюду звенели бокалы с дорогим шампанским, а воздух был пропитан запахом элитного табака и парфюма.       В штабе был праздник. Очередная победа, очередной захваченный район, очередная порция власти.       — О, а вот и наша ледяная королева! — воскликнул кто-то из верхушки, кажется, один из братьев Хайтани. — Мэрико, ты пропустила самый сок! Мы только что обсуждали, как расширим влияние до конца года.       Я лишь холодно кивнула, проходя мимо. Санзу тут же влился в толпу, его безумный смех мгновенно смешался с общим гулом. Я же чувствовала себя здесь призраком.       В центре зала, на массивном диване, сидел Манджиро. Он выглядел как всегда: безупречно одетый, с пустым, отсутствующим взглядом темных глаз. Вокруг него крутились люди, предлагали отчеты, клялись в верности, строили грандиозные планы на «наше общее будущее». Они говорили о миллионах йен, о политическом влиянии, о том, каким станет Токио через десять лет.       Я остановилась в паре метров, глядя на него. Майки поднял на меня глаза. На секунду в них что-то мелькнуло — привычный собственнический жест, — но он тут же погас. Он не спросил, где я была.       — Присаживайся, Мэрико, — безэмоционально произнес он, похлопав по месту рядом с собой. — Мы празднуем. Наше будущее официально принадлежит нам.       — Наше будущее, — эхом отозвалось в моей голове.       Я села рядом, чувствуя холод, исходящий от него. Вокруг гремели тосты. «За Тосву!», «За непобедимого Майки!», «За вечное процветание!». Все обсуждали экспансию, новые рынки, новые смерти. Они были полны жизни в своем безумии, а я чувствовала, как внутри меня разрастается огромная, черная дыра.       Их «будущее» — это горы трупов и реки денег. Моё будущее — это маленькая девочка, которая сейчас, скорее всего, заводит музыкальную шкатулку в своей пустой кроватке.       Я смотрела на Манджиро, на его профиль, который когда-то любила до безумия. Двенадцать лет. Двенадцать лет я была частью этой машины. И сейчас, среди этого веселья и триумфа, я ощущала себя самой одинокой женщиной в мире. Я была для него просто тенью, атрибутом его власти, «мебелью», как я сама себя назвала.       — Ты какая-то тихая сегодня, — бросил Майки, не поворачивая головы. — Не рада успеху?       — Очень рада, Манджиро, — солгала я, и мой голос прозвучал удивительно ровно. — Просто устала.       Я смотрела, как Санзу о чем-то весело спорит с Коко, как все они строят планы, в которых нет места жалости, теплу или семье. В этом мире дети были слабостью, а привязанность — смертным приговором.       Я прижала руку к животу, будто пытаясь защитить то решение, которое уже приняла. Если они узнают про Изуми, они разрушат её. Если Майки узнает, он воспримет это как предательство.       В разгар праздника, под звон разбитого бокала и громкий хохот, я поняла одну простую вещь: этого «будущего», о котором они так кричат, для меня больше не существует. Моё будущее сегодня махало мне рукой из окна приюта. И ради этого будущего мне придется объявить войну всему, что я строила эти двенадцать лет.       — За будущее! — выкрикнул Санзу, поднимая бокал и глядя на меня с издевкой.       Я подняла свой бокал с дорогим французским вином, глядя прямо в его глаза, и одними губами повторила:       — За будущее.       2 августа 2017 года.       Я сидела в своём кабинете, глядя в панорамное окно на засыпающий Токио, который снизу казался лишь скоплением равнодушных огней. В воздухе всё ещё висел запах дорогого парфюма и табака — наследие только что закончившегося совещания.       — На этом отчёт завершён, — голос Коко прозвучал сухо и профессионально. Он закрыл ноутбук, поправив рукав своего безупречного пиджака.       Я глубоко вздохнула, чувствуя, как тяжесть последних часов медленно сползает с плеч.       — Спасибо, Хадзиме. На этом закончим. Все свободны.       