Часть 3. Март 2022. Эва

      Март 2022       ***       Чёрт.       Сковорода с предательским треском взорвалась серией горячих масляных брызг. Я едва успела отдёрнуть руку, но пара капель всё-таки прожгла кожу, оставив болезненные, острые точки. Рефлекторно выругалась сквозь зубы и на секунду зажала руку, стиснув пальцы в кулак.       Боль помогла очнуться и вернуться в реальность — на кухню, где запах подгоревшего масла смешался с ароматом кофе и тихо играла колонка. Вот только…       В мыслях было намного лучше.       Там были руки — тёплые, сильные, с браслетами на испещрённом венами запястье и с длинными, будто созданными для прикосновений пальцами. Там был взгляд, прищур раскосых глаз, в которых таилось что-то опасное, дерзкое, почти хищное — но в то же время надёжное, спокойное, обволакивающее.       Улыбка, от которой в теле вспыхивали эндорфины, как фейерверк.       Я вспоминала его тело — поджарое, выносливое, покрытое испариной, сверкающей в мягком полумраке. Волосы — тёмные, влажные, налипшие на лоб. И глаза — чересчур внимательные, пронизывающие, голодные. Они не отрывались ни на миг.       Я вспомнила, как он проводил языком по уголку губ — нарочно, нагло, грязно, зная, что я смотрю. В этом было столько власти, столько уверенности, что мурашки бежали по спине.       И цепочка. Проклятая цепочка, качающаяся на шее — ритмично, точно, в такт его движениям внутри меня. Она будто отбивала счёт в том райском аду, которому мы поддавались. Яркая, чужая, но такая чертовски сексуальная деталь, которая врезалась в память.       И то, как в самый пик, в момент, когда всё внутри меня вновь распадалось на части, он всё ещё держал себя в руках, всё ещё смотрел на меня — будто ждал, будто не позволял себе сорваться до последнего. Только после — словно получив разрешение, словно что-то в нём отпустило — он прикрыл веки, тяжело выдохнул и склонился, прижав щеку к бедру, подрагивающему у него на плече.       А потом — ощутимый укус. В самый разгар его низкого, хриплого стона, будто инстинкт сработал сильнее сознания, он прикусил чувствительную кожу — нежно, но с тем отчаянным, жадным надрывом, который невозможно забыть.              След остался.       Маленький, почти незаметный, и мой. Несколько дней я видела его — как напоминание, как метку, как странную, тихую боль, которую не хотелось отпускать..       Но и она прошла.              Голос.       Вот, что не исчезло.       Спокойный, немного ленивый. Хрипловатый, чуть ниже обычного — особенно, когда говорил тихо. Этот голос мучил меня. Он заставал врасплох каждый раз, когда алгоритм музыкального приложения решал выкинуть очередной трюк — и подбрасывал песню той самой злосчастной группы. Его голос, узнаваемый с первых нот, ни с кем не спутаешь.       Сначала я боролась. Правда. Честно.       Пальцы порхали на экране — пропустить трек, отключить волну, удалить из очереди. Я пряталась от него, как от пламени, обжигающего слишком точно. Будто это поможет забыть.       Но это было бессмысленно, уже вечером я сдалась. Села на пол, обняв колени, надела наушники и зачем-то включила его — осознанно, целенаправленно. Открыла плейлист, который так старательно избегала, и позволила себе слушать и просто быть там, где он — хотя бы голосом.       Зачем? Да чёрт его знает. Наверное, потому что я идиотка.       Не увлекаться. Нельзя. Нельзя. Руками не трогать. Не флиртовать.       Но всё, что я поняла про себя в тот самый день — это то, что я безвольная тряпка, когда дело касается ауры Мин Юнги.       Я позорно сдавалась его харизме почти без боя. Раз за разом, шаг за шагом, добровольно и даже с облегчением.       Это была какая-то химическая зависимость, в которую я упала без шансов на сопротивление. И, что самое странное — я даже не хотела бороться. Просто хотелось быть рядом, хоть сколько-то. Хоть на чуть-чуть, успокаивая совесть тем, что «завтра» будет без него.       И к чему это всё привело?       К мятым, влажным простыням. К его тяжёлому, прерывистому дыханию мне в шею, которое постепенно становилось ровнее и тише.       — Ты в порядке?       — Да, всё хорошо.       Ответила на автомате, спокойно, хотя внутри — совершенно не так. Ведь сразу после крышесносного удовольствия пришло смятение.       Как теперь жить с этим знанием?       