Часть 4. Март 2022. Юнги

      Со страдальческим стоном я обессиленно рухнул на пол, больно ударившись спиной и затылком о паркет. Всё тело жгло ноющей, тупой болью, мышцы вибрировали от усталости, а перед глазами плясали мелкие звездочки. Пот тёк ручьями, будто кто-то забыл выключить внутри меня кран.       Музыка всё ещё долбила в барабанные перепонки — ритм не давал ни секунды пощады, заставляя сердце стучать быстрее, чем хотелось бы.       Вдруг кто-то заслонил свет лампы, и я нехотя разлепил глаза.       — Ещё раз, — Хосок пожал плечами, словно извиняясь за собственную жестокость, но руку протянул твёрдо, без колебаний. В ответ я лишь показал средний палец и вновь закинул голову назад, снова стукнувшись затылком.       — Дайте хоть пару минут, иначе я сейчас реально сдохну, — сипло выдавил я. Горло пересохло так, что язык прилип к нёбу.       Три часа. Три грёбаных часа без перерыва.              — Хэй, Хоби, давай действительно пятнадцать минут передышки, а? — даже Тэхён выглядел так, будто мог прямо сейчас растечься по полу обессиленной лужей. Он вытащил из коробки пару бутылок воды — одну кинул Чонгуку, вторую — швырнул в мою сторону, а сам с глухим стоном сполз рядом и прислонился спиной к стене.       — Вы сейчас напьётесь и точно развалитесь, — Хосок качнул головой, но спорить не стал, потому что он тоже выглядел так, будто едва держался.       Мы все уже были на пределе.       Перед каждой серией концертов мы всегда устраивали эту чёртову тренировку на износ. Отрепетировать хореографию без остановки, ещё на полчаса-час дольше, чем длится сам концерт — чтобы точно знать: если хватит сил выложиться в зале до последней капли, никто не упадёт на сцене от усталости.       Я с усилием приподнялся, нашарил бутылку, вскрыл крышку и жадно припал к горлышку. Вода растеклась по пересохшей трахее, и я почти застонал от облегчения. Стянул мокрую насквозь кофту и швырнул рядом — остался в липкой к телу майке. В глазах всё ещё рябило, но хоть голова снова держалась на плечах.       — Думаю, на сегодня хватит, — наконец сказал Намджун и покачал головой, устало проводя рукой по мокрому лбу, — иначе мы просто не успеем восстановиться. Первый концерт уже послезавтра*.       — Золотые слова, — протянул Чимин, хотя он, похоже, держался лучше всех. Он усмехнулся и, не поднимаясь с пола, протянул руку, хлопнув Намджуна по ноге. — Обожаю тебя, Намджун-и.       Джин лишь поднял большой палец вверх и нажал на пульт, музыка обрубилась на полуслове, и в зале вдруг стало тихо так, что слышно было, как кто-то с шорохом отвинчивает крышку бутылки. Несколько секунд — и зал наполнился только глухим плеском воды и нашими жадными глотками.       Воздух был горячим и тяжёлым, пах влажностью, резиной кроссовок и содранным паркетным лаком, но в тишине всё это вдруг показалось привычным и даже почти уютным, потому что сейчас, когда я был выжат досуха, измотан до дрожи в мышцах, все эти колющие душу мысли хотя бы притуплялись.       А так — они терзали меня изнутри, как стая голодных псов. Рвали когтями, жалили разъярёнными пчёлами, не давая вздохнуть спокойно.       Сначала, в тот самый первый день после, я только и делал, что ждал. Ждал, что где-то в пабликах вылезет мерзкая сплетня. Фото, слух, намёк — хоть что-то. Конечно, я не хотел думать о ней так. В глубине души я абсолютно не верил, что Эва способна слить всё произошедшее на потеху журналистам.       Но привычка всегда ждать худшего грызла, как ржавая игла под ребром.       Я тогда малодушно повторял себе: пожалуйста, пусть не пишет. Пусть исчезнет. Потому что, если напишет — я точно не выдержу и, скорее всего, отвечу. А это — лишнее. Слишком лишнее.       В общем, первый день прошёл в тревоге.       Второй — в сомнениях, жгучих, липких, цепляющихся за горло.       На третий день в голову полезло тупое недоумение.       А через неделю меня уже выжигали откровенная злость и какое-то упрямое, обидное возмущение.       Почему, чёрт возьми, она не пишет?       Почему?       Почему она не пишет?       Ей что... Не понравилось?       Нет, разумеется, мы оба ясно дали понять — есть только сегодня. Только этот отрезанный кусок времени, без «потом», без «позже». Мы честно договорились. И я сам кивал, что так будет правильно, радуясь, что для моей тогдашней свободы всё же нашлись трусливые рамки, позволившие вытворять всё, что душе угодно.       То, что для меня в обычной жизни уже давно не характерно, а в тот день — просто сорвало все тормоза.       Но… Но всё равно что-то зудело и крошило изнутри.       Как так-то?       Как можно просто уйти — и даже не оглянуться? Не спросить ничего напоследок.       К концу недели я накрутил себя вопросами до такой степени, что уже был готов принять и сплетню, и заголовок статьи в интернете, да что угодно, лишь бы хоть как-то выйти на след Эвы.       Зачем? Да чёрт его знает. Наверное, потому что я идиот.       Я сам согласился на эти правила, а теперь сидел и злился, что она соблюдает их лучше меня.       Смешно. Отвратительно.       Смешно и отвратительно.       — Ты сам ведёшь свои соцсети?       — Конечно, — я чуть улыбнулся, пожав плечами.       — Тогда обещаю, что иногда буду заглядывать в твой Instagram. Может, даже пару раз сердечко поставлю, — она сказала это с той самой своей полуулыбкой — вроде шутит, а вроде и нет.       — Щедро с твоей стороны, — я тихо рассмеялся, уткнувшись носом в пушистые волосы. — Но я особо ничего не веду, просто иногда что-то выкладываю — и всё. Сообщения никогда не читаю, их ведь там тысячи.       И вот он я — спустя всего неделю, матерясь про себя последними словами, вместо долгожданного вечера в покое три часа подряд сидел, уткнувшись в экран телефона. Листал. Перелистывал. Открывал все эти чёртовы запросы на переписку — один за другим, до единого.              Скоро я научился с первого взгляда отсеивать: не она.       Имя не то. Стиль не тот. Слова не её.       Но каждый раз, когда очередное сообщение оказывалось пустышкой — реклама, странные признания в любви, сливы старых слухов, «Yoongi marry me» — меня прожигало изнутри.       Раз за разом, десятки, сотни сообщений — и всё впустую. А я всё равно листал дальше. Проверял каждый вечер.       Потому что... вдруг. Вдруг именно сейчас.       Но — снова ничего. Ноль. Зеро.       Весь этот гребаный месяц.       — Внимание всем. Отдыхайте, перерыв ровно час. Потом грузимся в автобус и едем на площадку, — Намджун сверился с расписанием, кинул на нас короткий, жалостливый взгляд и первым вышел из зала. Дверь за ним мягко хлопнула.       — Хоби-хён, ты сегодня вообще превзошёл сам себя — ни единой ошибки, — Чонгук сказал это с восхищением, вальяжно закинув голову прямо на колени Тэхёна. Тот машинально принялся хлопать его по плечам и бедрам, разминая забитые мышцы.       — Чего не скажешь о вас двоих, — Хосок закатил глаза и фыркнул. — Вечно отвлекаетесь и скачете, как два бабуина.       — Так это же репетиция, — лениво возразил Тэ, даже не переводя взгляд. — На концерте всё будет нормуль.       — Репетиции и нужны, чтобы вести себя на них так, как на концерте, — Хосок повысил голос, но злости в нём всё равно не было — только привычная усталость.       — Ладно вам собачиться, — Джин миролюбиво махнул рукой и повернулся ко мне. — Юнги, ты в порядке?       — А? — я чуть вздрогнул, будто меня выдернули обратно. — Да, всё нормально, — голос сухо сорвался.       Джин прищурился и явно не поверил, но только кивнул и ничего не сказал.       — Вот и хорошо, — буркнул он и развернулся к Чимину, который уже пытался разыскать, где оставил свой телефон.       — Ты точно не сдохнешь? — спросил Чонгук, криво ухмыльнувшись снизу вверх. — А то, если что, Тэхён тебя до автобуса дотащит.       — Сдохну — значит сдохну, — пробормотал я, снова закрывая глаза.       — Эй, ты это дело брось, — голос Чимина вернул меня обратно. — Помирать можно только после тура, а то весь строй нам поломаешь. Твои партии RM, может, и прочитает за тебя, а вот в танце всё развалится к чёрту.       — Спасибо, придурок, — проворчал я и, не целясь, метнул в него мокрую кофту.              Разумеется, промахнулся. Чимин довольно захихикал, даже не попытавшись увернуться.       Я с усилием поднялся на ноги, не сдержав тяжёлого кряхтения. Чёлка тут же упала на лоб, закрыла глаза. Я провёл ладонями по волосам, пытаясь пригладить их назад — и вдруг внутри что-то кольнуло.       Где моя резинка?       Точнее — не моя.       То утро. Отель. Её голос из ванной, ещё сонный, немного охрипший, но такой невообразимо уютный:       — Ты случайно не видел мою резинку для волос?       Я тогда обошёл комнату, заглянул под кровать. Вот он — скрученный черный кусочек, валяющийся прямо посреди ковра. Немое напоминание о том развратном хаосе, который творился здесь ночью.       Поднял и, после секундного раздумья, поддавшись неожиданному порыву — не знаю зачем — сунул в карман, словно талисман, пропитанный запахом чужих волос и близости.       — Нет, не видел.       И сейчас я беспомощно вертел головой, обшаривая взглядом паркет, сердце уже глухо стучало где-то в горле. Краем глаза уловил движение: Джин, собирая с пола наши раскиданные шмотки, вдруг наклонился — его пальцы почти коснулись чего-то маленького, чёрного.       — ЗАМРИ! — выкрик сорвался быстрее, чем я успел осознать. Голос хриплый, резкий. — Не трогай!       Миг — и я будто забыл про усталость. Подскочил к Джину, который застыл с круглым взглядом и замершей рукой, одним движением вырвал резинку с пола и сжал в кулаке так крепко, что она вдавилась в ладонь.       — Ты чего? — Чимин нахмурился, скользнув по мне взглядом, Джин хлопал глазами, не понимая, что только что произошло. Остальные тоже замерли — кто с удивлённым смешком, кто просто с приподнятыми бровями.              Блять.       Оправдание? Ни одного слова в голове. Пусто. Не то что перед ними — перед самим собой. Я ведь даже не подумал — просто в одну секунду всё нутро захлестнула одна чёртова, нелепая мысль:       Не хочу. Не хочу, чтобы её трогал кто-то, кроме меня. Это моё.       Всё, что осталось.       — Э… — Джин медленно выпрямился, по-прежнему глядя на меня с тем же растерянным лицом.       — Ты что, с ума сошёл? — Чимин склонил голову набок, прищурился и с какой-то ленивой насмешкой ткнул в меня пальцем. — Секретный артефакт, что ли?       Чонгук за его спиной прыснул, прижал кулак к губам, чтобы не рассмеяться вслух.       — Может, талисман, — хмыкнул Тэхён, чуть приподняв брови. — А что, я бы тоже так берёг, если бы…       — Заткнись, — оборвал я жёстко, боясь того, что проницательный Тэ может ляпнуть.       Слишком резко, но было поздно. На секунду повисла тишина, даже Хосок, который что-то искал в телефоне, вскинул взгляд — и вопросительно замер.       — Ладно-ладно, — Джин примиряюще поднял руки, отступая на шаг. — Никто не трогает твоё… это. Спокойно.       Я ничего не ответил, просто медленно выдохнул сквозь зубы, чувствуя, как в кулаке отпечатывается форма этой чёртовой резинки — крошечной, бесполезной. Я даже не был уверен, зачем она мне. Но отпустить её из руки сейчас казалось куда страшнее, чем оставить.       Все снова начали суетиться: кто потянулся за бутылкой воды, кто поднял с пола рюкзак. Разговор быстро перескочил на что-то другое — дурацкие шутки, расписание, еду.       — Слушай… извини, — пробормотал я, наклонив голову к Тэхёну. Он все еще сидел на полу, лениво опершись на стену, и, как оказалось, даже не был обижен, а лишь подозрительно щурился.       — Проехали, — ответил он с лёгкой, снисходительной улыбкой. — Гуки, вставай, пошли перекусим, пока время есть, — Тэ по-хозяйски хлопнул Чонгука по бедру.       — Юнги, ты с нами? — спросил тот, обернувшись.       — Нет, спасибо. Я лучше сначала в душ.       Тэхён коротко кивнул, а я отвернулся и пошёл прочь — туда, где хоть на пару минут можно было спрятать лицо под струёй горячей воды и ни перед кем не притворяться, что всё в порядке.       ***       Я стоял под душем, не двигаясь. Горячая вода лилась по плечам и спине, забивая уши ровным шумом, но мысли всё равно били громче этого шелестящего потока.              Боже мой, почему так кроет? Просто потому что она не выходит на связь, или потому что я сам хочу ещё?       Как так вышло?       Как я умудрился всё так запутать?       Зачем вообще я это делаю? Зачем каждый вечер, как заведённый, перелистываю сотни, тысячи этих проклятых запросов? Я ведь прекрасно знаю, что не найду там ничего — и всё равно ищу, просто не могу остановиться.       Мне уже, по правде, всё равно — какие у неё были обстоятельства, что там помешало оставить хотя бы строчку, какую-то крошечную зацепку. Ничего. Просто ноль.       И это рвёт сильнее, чем если бы она слила всё кому попало.       После этого живого, дикого, почти пьяного глотка свободы всё, что было «до», казалось ещё более тесным и душным. Действительно, как клетка, из которой меня на миг выпустили подышать — а потом загнали обратно, но теперь я слишком хорошо знал, что там, снаружи, совсем другой воздух.       И хуже всего то, что теперь, когда хочется — а мне хотелось всё чаще — уже не нужен кто-то абстрактный.       Хотелось именно её. Одну конкретную женщину.       И даже порно уже не спасало. После пары попыток включить привычный контент я раздраженно прекратил, потому что…       Всё не то. И не так.       Даже сейчас, с закрытыми глазами — я всё равно мысленно видел её.       Член встал мгновенно — так резко, что я даже дернулся. Сознание пылало, подкидывая картинки одну за другой, как в замедленной съёмке — медленно, нарочно мучительно.       Формы тела — изгиб спины, когда она выгибалась мне навстречу.       Длиннющие, сильные, стройные ноги, которые обвились вокруг меня.       Её ягодицы — упругие, идеально ложащиеся под мои ладони. Я слишком живо помнил этот жар, эту тяжесть, когда вжимал её в себя так, будто можно было вплавить одно тело в другое.       И главное — её взгляд. Этот взгляд, который ничего не стеснялся и не скрывал. Жадный, такой честный в своём желании, что от него внутри будто что-то рвалось на части.       Приоткрытые губы, выдохи, тихий смех, громкие стоны...       В голове пылало всё сильнее, а ладонь уже машинально скользнула вниз. Глупо было притворяться, что смогу остановиться — и я даже не пытался.       Я сжал себя у основания, провёл рукой вверх, чувствуя, как всё тело будто сжимается в этот один импульс, и вновь закрыл глаза.       Вместо стен душевой — её контуры.       Вместо горячей воды — её кожа под ладонями.       Вместо пустого эха — её голос. Смешок, стоны, тихие слова, которыми она тянула меня за собой туда, где не было ни камер, ни стен, ни будущего — только мы.       Я сжал сильнее, двигаясь быстро, почти грубо. Зубы впились в губу, вода всё смывала, но не могла смыть её из головы.       Каждый образ рвал сильнее. Длинные ноги на моих плечах. Спина, выгнутая дугой. Губы, прижатые к моей шее.              Моя.       Хоть и не моя.       Но тогда — моя.       Кончил резко, почти с рыком, уткнувшись лбом в холодный кафель. Вода обожгла кожу и смыла всё за секунду. Всё — кроме одной мысли, от которой скручивало живот.              Эва.       Я не могу её отпустить.       И хуже всего то, что она этого даже не знает.       ***       Автобус грохотал по трассе, за окнами мелькали заправки и редкие дневные фуры. Внутри — почти тишина, кто-то из ребят листал плейлист в телефоне, кто-то уткнулся лбом в стекло, кто-то лениво переписывался.       Я сидел, уставившись в никуда, прислонившись затылком к спинке кресла. Мысли разбредались в разные стороны, и ни одну не удавалось поймать до конца.       — Юнги-э! — Чонгук ткнул меня локтем в бок, как всегда произнося моё имя на манер какого-то боевого клича. — Юнги-э!       — Чего тебе? — отозвался я, не открывая глаз, но всё равно не смог не улыбнуться уголком рта.       — В последнее время ты ещё недовольнее обычного, — начал Чонгук с видом великого психолога. — Это потому что тебе стукнет тридцать**? Ты будешь самым старым рэпером в группе, прикинь?       — Спасибо, Гуки, — я фыркнул и лениво отмахнулся от него. — Что мне сделать, чтобы вы все, наконец, отстали от меня со своим возрастом?       — Ой, не ной, — вставил Джин с заднего ряда, не глядя. — Я, например, с теплотой вспоминаю свой тридцатый день рождения. С тортиком и свечками.       — И надписью «старый хён», — добавил Тэхён с полузадушенным смешком. Джин закатил глаза.       Чонгук ободряюще хлопнул меня по колену и откинулся обратно, спрятавшись за капюшоном и наушниками, а я снова уставился в тёмное тонированное стекло, за которым в тоннеле отражалась только моя собственная размазанная физиономия.       Точно. Сегодня ж ещё эфир.       Не сказать, чтобы я особенно любил это дело. Никогда не любил, если честно, в силу своей природной стеснительности. Эти разговоры с камерой — тет-а-тет, где ты вроде как «открываешься», но на самом деле всё время стоишь за прозрачным стеклом и держишь фильтр, держишь лицо.       Может, со стороны и не видно, но я всегда внутренне подбирался, как перед прыжком в ледяную воду. Первые пять минут — язык деревенел, мысли скакали в разные стороны так, что я обычно просто молчал. Потом привыкал — и становилось легче.       И вот, ты уже улыбаешься, говоришь что-то своё, шутки сами вылетают, смех сбивает напряжение — становилось почти нормально.       Но теперь…       Теперь есть ещё одна лишняя игла под рёбрами: а вдруг она смотрит? Вдруг сидит где-то, уткнувшись в экран телефона, и слушает каждое моё слово?       И что она тогда слышит? Что я вообще хочу, чтобы она слышала?       Нет. Об этом лучше не думать, вообще.       Иначе я и этих пяти минут не вытяну.       — Эй, — бросил я в пространство, не отрываясь от окна. — Поможете мне сегодня приготовить студию к эфиру?       Хосок и Джин лениво промычали «угу», Тэхён кивнул, не глядя, Чимин тоже кивнул и зевнул так громко и широко, что тут же сориентировавшийся Чонгук засунул ему палец в рот. Намджун только бросил короткое «разумеется» и снова уткнулся в планшет.       Меня вдруг накрыла странная волна нежности — тёплая, плотная, почти осязаемая. Столько всего крутилось в голове, рвало на куски, а эти идиоты всегда рядом. Кто бы что ни говорил — в любой момент. Самые близкие. Мои братья.       И в этой тесноте, в дребезжащем автобусе, среди пахнущих новой обивкой кресел и ленивых смешков, вдруг стало свободнее дышать.       ***       После площадки мы, выжатые до последней капли, наконец-то вернулись в офис. Автобус притормозил перед входом, и я машинально кинул взгляд в угол двора, где тогда стояла она.       Разумеется, пусто.       А я чего ждал? Что она вдруг вот так же будет стоять в своей лёгкой черной куртке и смотреть вверх?       Глупо.       Чуть поодаль собралась маленькая группа АРМИ — симпатичные девчонки с плакатами, светящимися словами, с глазами, полными надежды хоть на секунду встретиться взглядом. Тэ, не ленясь, открыл окно, махнул им рукой, и раздался радостный вопль в ответ. Он молодец — у него всегда хватает тепла на всех.       У остальных сегодня не осталось ни сил, ни слов, ни улыбок — только выжатая кожа и тихое «ещё чуть-чуть».       Я всегда понимал: чтобы отдавать другим, сначала нужно что-то иметь внутри, хоть каплю запаса. А у меня его уже не было — не то что для кого-то ещё, а я сам с собой в последнее время на «вы». Пустой, как этот чёртов двор.       Но ведь... я и правда люблю всё это, всем нутром люблю. Всегда любил — стоять на сцене, видеть, как глаза людей загораются от нашей музыки, чувствовать, что ты хоть кому-то нужен, хоть для кого-то важен.       В офисе я переобулся на ходу, буркнул что-то менеджеру и почти сразу свернул в студию — только здесь можно было на пару часов спрятаться ото всех. Закрыл за собой дверь, уткнулся лбом в прохладную стену на секунду — и выдохнул.       После того как в конце февраля я отправил финальную версию That That, в голове будто кто-то выдернул пробку — пусто.       Хоть идей толком не было — всё равно сел за стол, альбом сам себя не напишет. До эфира ещё полно времени, и если сейчас не заставить себя работать, я разложусь в кресле и окончательно застряну в голове.       Прокручиваю старые заготовки: биты, бочки, кривые лайны. Открываю папки, перелистываю демки, выцепляю что-то одно, хватаю ручку и начинаю набрасывать строчку за строчкой.       Оно цепляется — чуть живое, чуть рваное.       Наверное, так я и устроен. Всё, что не в силах проговорить вслух, я всё равно выплёвываю — барабанами, басами, словами, что с трудом ложатся на ритм.       Музыка всегда понимает меня лучше, чем я сам себя.       Казалось, я только начал ловить ритм — цепляться за строчку, слушать, как бит стучит ровно туда, куда нужно — как за дверью раздался характерный гул голосов и возня. Через пару секунд, после вежливого стука, дверь в студию приоткрылась и ввалились все разом: Тэхён первый, за ним Чонгук, Чимин, Хоби, Намджун с Джином — каждый с каким-то пакетом или коробкой в руках.       — Хён, мы принесли! — Чонгук гордо выставил перед собой коробку с реквизитом, будто это была особо ценная награда.       — Ты только посмотри, сколько всего, — поддакнул Тэ, волоча за собой пакет с плакатами и мелким декором. — Намджун сказал, надо красиво — вот мы и красиво.       — Ставьте вон туда, — я кивнул подбородком в угол, стараясь не дать им считать по глазам, что только что я пытался хоть как-то собраться.       