Когда дверь за последним из подчинённых закрылась, я с тихим стоном откинулась на спинку кожаного кресла. В голове всё ещё крутились цифры: поставки, проценты, рынки сбыта... Но параллельно с этим в моём блокноте, скрытом под кипой официальных бумаг, был совсем другой список. «Мягкий ковёр в детскую», «ночник в форме луны», «специальные поручни для ванной».       Пока они планировали продажи наркотиков, я планировала, какие игрушки купить Изуми. Месяц назад я тайно купила новую квартиру. В старую везти девочку было нельзя — у Манджиро были ключи, он мог войти в любой момент, сорвать на мне злость или просто молча завалиться спать, игнорируя моё существование. Новая квартира была оформлена на подставное лицо через мою личную карту, о которой Майки не знал. Это было моё единственное убежище.       Там всё было иначе. Я сама выбирала обои нежных пастельных тонов, заказывала мебель со скруглёнными углами и обустраивала самую красивую детскую, которую только могла вообразить. Я купила всё, о чём Изуми когда-либо обмолвилась в наших разговорах. Это был мой «остров спасения» посреди океана крови и безумия Тосвы.              Завтра. Завтра я наконец-то заберу её домой. Я ждала этого дня как никогда прежде.Два дня прошло с той вечеринки, и Манджиро, как обычно, пропал. Он часто так делал — растворялся в ночи, оставляя после себя лишь холодную постель и тишину. Но завтрашняя дата заставляла моё сердце сжиматься от предчувствия беды.       3 августа 2017 год Токио плавился. Тяжелое, свинцовое небо давило на плечи, а влажный воздух казался густым, как кровь. Я стояла перед могилой Кена, и тишина кладбища оглушала сильнее, чем рев моторов «Тосвы» двенадцать лет назад.       — Привет, Кен... — мой голос надтреснул, рассыпаясь в пыль. — Прости, что так долго не приходила. Знаешь... я просто устала. Устала быть его тенью, его верным псом, его живым щитом. Двенадцать лет я пыталась склеить то, что взорвалось вместе с твоим байком на той парковке. Я думала, что спасаю его, становясь монстром... но в итоге я просто стала его любимой вещью.       Я коснулась холодного гранита, и по пальцам пробежала дрожь.       — Но сегодня всё закончится. У меня есть Изуми. Ей всего шесть, Кен. Она такая маленькая, такая беззащитная на своих костылях, но в её глазах света больше, чем во всём этом проклятом городе. Я хочу, чтобы она просыпалась от запаха блинчиков, а не от запаха пороха на моих руках. Я хочу снова стать человеком, Кен. Благослови меня... если в твоем раю еще слышат молитвы убийц.       Я оставила букет и ушла, не оборачиваясь. В груди пульсировала безумная надежда, смешанная с первобытным страхом, но я гнала его прочь. Через полчаса я должна была забрать Изуми из приюта. Осталось лишь проверить квартиру.       Я повернула ключ в замке. В нос ударил запах свежего дерева и ванили — аромат жизни, о которой я мечтала. Но вместо суеты уборщиков меня встретила тишина. Гробовая. Вакуумная. Такая бывает только там, где только что прошла смерть.       — Эй? Есть кто? — позвала я, проходя вглубь.       Сердце пропустило удар и забилось где-то в горле, мешая дышать. Я медленно пошла по коридору. Дверь в детскую была приоткрыта. Из нее лился мягкий золотистый свет заката, окрашивая нежно-розовые стены в цвет запекшейся крови.       В центре комнаты стоял Манджиро.       Он выглядел как черная дыра, поглощающая всё живое вокруг себя. Черное пальто, пустой взгляд, мертвенно-бледная кожа. В его руках была шкатулка Изуми...       — Красиво, — прошептал он. Его голос, лишенный жизни, разрезал пространство, как скальпель. — Ты всегда умела выбирать цвета, Мэрико. Розовый... такой невинный. Такой чистый.       — Манджиро... — я замерла, чувствуя, как холодный пот стекает по позвоночнику. — Что ты здесь делаешь? Откуда... откуда ты узнал?       Он медленно повернул голову. Его глаза были бездонными колодцами, полными «черного импульса». На губах играла тень улыбки, от которой хотелось вскрыть себе вены.       — Ты правда верила, что в моем Токио есть хоть один кирпич, который мне не принадлежит? — Майки медленно встал. Стук его обуви по паркету прозвучал как выстрел в упор. — Ты думала, что сможешь спрятать от меня «семью»?       — Это просто ребенок, Майки! — закричала я, чувствуя, как по щекам катятся слезы ярости и бессилия. — Девочка, которой нужна мать! Ей не место в твоем мире крови, и мне больше не место рядом с тобой! Я забираю её и ухожу. Всё кончено!       Майки вдруг хрипло рассмеялся. Этот звук заставил волосы на моих руках встать дыбом.       — Кончено? Для тебя никогда ничего не кончится, Мэрико. Ты принадлежишь мне. Каждая твоя клетка, каждый вдох. Ты решила, что этот хромой щенок заменит тебе меня?       И тогда я замерла. Что он с ней сделал?.. Я подняла глаза на него.       — Что ты сделал?.. — прошептала я и, не выдержав, подошла к нему полнее, схватила за воротник. — Что ты сделал?! — снова задала я вопрос и закричала на него. Тот лишь пустыми глазами смотрел на меня. Манджиро перехватил мои запястья. Его хватка была железной, причиняющей боль. Он наклонился к моему уху, обжигая ледяным дыханием.       — Я узнал о твоем маленьком секрете еще месяц назад, — прошептал он. — Ты была так увлечена покупкой этих дурацких игрушек, что не заметила, как Санзу следовал за каждым твоим шагом.       Я задохнулась от ужаса. Месяц. Он знал все целый месяц и позволял мне надеяться.       — Пока ты была на кладбище и плакала над могилой Кена, — продолжал Майки, — мои люди забрали её.       — Что ты с ней сделал?! Если ты тронул её хоть пальцем… — я попыталась вырваться, но он прижал меня к стене детской комнаты, опрокидывая стеллаж с книгами.       — Я не убийца детей, Мэрико. Пока что, — его голос стал неестественно спокойным. — Она уже на частном самолете. Другой континент, другая страна. Другая семья, которая никогда не расскажет ей о «теле Мэрико». Ты никогда её не найдешь. Я стер её след из этого мира.       — Нет… нет, нет! — срывающимся голосом прошептала я, опуская взгляд на пол. Мир рушился, рассыпался в прах. — Зачем ты это сделал? Зачем?!       Резкая хватка Майки за подбородок заставила меня поднять глаза. Его взгляд прожигал насквозь.       — Чтобы ты помнила: у тебя нет никого, кроме меня. Ни родителей в Америке, ни подруги, ни Дракэна в могиле, ни этого ребенка. Ты — игрушка Тосвы. Ты — моя женщина. И если хоть раз попытаешься найти свет вне моей тени… — он стиснул челюсть, и его глаза вспыхнули темным пламенем «черного импульса», — …я уничтожу этот свет вместе с тобой.       Он оттолкнулся от меня, с силой швырнул музыкальную шкатулку на пол. Она жалобно звякнула и затихла, оставив после себя лишь звонкую пустоту. Затем он направился к выходу.       — Завтра в девять собрание. Не опаздывай, — бросил он через плечо и ушел. Просто ушел, оставив меня одну.       Звук его шагов затих в пустом коридоре, оставив после себя лишь звенящую, мертвую тишину. Щелчок входной двери прозвучал как приговор, окончательно отсекающий меня от того мира, который я так старательно строила последний месяц.       Он ушел. Просто ушел, швырнув мне в лицо обломки моей единственной мечты.       Я стояла посреди нежно-розовой комнаты, которая еще утром казалась мне раем, а теперь стала моим персональным адом. Плюшевые мишки смотрели на меня пуговками глаз с немым укором. Стеллаж с яркими книжками, который я собирала сама, лежал на боку, как выпотрошенный труп.       Ноги подкосились. Я медленно, словно во сне, опустилась на пушистый ковер, который выбирала под цвет глаз Изуми.       — Ха... ха-ха... — сухой, надломленный смешок вырвался из моей груди. — Доверяла... Я правда думала, что смогу его переиграть?       Слезы, жгучие и горькие, застилали глаза, скатываясь по щекам и капая на ворс ковра. Я обхватила себя руками, пытаясь унять крупную дрожь.       — Мэрико, ты такая идиотка... — зашептала я, и мой шепот перерос в захлебывающийся, истерический смех. — Поверила, что в его окружении осталась хоть капля человечности. Поверила, что тень может спрятаться от солнца. Ахахаха!       Я смеялась и плакала одновременно, задыхаясь от собственной беспомощности. Двенадцать лет я отдала ему. И вот цена моей преданности — вырванное с корнем сердце и девочка, летящая в неизвестность на холодном частном самолете.       