С тем, что можешь... можешь кончить не только от собственных стараний, не от натужных попыток расслабиться, угадать ритм, а… вот так. От языка, пальцев и ритмичных проникновений.       Никогда раньше такого не случалось, ни разу. Я же даже не рассчитывала, не ждала, не строила никаких иллюзий. Это был просто… момент. Странный, случайный, спонтанный, и вдруг — тело взорвалось, как будто кто-то в нём нажал кнопку, о существовании которой я даже не подозревала, причем сразу дважды. Это одновременно и испугало, и удивило.       Я никогда не считала себя бракованной из-за того, что не могла испытать оргазм во время секса. Ну, бывает. Значит, мне не дано. Значит, так устроен мой организм — и ничего с этим не поделаешь. И что же теперь?       Получается, всё это время — дело было не во мне?       Все эти дни и недели, стоило хоть на секунду отвлечься от работы, вынырнуть из повседневной суеты, как мысли тут же — не спрашивая, не стучась — уносились в Сеул.       Интересно, что он делает? С кем сейчас находится?       Сколько бы я себя ни ругала, сколько бы ни убеждала, что всё это — мимолётно, случайно, неважно, я всё равно продолжала думать и вспоминать. Идиотка. Эва, ты конченая идиотка.       Память продолжала подбрасывать мне картинки того самого вечера — вечера, когда всё пошло не по плану.       Тогда, почти сразу после, тишину разорвал стук, громкий и настойчивый. Я вздрогнула.       Юнги поднял голову, всё ещё тяжело дыша, и прислушался. Мы оба были даже не до конца раздеты — на мне едва державшийся на плечах и поясе халат, на нём — расстёгнутые джинсы.       Из-за двери послышался раздражённый мужской голос. Юнги что-то коротко рявкнул в ответ, в том же недовольном тоне, а потом — усмехнулся. Посмотрел на меня, в его глазах сверкнула озорная искра, и, не сдержавшись, уткнулся лицом в мою ключицу, трясясь от смеха.       — Что такое?       — Соседи просят, чтобы мы прекратили «ремонт». Стены долбить в другое время.       А. Значит, те громкие звуки помимо моих собственных стонов — это были удары кровати о смежную с соседним номером стену. Я рассмеялась в голос, прижимая Юнги к себе, зарылась лицом в тёмные волосы, вдохнула запах.       — Тебе не тяжело? — прошептал Юнги, едва касаясь губами моей кожи.       Я только качнула головой. Нет. Совсем нет.       Что-то между нами снова рухнуло. Очередная граница. Очередная стена, за которой я привыкла прятаться.       Все эти крепости, которые я годами возводила вокруг себя — лежали теперь в пыльных руинах. И по ним уверенно, не глядя под ноги, прошёлся Мин Юнги.       Я перебирала пальцами по его ладони, словно играя на незримом инструменте, провела по костяшкам, обвела их, задержалась подушечками на тыльной стороне — там, где выступали вены. Тепло его кожи успокаивало и одновременно заводило.       — Эва, — Юнги вдруг оторвался от моей шеи, приподнял голову.       — М-м? — промурлыкала я, зажмурившись.       — Что ты любишь делать?       Неожиданный вопрос. Я приоткрыла глаза, остановилась взглядом на его лице.       — Люблю кататься на сноуборде, рисовать, играть в теннис, бегать… — я запнулась и чуть смутилась.       — Что? — он прищурился, заметив мою неловкость, глаза сверкнули насмешкой. — Признавайся.       — Мне нравится петь. Но… рядом с тобой это звучит… ну, по-дурацки, — я скривилась, сморщив нос. Он рассмеялся — искренне, чуть хрипло.       — Глупости. Я уверен, всё не так плохо. Давай, спой мне что-нибудь.       — Ты издеваешься что ли?       — Не-а, — он снова не смог сдержать довольную улыбку. Моё смущение, похоже, забавляло Юнги куда больше, чем сама идея услышать мой голос.       Я немного помолчала, потом тихо начала петь какую-то нейтральную попсовую песню. Уже даже не помню, какую.              — Знаешь, — сказал Юнги, когда я замолчала, — для человека, который этим не занимается профессионально, ты поёшь удивительно. Лучше, чем я на дебюте, сто процентов.       Он скорчил гримасу, словно вспомнил что-то особенно неловкое, и стал выглядеть ещё милее, хотя я не думала, что такое вообще возможно.       — Ты мне точно льстишь.       — Поверь, нет. Мы ведь уже переспали — какой в этом смысл?       Мы переглянулись — и в ту же секунду оба прыснули от смеха, чуть стукнувшись влажными от пота лбами.              — А какие ещё языки ты знаешь?       — Помимо английского? Немецкий, сербо-хорватский, русский, испанский… Немного японский, китайский, итальянский.       Он моргнул и чуть отстранился:       — Чёрт. Это впечатляет.       — А ты зачем всё это спрашиваешь? — спросила я, чуть склонив голову.       Юнги в ответ нахмурился, будто и сам удивился тому, как далеко зашёл. Плечи слегка напряглись, но потом он лишь пожал ими:       — Просто так. Тебе некомфортно?       — Нет, всё нормально, — я, кажется, поняла больше, чем он сказал вслух.       Вдруг он замер, словно что-то вспомнил.       — Вот чёрт. Автограф.       Я моргнула. Автоматически хотела ответить привычное: «в следующий раз», но слова застряли в горле, потому что мы оба были уверены — никакого «в следующий раз» теперь уже точно не будет. Ни с автографами, ни с завтраками в кофейне, ни с прогулками по февральскому парку.              Я попыталась улыбнуться:       — Думаю, в таком претензионном отеле найдется хотя бы одна ручка и листок бумаги. Главное — снова не забыть, а то так и уеду без твоей подписи.       Юнги хмыкнул мне в ключицу.       — Да уж. Нечего будет внукам показать.       Надеюсь, на моём лице не отразилась та острая, мгновенная боль, что пронзила внутри.       Он посмотрел на меня с прищуром, и в глазах мелькнуло что-то искрящееся.       — Идея. Могу сделать это прямо сейчас.       — Даже не думай, что я позволю тебе измазать своё тело маркером, — фыркнула я, стараясь удержаться в легкости, но голос всё равно дрогнул.       — Зачем маркером? — он наклонился ближе, голос стал низким, почти бархатным. Взгляд — исподлобья, пристальный, изучающий. — Напишу своё имя так, что оно навсегда останется с тобой, и при этом никто не увидит.       Он медленно опустил пальцы к моей талии, наконец развязал пояс халата и коснулся оголённой кожи. Лёгкие, теплые прикосновения, почти прозрачные в своей аккуратности. А потом... Юнги начал выводить буквы прямо на моем животе. Я замерла.       Сердце — гулко, не в такт дыханию. Казалось, даже воздух в комнате завибрировал, входя в резонанс с этим участившимися стуком.       — И часто ты так автографы раздаёшь? — невольно выдохнула я, стараясь говорить невозмутимо, но голос предательски просел в тот момент, когда Юнги спустился ниже.       — Впервые, если честно, — его дыхание коснулось моей кожи под грудью. Я вздрогнула от щекотки — и не только от неё. Юнги усмехнулся, не отрываясь, пальцы крепко, но нежно зафиксировали мою талию.       — Тш-ш… Не дёргайся. Языком хангыль вывести не так-то просто.       — Привет, что сегодня на завтрак? — откуда-то издалека прозвучал голос мужа, будничный и спокойный.       Я вздрогнула, как вор, пойманный на месте преступления. Рука дёрнулась, металлическая лопатка выскользнула из пальцев и с громким, нервным звоном ударилась о кафель.       — Ты чего такая дёрганая? — Мик подошёл к холодильнику, привычным движением открыл дверцу и достал апельсиновый сок. Его голос был насмешливым, но в нём прозвучала едва уловимая нотка упрека.       — Просто… задумалась. И испугалась, — пробормотала я, чувствуя, как щёки наливаются жаром. Сердце всё ещё бешено колотилось, словно меня застали не просто на кухне, а в чём-то гораздо более интимном. Потому что именно так и было — внутри.       — Задумалась ты давно, — он хмыкнул, бросив взгляд на сковороду. Я проследила направлением — и только теперь заметила, что яйцо давно уже превратилось в чёрную, безнадёжную корку. — Третий раз за месяц. Может, тебе пойти на мастер-класс по кулинарии?       Я молча положила сковороду в раковину и пустила воду, густой запах гари в кухне смешивался с ароматом кофе из капельной машины. Вечно этот ироничный тон. Не грубость, не злость — просто лёгкий нажим, который отзывался во мне неизбежным, но привычным раздражением.       Мик усмехнулся и поставил стакан на стол, делая глоток с видом человека, который живёт рядом с кем-то, кого уже давно изучил вдоль и поперёк.       — Вообще-то, я планировала начать учить новый язык. Что думаешь? — спросила нейтрально, просто чтобы не дать колкости зацепиться. Не хотелось ссориться с самого утра.       Мик не сразу ответил, он ёлкнул пальцем по экрану телефона, сверяясь с каким-то сообщением.       — Зачем?       — Просто так. Для себя. Чтобы размять мозги.       — Да ради бога, мне в общем-то всё равно. Каждый год новые увлечения, я уже и не слежу, — он подошёл ближе и дежурно чмокнул меня в щеку. Попал в кожу между волосами и ухом. Я чуть вздрогнула — не от нежности, а от механичности.              Мик потянулся за курткой, поправил ворот рубашки.       — У тебя ещё и молоко убежало, кстати, — сказал уже почти у двери.       Я выключила плиту. Молоко действительно поднялось и испачкало всё вокруг, но я даже не заметила.       Он замер у выхода, будто что-то вспомнил.       — Слушай… Если хочешь, можем сходить вместе. После работы. К гостям. Я попробую успеть, — голос стал мягче, уступчивее.       Я кивнула, спиной к нему.       — Посмотрим. Как получится.       Он постоял ещё пару секунд, а потом ушёл.       Я продолжала стоять на кухне, в тишине. Запах гари въедался в стены, чайник щёлкнул, выключаясь, а в голове — совсем другое прощание.       Лицо напротив, близко. Он молчит, я тоже.       Что делать? Обнять — странно. Поцелуй — глупо, да и он снова в маске. Люди вокруг, машины, чужие глаза.       Слова? Ещё хуже. Никакие фразы не подходят. Ничего не звучит правильно.       Вдруг Юнги протянул руку и переплёл наши пальцы в замок. Просто взял — как будто так делал тысячу раз. И, может быть, делал, но с кем-то другим, хотя сама мысль об этом мгновенно вызвала острый приступ злости, на которую я не имела никакого права, но все равно испытала.       Мы, как и прежде, не сговаривались, просто медленно склонились друг к другу, пока лбы не соприкоснулись. Потёрлись носами — мимолётно, как коты. Вжимаясь друг в друга щеками. Глаза закрылись сами собой.       Я чувствовала, как Юнги дышит — прерывисто, неглубоко. Вдыхала его до невозможности приятный запах, что пропитается в куртку, в волосы, в память. Мы отдавали друг другу последние крохи нежности, как будто пытались впихнуть в этот миг всё, что не успели.       Я отстранилась первой, медленно, с усилием. Последний раз обвела пальцами широкую ладонь, на секунду задержалась — и отпустила. Шаг назад. Кивок: теперь ты.       Он молча хмыкнул — тем самым характерным, сухим смешком — и тоже отошёл.       А я… я просто улыбнулась — уголком губ, еле заметно, — а потом повернулась и пошла прочь, не оглядываясь.       Почти месяц прошёл. Завтра у него день рождения.       ***       — Эва, тебе салат положить? — сквозь смех подруги, доносившийся с другого края стола, прорвалась забота. Она, как всегда, успевала и смеяться, и за всеми присматривать.       — Спасибо, у меня ещё есть, — я тепло улыбнулась Алисе. — Лучше сама поешь, а то только носишься туда-сюда.       — Да какой там, теперь всегда перекусываем на бегу, — её муж махнул рукой, закатив глаза. — С ребёнком оказалось в сто раз сложнее, чем мы думали. Просто мрак, если честно.       Он тут же получил мягкий, но уверенный тычок в бок.       — Умолкни, а то после твоего нытья никто из наших друзей больше не решится.              Знакомая, сидящая через двух человек, повернулась ко мне:       — Кстати, Эва, а вы как? Не собираетесь?       — Пока нет, — пожала плечами.       — У Эвы сейчас совсем другое на уме, — влез Мик с улыбкой и совершенно непрозрачным намерением «разрядить» обстановку. Я подняла бровь в ожидании, что будет дальше. — Она теперь залипает в телефон, смотрит видео с корейскими поп-группами. Так что, если кто-то будет выбирать ей подарок — дарите что угодно, лишь бы с логотипом BTS.       Сердце пропустило удар. Ровно один. Дальше билось, как ни в чем не бывало, но внутри всё застыло.       На самом деле — он не сказал ничего обидного. Шутка, лёгкая, даже милая, если смотреть со стороны.              Надо же. Всё же заметил, чем я занята.       Все свои. Теплая компания. Смеются. Никто даже не обратил внимания. Но для меня это прозвучало так, словно кто-то выдернул на свет что-то слишком личное — не просто тайну, а что-то живое, тонкое, хрупкое — и повесил на бельевую верёвку посреди всей кухни. Пусть висит на виду.       Блять.       Я машинально улыбнулась — губами, не глазами, — и просто продолжила жевать салат, будто ничего не случилось.       — Это после поездки тебя так накрыло? — Алиса наконец-то присела рядом, отодвинув тарелку. — А что? Не вижу вообще ничего плохого. Ноль осуждения, там же все как на подбор.       