В комнате сразу стало тесно и тепло — кто-то что-то распаковывал, кто-то крутил в руках бумажные буквы и ленточки. Заботливый Тэ ткнул мне в бок коробкой конфет.       — Если будешь сильно злиться, съешь шоколадку, хён. Так ты будешь добрее на эфире.       — Спасибо, — буркнул я, но взял эту чёртову коробку и отложил к ноутбуку.       В студии быстро стало жарко и тесно, Чонгук с Тэхёном начали разворачивать гирлянды — куда-то на стойки с аппаратурой, на полки с винилом и пыльным мерчём. Намджун с Джином спорили, куда ставить коробки с подарками от фанатов — в кадре или сбоку. Решили — сбоку. Чимин таскал бумажную гирлянду «Happy Birthday» и надутые буквы «SUGA» от стены к стене, прикидывая, где будет видно лучше, и при этом каждый раз бурчал «да тут кривая стена, ничего не клеится», — и снова начинал заново.       — Хён, ты хоть придумал уже? — Чонгук, протирая ладони о штаны, повернулся ко мне и хитро сузил глаза. — Что загадаешь? Ну, когда свечку дуть будешь.       — Желание, — поддакнул Тэ, крутя в руках пластиковый цветок, который зачем-то тоже припёрли для украшения. — Не говори, что опять ничего.       Я фыркнул и уставился в ноут, делая вид, что проверяю настройки звука.       — Отстаньте. Придумаю что-нибудь.       — В смысле «что-нибудь»? — Чимин подскочил ближе, задрал подбородок и расплылся в этой своей нахальной, до смешного искренней улыбке. — Ты каждый год говоришь «не придумал» или «мир во всём мире». А давай-ка в этот раз что-нибудь настоящее, для себя.       Я поймал себя на том, что ладонь сама нащупала карман куртки, где всё ещё лежала эта чёртова резинка для волос.       Честное желание? Для себя?       Я мог бы пожелать что угодно: «Хочу выспаться. Хочу неделю без камер. Хочу здоровья семье». Всё правда, но в то же время и не всё.       — Пожелание не вслух загадывают, иначе не сбудется.       — Ух, какой ты, оказывается, суеверный, — Чонгук захохотал и хлопнул меня по плечу. — Ладно, ладно. Тогда с тебя хотя бы вкусный торт, и нормальный эфир, чтоб никто не уснул.       — Это ты про себя? — фыркнул Джин. — Уснёт он первый же, как всегда.       Все заговорили разом, перебивая друг друга. Я уткнулся взглядом в ноут, вроде бы проверяя лайны, а внутри повторил желание, которое всё равно ни в коем случае нельзя было сказать вслух. Да и загадывать тоже нельзя.       — Что-то ты зачастил с эфирами, — Хосок усмехнулся, закинул руки за голову и вопросительно поднял брови. — Когда был предыдущий, всего неделю назад?       — Ага, — отозвался Чимин, скривившись, будто вспомнил что-то обидное. — Шуга на нём был такой сногсшибательный, что теперь даже на моих эфирах АРМИ пишут «Yoongi marry me».       Он картинно передразнил фразу тоненьким голоском и пихнул меня локтем в бок.              Я засмеялся — коротко, хрипло, но всё равно внутри успела мелькнуть обидная мысль: и даже после того эфира она не написала.       Не то чтобы я специально делал трансляцию ради этого. Не то чтобы садился перед камерой и думал: «Ну вдруг она увидит, вдруг напишет».       Блять.       Да кого я обманываю.       Конечно, думал.       Я поймал взгляд Хосока — он ещё секунду смотрел на меня слишком внимательно, но ничего не сказал, а только хмыкнул и отвернулся к Чонгуку, который уже пытался развесить последний плакат, помогая Намджуну.       Я выдохнул, с силой щёлкнул крышкой ноутбука, ухмыльнулся и пожал плечами, отвечая Чимину:       — В следующий раз просто можешь ответить всем, что брак — не для меня.       — О-о, — тут же встрял Тэ, — это почему?       Я скривился, поднимая на ребят взгляд из-под чёлки:       — Потому что я не готов делиться мандаринами с кем-либо, никогда. С братом мы обычно боремся за них, но не буду же я поднимать руку на женщину?       Все засмеялись в ответ.       — Ладно, ладно. Скажу АРМИ, что ты женат на мандаринах, пусть ревнуют.       — Так и запиши, — пробурчал я, не скрывая усмешки. — Шуга. 30 лет. Женат на работе и мандаринах. Всем спасибо.       Когда все наконец разошлись — кто-то потянулся за кофе, кто-то пошёл переодеться, пожелав мне удачи — я остался один в студии.       Всё, что нужно, уже разложено: пара коробок с подарками от фанатов, гирлянда косо висит за спиной — Чим так и не смог приклеить её ровно. На диване — пара шаров в форме кота, на столе — приготовленная свеча и коробка с тортом.       Я сел, открыл крышку ноута, проверил подключение. Микрофон — окей. Камера — окей. Провёл рукой по волосам, будто можно стереть усталость вместе с ними. Не помогло. Надел кепку.       Секунда — и я наклонился ближе к экрану.       «Всё нормально. Просто обычный эфир. Просто говори, как обычно».              Рефлекс, отработанный за годы. Всё внутри уже собирается в ровную маску — привычную, спокойную. Шуга, который всегда держит себя в руках.       Я щёлкнул «Start Live».       Эфир пошёл. И…       Я так и не смог заставить себя зажечь эту грёбаную свечу, хоть стафф и просил, и Чимин подначивал весь день.       Эти чёртовы слова Гука про желание выбили меня из колеи окончательно. Я ведь не верю в это? Никогда не верил. Разве что в детстве.       Но сейчас, в свои тридцать, почему-то хотелось задуть эту свечу по-настоящему. Без камеры. Без тысячи глаз. Поэтому я просто поставил торт на стол, сдвинув свечу чуть в сторону, как будто так и надо. С улыбкой, будто это часть сценария.       