В полном бреду, не помня, как добралась, я вернулась в свою основную квартиру. Это место всегда пахло им — его дорогим одеколоном, его холодом, его властью. Я хотела просто упасть на кровать и не просыпаться, пока этот кошмар не закончится.       Я толкнула дверь в спальню, даже не зажигая свет. Но темнота в комнате не была пустой.       В кресле у окна, окутанный дымом сигареты, сидел Манджиро. Блики ночного Токио за его спиной делали его силуэт пугающим, почти нечеловеческим. Он не ушел. Он ждал меня здесь, в моем последнем убежище.       — Зачем ты здесь? — прошептала я. Мой голос был сорван, в нем не осталось ни сил, ни гнева — только бесконечная, выжженная пустыня.       Майки медленно выпустил дым, и я увидела, как в темноте блеснули его глаза — черные, непроницаемые, как сама бездна.       — Ты забыла, что я сказал в той квартире, Мэрико? — его голос прозвучал мягко, почти ласково, но от этого звука волосы на затылке встали дыбом. — У тебя нет никого, кроме меня. Ни новой квартиры, ни этого ребенка, ни собственных секретов.       Он медленно поднялся с кресла и сделал шаг ко мне.       — Я здесь, чтобы убедиться, что ты усвоила урок, — он протянул руку и коснулся моей щеки, стирая мокрый след от слезы. Его пальцы были ледяными. — Ночь 3-го августа еще не закончилась. И ты проведешь её так, как подобает моей женщине.       Я замерла, глядя в это лицо, которое когда-то любила больше жизни. Теперь передо мной был не человек. Это был бог смерти, который собственноручно разрушил мой мир и теперь требовал, чтобы я целовала его руки.       Его руки, тяжелые и властные, легли на мои плечи, а затем скользнули ниже, притягивая меня к себе. В его движениях не было ни капли нежности — только ледяное, механическое желание заявить свои права на собственность, которая посмела взбунтоваться.       Он наклонился, вжимаясь губами в мою шею, и я почувствовала, как его рука бесцеремонно легла на мою талию, пытаясь расстегнуть одежду. Для него это был способ поставить точку. Способ заставить меня замолчать и снова стать той самой безликой «куклой», которой он привык меня видеть.       Но в этот раз что-то внутри меня окончательно лопнуло. С громким, надрывным криком я изо всех сил толкнула его в грудь.       — НЕ ТРОГАЙ МЕНЯ! — мой голос сорвался на хрип. — Пошел вон! Убирайся!       Майки пошатнулся, его взгляд на мгновение стал удивленным, но тут же снова заполнился непроницаемой черной пустотой. Я отступила на несколько шагов, хватаясь за край комода, чтобы не упасть. Меня колотило так, что зубы стучали друг о друга.       — Ты... ты хоть понимаешь, что ты сделал?! — закричала я, и истерика накрыла меня с головой. — Двенадцать лет! Двенадцать лет я гнила рядом с тобой! Я предала всё, что любила! Я смотрела, как ты убиваешь в себе человека, и пыталась согреть твой труп своим теплом!       Я хватала ртом воздух, захлебываясь слезами. Весь гнев, вся боль, что копились годами, вырвались наружу неудержимым потоком.       — Я стала монстром ради тебя! Я замарала руки в крови так, что их уже не отмыть! Я терпела твое молчание, твое исчезновение, твоих шлюх и твою жестокость! И когда я нашла одну... единственную маленькую искру света в этой бездне... ты просто раздавил её! Ты украл у меня дочь! Манджиро!       Майки стоял неподвижно, сложив руки в карманах брюк. Он смотрел на меня так, будто я была скучным фильмом, который он уже видел сто раз.       — Ответь мне... — я сделала шаг к нему, заглядывая в его мертвые глаза. — Ты вообще меня любишь? Хоть на сотую долю процента? Ты ценишь меня как человека, или я для тебя реально просто удобная вещь, которую можно трахать и выбрасывать, когда надоест?! Ты вообще помнишь, кто я?!       Наступила тишина. Тяжелая, вакуумная, в которой был слышен только мой прерывистый плач. Майки медленно поправил воротник своего безупречного пиджака. Он не выглядел рассерженным. Он выглядел... скучающим.       — Ты закончила? — тихо спросил он.       Он направился к двери, не удостоив меня даже вторым взглядом. На пороге он остановился, но не обернулся. Его голос прозвучал так обыденно, будто он говорил о погоде, но именно эти слова стали последним гвоздем в крышку гроба моей души.       — Любовь — это болезнь слабых, Мэрико. А ты... ты никогда не была для меня кем-то особенным. Я держал тебя рядом только потому, что ты единственный свидетель моей гнили, который еще не сдох. Ты не женщина. Ты — напоминание о дне, когда я должен был умереть вместе с Кеном. Но Кен мертв. А ты просто занимаешь место в моей памяти, которое мне лень очистить.       Он на мгновение замолчал, и я почувствовала, как реальность вокруг меня начала крошиться.       — Изуми была твоим последним шансом остаться человеком. Я отобрал её, чтобы ты наконец поняла: ты — пустое место. Без меня тебя нет. И если завтра будешь так же вести себя... я просто выкину тебя на помойку, как сломанную игрушку.       Дверь закрылась с негромким, сухим щелчком.       Я осталась стоять в темноте. В голове было удивительно пусто и тихо. Крыша не просто поехала — она рухнула, погребая под собой всё: двенадцать лет преданности, любовь к Майки, память о Дракене.       Я посмотрела на свои руки. Те самые руки, которыми я когда-то обнимала его, пытаясь спасти.       — Помойка... — прошептала я, и на моих губах появилась странная, жуткая улыбка. — Напоминание о гнили...       Пустая бутылка дорогого французского вина с глухим стуком покатилась по паркету, остановившись у ножки кровати. Вторая была уже наполовину пуста. Алкоголь не приносил облегчения, он лишь делал боль тупой, тяжелой и липкой, как деготь.       Я сидела на полу в ванной, прислонившись спиной к холодному кафелю. Вода с шумом лилась в ванну, окутывая комнату густым паром. Всё казалось нереальным. Каким-то дурным сном, от которого я наконец-то решила проснуться.       — Сломанная игрушка... — прошептала я, глядя на свои дрожащие руки.       Я достала телефон. Экран слепил глаза, выжигая остатки рассудка. Пальцы медленно, почти механически, набирали сообщение ему.       — А ведь я действительно любила тебя, Манджиро... Только эта любовь меня и убила. Знаешь, я делаю это вместо тебя. Ты всегда хотел уйти, но боялся оставить меня одну? Теперь тебе не нужно беспокоиться. Я ухожу к Кену и Хинате. Надеюсь, теперь ты будешь счастлив — ведь я убираю твоё последнее живое воспоминание о том дне. Прощай, Майки.       Я нажала «отправить». Прошла секунда. Две. Пять.       Я смотрела на экран, не отрываясь. И тут... статус сменился. «Просмотрено».       Он прочитал. В ту же секунду. Значит, телефон был у него в руках. Значит, он видел каждое слово.       Я издала короткий, сухой смешок, который перешел в тихий всхлип. Он знал. Он всё понял. Но в трубке была тишина. Ни звонка, ни ответного сообщения. Только эта пустая, равнодушная отметка о прочтении.       — Как предсказуемо, — выдохнула я.       Я положила телефон на край кафеля, достала свой верный «Глок» и, не раздумывая, выстрелила в экран. Раздался резкий хлопок, искры брызнули в стороны, и телефон превратился в груду мертвого пластика и стекла. Больше никакой связи с этим миром. Больше никаких приказов.       Я поднялась, скидывая с себя одежду, и шагнула в обжигающе горячую воду. Она приняла меня, как объятия старого друга. Я легла, чувствуя, как вода заливает уши, оставляя лишь приглушенный гул.       Вдруг где-то в глубине квартиры раздался грохот. Входную дверь выбили с такой силой, что задрожали стены. Тяжелые, быстрые шаги загремели по коридору. Кто-то бежал. Бежал так, будто от этого зависела жизнь.       — МЭРИКО! — голос Майки сорвался на нечеловеческий крик, полный первобытного ужаса. Такого голоса я не слышала у него никогда.       Я приставила дуло пистолета к виску. Металл был холодным, но он обещал покой.       