Я уже с облегчением собиралась ответить что-то нейтральное, но в разговор вклинился друг Мика, с набитым ртом и без всякой паузы на подумать:       — Да ну, мне кажется, они все на одно лицо, не отличишь. Ещё и выглядят, как педики.       И всё. Внутри меня, и без того неспокойной, что-то сжалось до точки. Ни взорваться, ни выдохнуть. Моё душевное состояние продолжали неспешно препарировать, как лягушку на школьной парте — без злобы, но и без особой деликатности.       В голове… полный бардак. Слов не было, только шум, стыд, злость, уязвимость — всё вперемешку. Хотелось встать и уйти, не оглядываясь. Или хотя бы выключить уши.       Алиса ткнула вилкой в сторону говорящего — резко, без улыбки:       — Ну, во-первых, это расизм, — спокойно, но жестко сказала подруга. — А во-вторых — зависть. Потому что выглядят они классно и работают, как проклятые.       Мик фыркнул, откинулся на спинку стула, будто его это всё только развлекало.       — При чём тут зависть? — пожал плечами. — Это ж просто коммерческий проект, в них нет ничего реально выдающегося. Дал бы кто мне столько денег — я бы сам и скакал по сцене, и выглядел бы ничего.       И всё. Тишины, конечно, не наступило — кто-то в другом конце стола снова хохотал, кто-то спрашивал, где лежит вино. Но лично для меня — как будто выключили звук, оставив только этот гул внутри. Глухой, тяжёлый.       Мик даже не обернулся на меня. Сказал словно в воздух — громко, лениво. Не с целью обидеть, не специально, просто… как есть. Без желания понять. Без интереса.       Тема как-то сама собой сошла на нет, разговор перескочил на нейтральное — вроде отпусков, цен на бензин и новой модели телефона. Смех неизменно звучал, посуда звенела, разговоры снова текли свободно, будто и не было ничего.       Но осадок остался. По крайней мере — у меня. Осадок… и тлеющая, всепоглощающая злость.       ***       Мы зашли домой. Я сняла туфли, бросила сумку прямо у двери и машинально пошла в ванную.              Не успела я открыть кран, как Мик оказался за моей спиной. Прижался, грубо обнял, дыхание — горячее, настойчивое — на шее.       В мозгу, как пуля, пронеслось: хоть и привычное, но уже чужое. Не то.       — Я устала и хочу спать, — сказала я, не оборачиваясь. Холодно, отстранённо, с усилием контролируя голос.       — Детка, сколько мне ещё ждать, пока ты допустишь меня в свой «святой храм»? — он усмехнулся. — Сколько мы уже не трахались? Недели две? Три? После поездки — ни разу. Что у нас происходит, Эва? Что-то не так?       Я вытерла руки, медленно, давая себе лишние секунды передышки, чтобы не взорваться.       Да всё не так. Абсолютно всё.       Он ведь и сам уже это чувствует, но упорно делает вид, будто причина — в сексе. Нет, не в нём. Точнее... не только. Это как если у тебя разваливается дом, а ты винишь лишь сломанный дверной звонок.       Я смотрела на отражение в зеркале — и не узнавала себя. Какая-то пустая, измотанная женщина с кругами под глазами и напряжённой линией челюсти.       Это теперь — моя реальность. Моя собственная, клетка.       — Зачем ты поднял на смех то, что мне нравится? Что ты этим хотел доказать, а? — я вышла из ванной, глядя Мику в глаза.       — Хотел хоть каплю твоего внимания, — буркнул он. — Ты же пропадаешь, то на работе, то в телефоне! Я как будто вообще для тебя не существую!       — С каких пор тебя это заботит? — почти рассмеялась, сухо и горько.       Я чувствовала: дело даже не во внимании. Это — ширма, отговорка. Ложь, приправленная жалостью к себе.       — Признайся, ты злишься за тот день в Сеуле, да? До сих пор? Я же извинился. Я тоже тогда был разбит, и отреагировал, ну... как отреагировал.       И всё. Я сорвалась.       — Конечно, блять, я злюсь! — голос сорвался, сердце стучало в висках. — Я, чёрт побери, злюсь, потому что ты ушёл! Ты бросил меня — одну, в другой стране, в чужом городе, на другом конце света! Ты просто развернулся и ушёл, как будто я тебе — никто! Как будто мы друг другу — никто!       — Не драматизируй, — его голос стал обороняющимся. — У тебя были деньги, отель, всё нормально. Ты большая девочка. Справилась же?       — Вот я и справляюсь. Так объясни, если я так замечательно умею заботиться о себе сама, тогда зачем мне нужен ты?              