Её имени в потоке вопросов не было. Ни разу, я смотрел. Ни тогда, неделю назад. Ни сейчас.       Хоть я и врал себе, что не жду.       Блять.       Что со мной происходит?       Надо успокоиться. Соберись, Юнги, хватит уже придумывать то, чего нет.       Чат мелькал поздравлениями, кто-то слал вопросы про музыку, кто-то — про здоровье, кто-то просто писал: «Ты нам нужен». Я улыбался, кивал, на что-то отвечал, что-то пропускал. И вдруг заметил: я и подумать не мог, что подключится столько народу.       Как только эфир кончился, я резко выдохнул, отбросил кепку в угол студии и взъерошил волосы, приведя их в полный беспорядок.       Ладно. Это было неплохо.       Всё-таки не зря.       В этот момент кто-то тихо постучал в дверь. Я подошел, открыл — на пороге вновь стояли все свои, переглядываясь и ухмыляясь каждый по-своему.       А посередине — другой торт. Маленький, неказистый, смешной, но с уже горящей одной-единственной свечкой. Чонгук бережно держал композицию двумя руками, будто это была взрывчатка. Сам что ли пёк?       Я и не заметил, как расплылся в искренней улыбке. Почесал затылок, опустил взгляд в пол и снова поднял — и в эту секунду всё напряжение мгновенно отступило.       — Ну что, старичок, — сказал Хосок, хлопая меня по плечу. — Теперь задувай нормально, без камер.       — И без отмазок про мандарины, — подхватил Чимин, смеясь.       Неужели мои душевные метания так хорошо были заметны через экран?       Я только хмыкнул и тихо подумал: Ладно. Так — можно. Закрыл глаза, сделал глубокий вдох — и...              Чёрт. Не смей. Нельзя. Нельзя.       Пожелай что-то нормальное. Дописать альбом. Здоровья родителям. Ребятам — пусть никто не свалится посреди тура. Что угодно. Это — правильно. Это — безопасно.       Но в тот самый миг, когда дыхание уже вырвалось из груди, мозг лихорадочно, почти преступно, выкинул одну-единственную мысль. Кривую, рваную, эгоистичную, не до конца оформленную, неясно, к кому вообще обращённую.       «Верни мне Эву».       Хотя бы раз. Хотя бы так — увидеть, услышать, убедиться, что с ней всё хорошо. Я выдохнул — и свеча погасла.       Ребята тут же взорвались смехом и аплодисментами, кто-то хлопнул меня по спине, кто-то что-то прокричал. Все были довольны, будто этот маленький ритуал и правда что-то менял.       А я стоял с открытыми глазами и мысленно материл себя последними словами за это непозволительное безволие.       Хотя… Чёрт с ним. Ерунда же всё это.       Подумаешь, в следующем году загадаю что-то более реалистичное. Более полезное. А в этом году…       Пусть будет так.       — Класс! А теперь — пить! — торжественно объявил Джин и дунул в дурацкую праздничную дудку так отчаянно, что Хосок тут же схлопотал оглушающий звук прямо в ухо.       — Ай! — он дёрнулся и рефлекторно влепил Джину лёгкий тычок в бок. — Ты мне барабанную перепонку пробил, придурок!       — Э-э-э, — протянул Намджун, подняв руки, будто хотел всех остановить. — Вы чего, совсем? Какое «пить»? Концерт уже через день, совсем спятили?              Я покачал головой и рассмеялся, глядя прямо на него:       — RM, ты же не такой зануда, каким пытаешься казаться. Неужели правда объявишь «сухой закон»? Предупреждаю сразу — я его нарушу, даже глазом не моргну.              Намджун выдохнул и закатил глаза так красочно, что макнэ снова прыснули смехом.       — Чёрт бы вас всех побрал… Ладно, но только немного! И только пиво. И никаких «давайте ещё по одной»!       — Слышь, RM, ты сейчас описал ровно то, что не будет соблюдено, — Чонгук хлопнул его по плечу и, опасаясь последствий, пулей впрыгнул в открытую дверь гостиной, где уже был накрыт стол.       Внутри сидели наш самый близкий стафф и пара менеджеров, кто-то разливал по бокалам вино, кто-то раскладывал закуски и угощения, кто-то уже вовсю переговаривался и кидал шуточки в мой адрес: «С днём рождения, Мин Шуга! Теперь ты официально старше на год — а значит, нужно пить в два раза медленнее».       Я только хмыкнул, подхватил первую попавшуюся бутылку пива и кинул её Тэхёну:       — Ну что, старички... За мой тридцатник.              Шум стоял такой, что стены дрожали — кто-то хлопал рюмками, кто-то затянул «Happy Birthday» раздвоенным хором, Чимин наперебой перекрикивался с Джином, кто первым отберёт у стаффа бутылку алкоголя покрепче.       Я стоял чуть в стороне, с бокалом в руке, наблюдая за этой кутерьмой — за этими родными идиотами, за их громкими голосами, за тем, как они все по-своему держат меня на плаву, даже не понимая этого.       Хватит хандрить.       Ну правда. Видимо, надо просто жить дальше и не маяться этой хернёй.       А что ещё остаётся? Другого-то выхода всё равно нет.       Я глотнул пива, чувствуя, как горький холодный вкус возвращает хоть какую-то реальность. Да, внутри всё ещё стучало её имя, где-то глубоко под рёбрами. Да, всё ещё хотелось крикнуть в пустоту: «Где ты?»       Но сейчас — не время.       Сейчас есть они. Есть я. Есть эта жизнь, где всё по-прежнему держится на ритме, на песнях, на сцене и на этих шумных голосах вокруг.              Ну и ладно.       Пусть так.              Я выдохнул, криво улыбнулся и хлопнул Чонгука по спине:       — Давай уже, золотой мальчик, наливай что-то покрепче десяти градусов. Объявляю конкурс, кто первым сегодня свалится с ног — тот потом проставляется.       