Дверь в ванную распахнулась с оглушительным треском. В проеме я увидела его — растрепанного, с безумными, широко распахнутыми глазами, в которых впервые за двенадцать лет плескалась настоящая, живая боль. Он рванулся ко мне, протягивая руку, его губы что-то кричали, но я уже не слышала.       Я лишь слабо улыбнулась ему на прощание.       — Поздно, Манджиро.       Указательный палец плавно нажал на курок. Грохот выстрела мгновенно сменился оглушительной, абсолютной тишиной. Тьма не была холодной или пугающей — она окутала меня, как теплое одеяло, забирая с собой запах пороха, вкус дешевого вина и тяжесть двенадцати лет боли.       Я открыла глаза.       Вокруг не было стен ванной. Не было неоновых огней Токио и захлебывающихся криков Манджиро. Я стояла посреди бескрайнего золотистого поля, залитого мягким, вечным закатным светом. Воздух здесь был чистым, пахнущим луговыми травами и летом, а моё тело… оно больше не болело. Я чувствовала себя невесомой, словно с моих плеч наконец-то сняли свинцовый, пропитанный кровью панцирь «Тосвы».       — Ты заставила нас подождать, Мэрико.       Этот голос. Я узнала бы его из тысячи, из миллионов. Я медленно обернулась, боясь, что это лишь предсмертный бред.       В нескольких шагах от меня стоял Кен. Он выглядел именно так, как в те дни, когда мы были по-настоящему счастливы. Высокий, с той самой косичкой и татуировкой дракона на виске, в своей старой форме, небрежно накинутой на плечи. На его лице играла та самая спокойная, чуть ироничная улыбка, которую я видела в своих лучших снах.       — Дракен... — прошептала я, и мой голос больше не дрожал от страха.       Рядом с ним стояла Хината. Она светилась изнутри невероятной добротой, её короткие волосы подрагивали от легкого, теплого ветерка. Не выдержав, я рванула к ней и крепко обняла. Это было так правильно, так необходимо — снова почувствовать это простое человеческое тепло, которого я была лишена двенадцать долгих лет. Хина прижала меня к себе, поглаживая по волосам, и прошептала прямо в ухо:       — Мы знали, что ты придешь. Но мы надеялись, что не так скоро...       Она отстранилась, продолжая держать меня за руки, и я невольно опустила взгляд. Мои ладони были чистыми. Ни капли крови, ни следов от осколков шкатулки, ни шрамов от выстрела. Я снова была той Мэрико, которая умела смеяться, мечтать и верить в завтрашний день.       Кен подошел ближе и положил свою тяжелую, теплую ладонь мне на плечо. От этого простого жеста по всему телу разлилось спокойствие, которого я не знала целую вечность.       — Всё кончено, — тихо сказал он. — Ты свободна, Мэрико.       Внезапно откуда-то из-за спины, словно из другого, бесконечно далекого измерения, донеслись звуки. Это был голос Майки. Он кричал, срываясь на хрип, выл от боли, осыпал меня проклятиями и тут же, в ту же секунду, клялся в любви, умоляя не оставлять его в этой темноте. Его голос звучал как старая, треснувшая пластинка — жалко и страшно.       Я вздрогнула и уже хотела обернуться на этот полный отчаяния зов, но Хината мягко, но уверенно коснулась моего лица, разворачивая меня обратно к свету. В её глазах была тихая просьба: «Не надо. Там больше ничего нет».       Хина взяла меня за левую руку, а Кен — за правую.       — Пойдем? — спросила Хина, сияя своей ангельской улыбкой. — Там нас ждут остальные. Баджи уже заждался, ворчит, что мы слишком медленные. Эмма тоже здесь, она приготовила твой любимый чай.       Я в последний раз вдохнула этот легкий воздух. Страха больше не было. Не было вины перед Манджиро, не было боли за Изуми. Я знала, что теперь, став их ангелом, я смогу присмотреть за ними гораздо лучше, чем когда была живым мертвецом в рядах «Бонтена».       — Пойдем, — ответила я, крепче сжимая их руки.       Слёзы снова пошли, но это были другие слёзы — чистые, приносящие облегчение. Мы зашагали по золотому полю, и крики Майки за спиной становились всё тише и тише, пока окончательно не растворились в вечном покое этого места.       Я больше не оглядывалась. Впереди была вечность, друзья и тишина, которую я наконец-то заслужила.