Мик вздохнул, сел на край дивана, опустил голову. Впервые за весь вечер — по-настоящему растерянный. Словно понял, что трещит не только разговор, но и сам фундамент наших взаимоотношений.              — Эва, давай остынем, ладно? Успокойся. Прости за то, что наговорил тогда… но ты тоже... ты будто уходишь от меня всё дальше. Я не знаю, как тебя догнать. Как удержать.       — Уж точно не шутками за мой счёт перед друзьями. Не высмеиванием моего вкуса. Моих чувств. Ты же заметил, как мне это важно, но всё равно сделал.       Мик встал, шагнул ко мне, руки приподнял, как будто хотел обнять — или просто сжать плечи.       — Давай ты немного успокоишься, а потом мы...       — ДА, Я НЕ СПОКОЙНА! — закричала так, что эхо отдалось в стенах. — Я, МАТЬ ТВОЮ, НЕ СПОКОЙНА! Я ужасно зла, и имею на это право!       Мик, слегка отшатнувшись, уставился на меня. И, как всегда, не услышал главного, не увидел сути. Он выстрелил:       — А за что ты на меня-то злишься? Как будто проблема во мне.              Ах вот как.       Захотелось срочно сбежать. Не просто уйти — вырваться к чёртовой матери. Вон из этой квартиры, где стены дышат упрёками, где воздух натянут, как резинка, и вот-вот лопнет. Нужен был кислород. Пространство. Тишина. Другое место. Любое. Лишь бы не здесь.       Лишь бы подальше от его голоса, от его «успокойся», от его ожиданий, которые душат хуже петли.       Скулы сводило от злости, от унижения и от той удушливой обиды, которая медленно лопалась внутри — не криком, а тяжёлым молчанием.       Всё сказано, и всё — в пустоту.       Я резко развернулась и почти бегом — в коридор. Открыла шкаф. Не выбирала — схватила первые попавшиеся кеды. С платьем они смотрелись дико: тёмно-синие, потрёпанные — против летящего лёгкого шелка. Но чёрт с ним.       — Куда ты собралась на ночь глядя? — Мик покачал головой.       — Назад, к Алисе. Переночую у неё.       — Точно к Алисе? — сарказм с ядом. — Или всё-таки к кому-то другому?       Вот он, страх. Не потерять — нет. Не быть проигравшим. Не быть покинутым первым.       Я даже не стала отвечать. Просто показала средний палец, медленно, нарочито зло. Потом — резкий хлопок двери. Сзади — тишина, а внутри — буря.       И он ещё смеет говорить мне «успокойся».       ***       Я сидела, глядя куда-то в угол зала, будто там могла быть причина, зачем я вообще вытащила подругу из дома, от мужа и спящего ребенка, в эту позднюю, слишком тёмную ночь.       Скорее всего — просто чтобы услышать от себя вслух то, что уже давно в глубине души стало очевидным. Чтобы зафиксировать это, как гвоздь в доске: крепко, намертво. Чтобы, сказав, не отыграть обратно.       — Что случилось? Вы с Миком в последнее время, как две ледышки, особенно сегодня.       Первый бокал виски был выпит мной единолично и в абсолютном молчании. Я взяла второй, прижала к губам. Сперва вдохнула крепкий, резкий запах, собираясь с духом, и только тогда сказала:       — Хочу развестись, — голос ровный. Даже слишком.       И тут же опрокинула в себя, тоже залпом.       Пауза.       Алиса понимающе кивнула.       — Ты уверена? — без нажима, без удивления, просто чтобы я ещё раз подтвердила это решение.       — Да.       И удивительно — как легко это слово вышло. Шесть лет вместе, четыре из них — в браке, и почему-то никаких сожалений.       Как же сильно всё испортилось.       — Можешь пока пожить у нас, — Алиса пожала плечами так буднично, как будто речь шла о самых обычных вещах. Она, как всегда, моментально перешла к делу, без лишних вопросов, без охов-вздохов. Именно за это я её и ценила: мы обе были такие — сначала решить, а потом уже почувствовать.       — Спасибо, — усмехнулась я, поднимая третий бокал. — Я так и собиралась сделать, если не договоримся мирно.       Алиса прищурилась, склонив голову чуть вбок, и в её взгляде мелькнуло что-то материнское, но не навязчивое.       — Эй, крошка Вилли Вонка, не налегай на спиртное на голодный желудок, — укоризненно покачала она головой, всё же не сдержав лёгкой улыбки.              Я прыснула в ответ. То ли виски действительно начал оказывать расслабляющий эффект — немного сладкий, немного дерзкий, с этим ложным ощущением, что «всё нормально», — то ли просто что-то потеплело внутри от звука моего старого студенческого прозвища — «крошка Вилли Вонка», данного мне за неубиваемый оптимизм и энергичность.       — Если завтра утром у меня будет трещать башка — это же замечательно, — сказала я, облокотившись на стол и уставившись в донышко бокала. — Тогда смогу сказать Мику новости с полуотключённым мозгом, на автомате.       Алиса фыркнула.       — Угу, а потом свалишься в обморок, и тебя придётся выносить на руках, как тогда, после выпуска.       — Отлично, — кивнула я, — только пусть сначала успеет подписать бумаги.       Шутка была откровенно так себе, но мы рассмеялись — не громко, с той ноткой облегчения, когда смех — не от веселья, а от того, что ты наконец можешь позволить себе дышать.       Алиса вздохнула и сказала:       — Ну что ж, тогда пей, крошка Вонка, за новую версию себя. Даже если утром она будет страдать.       Я подняла бокал и чокнулась с ней. И, уже прислонив бокал к губам, услышала:       — Теперь тебе, по логике жанра, нужно пойти во все тяжкие и переспать с первым встречным.       Глоток алкоголя пошёл не туда, обжигая всё на своём пути: горло, нос, гордость. Закашлялась так, что, кажется, на секунду перестала видеть. Подруга дёрнулась в сторону, стряхивая со своей куртки брызнувшие из моего рта капли, пока я пыталась отдышаться, утираясь салфеткой и давясь остатками хриплого смеха.       — Ты чего?! — возмутилась Алиса, глядя на меня с тем выражением, с которым смотришь на чайник, внезапно заговоривший голосом Шекспира.       Я хрипло выдохнула и, всё ещё кашляя, пробормотала:       — А если я уже?       Алиса замерла. На пару секунд зависла, как компьютер в момент перегрузки, а затем прошептала с глазами, расширившимися до размеров монет:       — Реально? Да иди ты! — выдохнула она и вцепилась в собственное лицо, сначала прикрывая рот, потом глаза, потом снова рот — теперь уже настолько раскрытый, словно она пыталась вдохнуть весь кислород в помещении за один раз.       Я бы засмеялась, если бы не хотелось одновременно провалиться сквозь пол.              И зачем я это ляпнула?       Алкоголь — чистая химия. Ну, или это уже не про спиртное — просто стало невозможно держать всё в себе. Хоть кому-то нужно было выгрузить этот вес, пусть частично, пусть намёком. Пусть как нелепость.       И вдруг в голове — снова вспышкой — Юнги. Тот взгляд. Его голос. Его спокойствие. Его руки.       Он не был проблемой или нелепостью. Наоборот.       Он был передышкой. Глотком воздуха, когда я уже тонула. Он случился тогда, когда я больше всего нуждалась в том, чтобы кто-то просто увидел меня и не отвернулся.       И от этой мысли меня буквально скрутило. Слишком неожиданно, слишком честно. Я застонала и уронила голову на сложенные руки, как будто только что сломалась моя последняя ментальная защита. Как будто призналась в чём-то важном, хоть и только себе.       — Когда это случилось?       — В конце отпуска, в Сеуле.       — Твою мать, я знала, что что-то нечисто! — Алиса победно хлопнула рукой по столу так сильно, что обернулись люди с соседних столиков. — Уму непостижимо! Ты?!       Не поднимая головы, я раздражённо помахала в воздухе ладонью. Я ведь и сама до сих пор не могла понять, как так вышло. Потому что какой, мать его, шанс?       Один на тысячу?       На миллион?       На миллиард?       Ведь это — Мин Юнги.       Шуга.       Ведущий рэпер BTS.       AgustD.       Рука Мидаса.       Гений с тысячью лиц.       Загадка со сцен, из наушников, из клипов и...       Это и правда звучит как полнейший бред. Рассказать кому-то — и можно сразу вызывать скорую. Диагноз: «острое буйное помешательство на фоне хронической гиперфиксации».       Если бы не розоватый след от укуса на бедре — я бы и сама засомневалась, что был тот день.       — И как? Это было хорошо или плохо? — Алиса тормошила меня по плечу с такой настойчивостью, что я сдалась: подняла взгляд и лениво оперлась подбородком о руку, как кот, которого выдернули из сладкой дрёмы.       И... ничего не ответила. Просто медленно-медленно улыбнулась. Та улыбка расползалась по лицу сама собой — как солнечный луч по стене под утро, когда ты впервые за долгое время просыпаешься не с тревогой, а с теплом.       Алиса замерла. Прищурилась... И всё поняла без слов.       — Вот сука, — выдохнула она, потрясённо. — Ты же светишься. Ты реально, блять, светишься, Эва.       