Протестующий стон Намджуна потонул в радостном гвалте голосов, и шум вокруг меня снова захлопнул мысли обратно внутрь — туда, где им и место. Пока что.       ***       — Говорил же я им, бестолковым: «Поставьте концерт хотя бы на неделю позже. Нельзя делать сразу после дня рождения». И кто меня послушал? Никто. Вот теперь — что?       — Что? — слабым голосом повторил Джин, не отрывая ледяную бутылку с соджу от виска. Он сидел напротив, уставившись в тарелку с половиной недоеденного омлета с такой надеждой, как будто она и правда могла ему ответить.       — Да вот что! — Намджун почти взорвался. Он из последних сил сдерживал голос, чтобы не орать в утренней тишине, но всё равно укоризненно обвёл нас всех рукой. — Сидим тут, как дохлые рыбы, через шесть часов репетиция, а вы вчера ржали так, словно тур переносится на месяц вперёд!       На самом деле всё было не так уж плохо. Ну, кроме Джина, которому было откровенно хреново — он единственный не добавил в соджу средство от похмелья***. Самое смешное, что он не забыл — он специально упустил момент, прикрываясь своей вечной дурацкой философией: «Да будет чистый эффект, а то ощущения не те». Вчера это вызвало взрыв хохота, а сегодня — только жалость и лёгкое злорадство.       Я откинулся на спинку стула, поднёс чашку холодного кофе к губам и сквозь легкое головокружение тихо фыркнул:       — Расслабься, Намджун-и. Всё в порядке, выберемся. Джин вон выживает — и мы сможем.       — Выживаю, — подтвердил Джин глухо, не поднимая глаз. — Ещё чуть-чуть и воскресну.       Чонгук с Чимином прыснули, прикрываясь руками — хотя сами тоже выглядели так, будто и им час сна прямо на месте не помешал бы. Тэ, как обычно, недовольно покосился на Чима и подложил Гуку ещё омлета из своей тарелки.       А я снова посмотрел на них всех, на пустую кружку перед Джином, на всклокоченного Тэхёна, на Намджуна, который упорно пытался удержать всех в рабочем режиме — и понял: да действительно, всё нормально. Будет концерт. Будет сцена.       Будем жить.       Посмеиваясь над ребятами, я открыл соцсеть и короткими свайпами, скорее по привычке, чем с реальной надеждой, начал свой ежедневный бесполезный ритуал по проверке сообщений.              Нет.       Снова нет.       Не то.       Куча одинаковых запросов, где всё — как под копирку: «привет, красавчик», «yoongi marry me», десятки одинаковых сердечек, слащавые смайлики. Листал их машинально — пальцы двигались сами, глаза скользили мимо слов, ни за что не цепляясь.       И вдруг — одно короткое, тихое сообщение, которое выглядело среди всей этой пёстрой мишуры так, будто кто-то швырнул камень в ровную воду.       «Надеюсь, у тебя всё в порядке. С днём рождения, Юнги! Береги себя».       Я ещё даже не открыл аккаунт — а уже знал. Сердцем, кожей, всем нутром.       Она.       Все звуки в секунду оборвались — просто исчезли. Смех, скрип стульев, чей-то стук чашки о стол — всё ушло в глухую, звонкую пустоту.       Время словно смялось в одну точку. Сердце сначала вжалось в рёбра, а потом шарахнуло так резко, что я едва не выронил телефон из ладони. А затем... сорвалось в оглушительный галоп.       Пальцы дрогнули. Горячий металл корпуса, мигом слипшиеся ладони.       Написала. После всего. После молчания. После этого чёртового месяца.       Грудь разорвалась от одного короткого удара воздуха. Ладонь дернулась к лицу, к виску — потом вцепилась в волосы, сжала их до боли.       Надо было выдохнуть — но лёгкие не слушались. Голова пульсировала гулко и глупо: она, она, она…       — Йо, Юнги! — голос Чимина пробился сквозь этот гул, как удар ладонью по стеклу. — Что у тебя там? Ты чего?       Я машинально перевернул телефон экраном вниз и тупо уставился на Чимина. Рот приоткрыт, слова не выталкиваются.       Чимин приподнял бровь, перевёл взгляд на Джина — тот тоже вытянул шею, морщась, всё ещё прикладывая к виску бутылку с соджу.       — Эй, Шуга, ты чего завис? — Намджун подался вперёд, щёлкнул пальцами прямо перед моими глазами.       Я не шевельнулся. Только смотрел — будто меня выдернули из тела и не засунули обратно. Плечо дёрнулось само — и вдруг с губ вырвался странный, неровный смешок, почти икнувший на полуслове.       — Всё нормально, — выдавил я, не слыша собственного голоса.       Ребята переглянулись — Чимин сузил глаза, Чонгук сморщился так, будто хотел что-то ляпнуть, но промолчал. А я сидел, сжав телефон так, что побелели костяшки пальцев.       И всё ещё не дышал.       — Мне… Мне нужно в туалет. В студию. В туалет, — я почти подпрыгнул со стула, зацепив локтем край стола. Чашки дрогнули, одна опрокинулась, — кофе пролился, расплескался по белой скатерти и капнул горячим прямо на колени Чонгука.       — А-а! — тот отшатнулся.       — Бля, Юнги! — Тэ цокнул языком, мгновенно выдрал холодную бутылку из рук слабо протестующего Джина и приложил к тёмному пятну на штанах Гука.       — Только не говори, что ты тоже вышел из строя! — Намджун угрожающе бахнул ладонью по столу, но голос всё равно был глухой от недосыпа и злости. — Ты мне ещё тут нужен!       Но мне уже было плевать. Абсолютно. Капли кофе на полу, разбросанные салфетки, кислые взгляды — всё это осталось позади.       — Э… да. Да, вышел. Мне надо… ну, в общем надо, — пробормотал я так же сумбурно, отступая, чувствуя, как сердце грохочет прямо в горле.       Я выскользнул из-за стола, плечом цепляя спинку стула, и вылетел в коридор, чуть не сбив кого-то из стаффа. Шаги отдавались слишком громко, воздух в коридоре был холодным, будто с улицы задувало, но внутри всё горело.              В студию. В свою крепость. Только там можно открыть это сообщение так, как хочется — как страшно.       Я почти бегом свернул за угол.              Чёрт. Эва написала. Все-таки написала. Внутри всё ещё не укладывалось.       Дверь в студию я захлопнул за спиной чуть громче, чем хотел. Глухой щелчок отдался в голове, будто кто-то стукнул меня по затылку: соберись.       Я стоял посреди комнаты, не двигаясь, чувствуя, как сердце всё ещё бьётся так быстро, что больно в рёбрах. Пальцы подрагивали, и я не мог решить: открыть сразу или ещё секунду просто подержать, убедиться, что оно всё ещё там, что я не выдумал.       Я медленно сел на диван у стены, опустил локти на колени и, наконец, разблокировал экран. Большой палец дрогнул — и сообщение раскрылось на весь дисплей.       Короткое. Чистое. Без смайликов. Ничего лишнего.       «Надеюсь, у тебя всё в порядке. С днём рождения, Юнги! Береги себя».       Я провёл пальцем по экрану, как будто это было письмо на бумаге. В горле встал странный комок — дурацкий, раздражающий.       Что написать в ответ? И стоит ли вообще? Она ведь даже не пыталась завязать разговор, ни одного вопроса. Просто короткое «с днём рождения» — и всё.       Зачем?       Просто, чтобы быть вежливой? Чтобы показать: «Я помню, но ничего больше не жди»?       Да ну, бред. Я ведь сам говорил ей, что не читаю сообщения в инстаграме. Сам же.       Переписка в официальном аккаунте — идея настолько плохая, что хуже придумать трудно. Но…       Но.       Пальцы всё равно медленно набрали:       «Спасибо. Всё хорошо. У тебя?»       Смешно. Она давно вышла. Сообщение так и висит в пустоте, и всё равно: теперь я хотя бы знаю её профиль. Фамилию. Город.       И это уже не мало. На самом деле, это охуеть, как много.       Прокрутил ленту — торопливо, как будто боялся, что кто-то заглянет через плечо.       Пара снимков с работы, несколько — с друзьями. День рождения... Получается, она на год младше меня. Ровно тринадцать месяцев разницы, если уж быть дотошным до конца.       Лас-Вегас. Каньоны. Токио.       Ухмыльнулся, чуть покачав головой, листая её профиль медленно, будто смакуя каждый снимок. Мы с ней ездили по одним и тем же местам, почти в одно и то же время. Странное совпадение.       Тихо фыркнул, почти рассмеялся — но смех тут же застрял где-то под рёбрами, потому что, чем дальше я листал эти немногочисленные посты, тем чаще в кадре мелькал один и тот же мужчина.       Сначала сбоку. Потом — рука на плече. Потом — вместе с ней, в обнимку, будто так и должно быть. Улыбка у неё — спокойная, у него — чуть наглая. Слишком уверенная. Слишком близко.       И этот тип мне сразу, отчётливо, до скрипа на зубах — не понравился.       Кто он ей?       Точно не брат. Парень? Муж? Друг? Бывший, если учесть, что за последний год фотографий нет? Просто случайность? Я сцепил челюсти, будто это могло перекрыть тот резкий укол злости, что выстрелил в затылок.       Но поднимающуюся изнутри неуместную ревность мигом купировала одна простая мысль: да какая, к чёрту, разница. Она же написала.       — Шуга! Ты как там? Полегчало? — Намджун за дверью стукнул по косяку ладонью. Голос уже мягче, но с вечным подспудным оттенком: «Давай, собирайся».              Я щёлкнул по экрану, закрывая профиль, и вдруг расплылся в улыбке — не для кого-то, а просто так. Эйфория отодвинула всё остальное на задний план, как волна смывает мусор с берега.       Вчера? Позавчера? Неделя до этого? Я уже и не мог вспомнить, почему так сильно загонялся, почему крутил себя внутри до головной боли. Сейчас всё это казалось таким дурацким, мелким, неважным.       — Да, всё уже хорошо. Иду. ______________________________       * Речь идёт о серии концертов в рамках тура «Permission to Dance on Stage» в Сеуле — 10, 12 и 13 марта. Концерты 10 и 13 марта транслировались онлайн на платформе Weverse, а шоу 12 марта также показывали в кинотеатрах по всему миру.       ** Юнги родился 9 марта 1993, но в Корее до 2023 года официально использовался восточноазиатский метод подсчета возраста. По нему человеку уже год при рождении, а новый год «прибавляется» не в день рождения, а каждое 1 января. В 2023 году правительство начало отказываться от этой системы, но в обиходе это активно используется до сих пор.       *** Тут очень популярны специальные напитки от похмелья — их пьют до или после употребления соджу, чтобы уменьшить симптомы на утро. Самые известные — Condition, Dawn 808, а также другие, содержащие экстракты восточной жимолости, груши, травы и витамины. Они продаются в магазинах и иногда даже идут в комплекте с бутылкой соджу, но научных доказательств их стопроцентной эффективности нет — помогают не всем, но считаются традиционным способом облегчить похмелье. ______________________________       Трек к главе — Agust D «28 (feat NiiHWA)».       «Я думал, что все изменится, когда мне исполнится двадцать.       Я думал, что все изменится после выпуска.       Блять, мне скоро тридцать.       Так что же изменится?»       Смотрим эфир с дня рождения 9.03.2022:       https://youtu.be/_6uYPrSTNx4?si=8h0osnNSswS6E9UR       Эфир, который был за неделю до этого, 01.03.2022:       https://youtu.be/ZKvBIPaUNww?si=yHZcsYaJpYZnpckl