Я фыркнула, отводя взгляд, но уголки губ не слушались. Чёрт бы с ними.       — А как же стереотипы? — вдруг заговорщически спросила Алиса, понижая голос и наклоняясь ближе. — Ну... ты знаешь. То, что у корейцев... — она замялась, покрутила пальцем в воздухе. — Скромно, типа.       Я театрально закатила глаза, но не сдержалась:       — Не могу сказать за всю нацию, но у данного конкретного корейца всё было абсолютно в порядке. Более чем.       Алиса уставилась на меня с изумлённым выражением лица. Она явно не ждала ответа, просто спросила ради шутки.       И тут я подумала — ну, раз уж пошла такая пьянка...              Добивать — так с огоньком.       Медленно подняла ладонь, и с нарочитой церемониальностью начала загибать пальцы один за другим:       — Волшебный язык. Сильные пальцы. Крепкий член. Три из трёх.       И, мать его, огромная, необъятная харизма, прущая через край.       Алиса сидела в полном, редком для неё шоке. Она даже не пыталась скрыть его — просто уставилась на меня так, будто только что я призналась, что тайно руководила миром последние десять лет.       — И что? Это из-за него всё? — спросила она, наконец, хрипло, осторожно, почти с тревогой: а не растеряла ли я мозги и не надумала ли разводиться, просто поддавшись эмоциям?              Я покачала головой, медленно и упрямо. Усталой девочкой, которая наконец может сказать правду. Ну... Или часть правды.       — Мы сразу договорились: один раз — и всё. Без обязательств, без иллюзий, без глупостей. Я даже не оставила свои соцсети, не сказала, в каком городе живу, не дала ни единой зацепки. Просто... исчезла. Да он... И не стал бы искать.       Зачем я ему?       Вот он — вопрос. Гнездящийся в голове, выжигающий внутри уверенность и спокойствие.       Весь этот грёбаный месяц.       Подруга зарылась пальцами в волосы, словно хотела дотянуться до затылка и перезапустить себе голову. Потом она выдохнула, качая головой, и явно собираясь сказать что-то умное, но нашла только:       — Надо чаще тебя напаивать, чтобы услышать такое.       — Я говорю всё это не потому, что во мне сейчас больше спирта, чем крови, ты же понимаешь? — провела ладонями по лицу, просыпаясь от нехарактерной для меня нерешительности, которая окутывала меня, как пелена. — Я в полном уме, и, пожалуй, в лучшей ясности, чем за все последние месяцы. Хватит с меня, просто хватит. И одного, и другого. Не хочу больше думать ни о ком из них. Ни вспоминать, ни фантазировать, ни надеяться, иначе я просто исчезну в этом дерьме и не вынырну обратно. От мужиков одни страдания. Буду спокойно жить, работать... К чёрту их обоих. Если я ещё хоть раз заикнусь о Мике или о... другом — разрешаю тебе взять дробовик своего отца и выстрелить мне в лоб.       Алиса рассмеялась и подняла бокал.       — И вообще... Камеры, софиты, постоянно орущие фанатки... Это всё не моё, — я стукнула опустевшим дном стакана по столу.       — Чего? — Алиса недоуменно сощурилась, не улавливая смысл.       — Пф, не бери в голову, я уже абсолютно пьяная.       — Это я вижу. Поехали домой.       Пока я сидела на пассажирском сидении, рассеянно разблокировала телефон, открыла Instagram — и, на рефлексе, снова зашла на этот чёртов профиль.       Надо поставить точку. Хоть какую-то отсечку в голове, чтобы не возвращаться снова и снова, как к заевшей пластинке.       В Сеуле давно наступило утро девятого марта.       Пальцы быстро побежали по буквам:              «Надеюсь, у тебя всё в порядке. С днём рождения, Юнги! Береги себя».       И отправила. Мгновенно, быстро, почти не глядя — потому что, если бы задумалась хоть на секунду, то уже не решилась бы.       Конечно, он это никогда не увидит.       Но это было и не для него. Это — для меня.       Облегчённо выдохнула. Медленно, с тихим щелчком закрыла приложение и заблокировала экран, прикрыла глаза, откинулась на спинку сиденья. Где-то внутри стало чуть-чуть тише.       Хватит.       Почти месяц. Отмучилась. Отпустить. Забыть.       Теперь — по-настоящему. Начинаю заново. ______________________________       Смотрим (примерно такие видео попадались Эве весь месяц):       https://www.instagram.com/reel/DDpS-HhTOuJ/?igsh=MW5hZ2V0MG94ZHkxaA==       А ещё... Agust D «Daechwita». Она пересмотрела её раз десять.       https://youtu.be/qGjAWJ2zWWI?si=BbNUz_h8iBea2vHT