Часть 8. Июль - Август 2022. Эва

      Июль 2022       ***       Я закрыла за собой дверь, бросила ключи на консольный столик, а рюкзак — прямо на пол, сняла обувь и привычным движением пнула кроссовки так, что они разлетелись по коридору. Мелькнула мысль: Юнги бы тут же поджал уголки губ, забавно округлив щёки — он вообще куда более аккуратный в быту, чем я.       Лишь в этом мы с ним были совершенно непохожи.       У меня порядок — в голове. Числа, коды, навыки самоанализа, позволяющие более-менее неплохо держать психику на плаву практически в любой ситуации. Зато вокруг меня всегда что-то летало, грохотало и валялось в неположенных местах: книги — стопками на подоконнике, вещи — в самых неожиданных углах, пустые кружки — на столе, возле кровати, а иногда и под кроватью. Я знала, что они там есть, и этого хватало, чтобы спать спокойно.       И всегда казалось: если моё окружение уложить в идеальные коробки — в голове всё начнёт рушиться. Пусть уж лучше бардак будет снаружи, чем внутри.       Но Юнги... С ним всё было совершенно не так. В его голове могла стоять дикая, яростная какофония.       Треки, которые он не дописал ещё в прошлом году. Куплеты, которые внезапно рождались в душе или посреди ночи. Планы, которые он не озвучивал вслух. Всё это хранилось там, внутри, как безумный оркестр, где только он интуитивно знал, кто и когда вступает.       Зато всё, что «снаружи», подчинялось его собственным правилам, даже воздух в его квартире казался тише и чище, чем где-либо ещё. Гитара всегда стояла под нужным углом у стены, струны для баса — в отдельной коробке, с подписанными датами покупки. На полке с пластинками идеальный порядок: от старого джаза до собственного винила — все выстроены, как солдаты.       Я однажды пересунула одну пластинку влево — не назло, просто не обратила внимания. Юнги ничего не сказал, просто позже подошёл, взял её и молча вернул на место. Даже не глядя — он чувствовал, что что-то лежит не там, где надо.       Он мог несколько дней не бриться, если не нужно было выходить из дома, и забывать, где лежат ключи от машины, но треки по папкам, демки по датам. Флешки подписаны маркером, кабели смотаны и развешены ровными петлями.       Мне нравилось, что в этой вылизанной музыкальной системе координат я была единственным беспорядком, который его не раздражал.       Он ничего не говорил, мог лишь тихо фыркнуть, когда натыкался на мою резинку для волос в кармане своей толстовки или находил крошки от печенья на клавишах. Иногда ворчал, но не по-настоящему, потому что этот маленький хаос был не чужим — он был нашим.       И, может быть, даже в этом различии мы с ним совпадали идеально: у него порядок снаружи и хаос внутри. У меня — хаос вокруг, но порядок в голове.              Вместе мы собирали друг друга целиком.       Я провела ладонью по грифу его любимой акустики, и она тихонько откликнулась глухим «трунь», как будто узнала меня и поздоровалась. Я вздохнула ещё раз, глубже.       Потом прошла на кухню и машинально скользнула взглядом по столу, который явно выбивался из общей картины квадратного минимализма кухни — маленький и круглый.       — Что это? — вопрос сорвался у Юнги внезапно, прямо посреди ленивой, тягучей цепочки поцелуев и укусов, которыми он медленно поднимался от коленей к бёдрам. Я была уже настолько обесточена и пьяна его прикосновениями, что даже не сразу сообразила, о чём речь.       — М-м? — выдохнула, запустив пальцы в мягкие волосы.       — Синяк. Откуда? — взгляд Юнги был тяжёлым и цепким, и хотя ладони всё ещё блуждали по моим ногам, я поняла, что ответ он намерен получить здесь и сейчас.       — А… Врезалась в угол стола. Он у тебя огромный и вечно встает на моём пути, — я тихо усмехнулась, и тут же забыла об этом мимолётном разговоре, потому что Юнги только коротко кивнул… и толкнулся внутрь, выбивая из меня стон.       А уже на следующий день тот самый «огромный» стол куда-то делся, на его месте — коробки. Я наблюдала, как Юнги с характерной для себя бытовой сосредоточенностью собирал новый: крутил ножки шуруповёртом, прикидывал высоту, вытирал лоб ладонью.       — Ты серьёзно? — я откусила пирожок, стоя в дверях кухни. — Тот же больше подходил к твоему интерьеру, чёрный, угловатый, как ты любишь.       Юнги лишь отмахнулся, не отвлекаясь от крепежей и деталей.       — Этот лучше.       И тогда, и сейчас этот крошечный домашний эпизод вгрызался в меня острой занозой стыда и какой-то странной глухой боли. Я стояла на кухне, глядя на этот новый стол, который Юнги с таким спокойным, тихим упрямством притащил вместо старого, и снова спрашивала себя: почему?       Он так просто, почти безмолвно менял ради меня свою выверенную жизнь, свои привычки, свои мелкие ритуалы и строгий порядок, что внутри то и дело что-то болезненно подвывало: зачем?       Как надолго хватит этого запаса терпения и тепла? Как долго продлится этот почти нереальный для нас обоих пузырь «плыть по течению»?       Перед отъездом Юнги дал мне ключи от своей квартиры — просто, между делом, словно речь шла о самой обыденной вещи на свете: «Приезжай, когда захочешь, даже если меня нет».       Дал тогда свой контракт — без единого лишнего слова, в который раз без страховки на случай, что я «не так пойму», «не туда солью» или «неправильно воспользуюсь».       Дал мне свою жизнь в маленьких жестах — как тёплую ладонь к щеке посреди ночи, как этот новый стол, как его огромные футболки, которые я просто брала из шкафа и надевала на голое тело вместо домашней одежды.       Дал всего себя так тихо и неосознанно, что я иногда всерьёз думала: а знает ли он, сколько отдаёт?       Знает ли Юнги, что каждое его «я дома через полчаса» или «жду тебя у выхода» для меня звучало, как пароль от другой жизни — той, где меня выбирают. Не по остаточному принципу, не для галочки, не по привычке. Он мог не формулировать это вслух, но внутри у него выбор словно уже был сделан.       А вот у меня… Я всё ещё стояла одной ногой в прошлом, которое не умело отпускать. И, чёрт подери, эта двойственность иногда просто разрывала меня на мелкие кусочки.       Я ведь даже формально до сих пор ещё не разведена.              Блять.       Всё это было таким паршивым, что иногда хотелось сбежать, лишь бы не видеть, как легко Юнги отодвигал ради меня то, что когда-то выстроил для себя так тщательно.       Неделю назад, как напоминание обо всей этой мрачной недосказанности, на электронную почту пришло письмо. Вдогонку — короткое сообщение от Мика: «Нам дали слот на сентябрь. Ты не передумала?»              Чёрт бы его побрал.       Иногда мне казалось, что все эти годы я жила не с ним, а с кем-то другим. Либо я — зацикленная на работе и на бегстве от самой себя — просто не заметила, как мы окончательно разошлись в противоположные миры.       «Нет, не передумала. И прекрати об этом спрашивать».       Палец завис над экраном на долю секунды, но я всё равно нажала «Отправить», хоть и знала — зря так резко.       «Алиска сказала, что ты в Корее постоянно пропадаешь. У тебя там кто-то есть?»       Перехватило дыхание — не от смысла, а от тона, который просачивался даже сквозь череду букв и пробелов. Эта липкая смесь любопытства и какой-то пассивной ревности от человека, который уже не имел на неё ни малейшего права.       «Да, есть. Но это не твое дело».       Отправила, почти не думая, и сразу же снова — щелчок в висках: чёрт, может, не стоило так? Но через мгновение пришла холодная, равнодушная пустота: и плевать. Ну и что? Вообще плевать.       Телефон шлёпнулся на стол с глухим звуком, я облокотилась на край и закрыла лицо ладонями, чувствуя, как от усталости ноют плечи.       Честно говоря, голова была забита не им, не разводом, не этой бумажкой, которая всё равно ничего уже не решает.              Уже давно пришло чёткое понимание, что вся моя дурь и раздражение — только от одного.       Я скучала. Ужасно скучала по Юнги.       И это пугало.       То, насколько сильно не хватало его пальцев на затылке и голоса, пробирающего до мурашек. Короткого «ты где?» — которое всегда означало «возвращайся ко мне».       Он должен был вернуться уже вечером — сразу после записи альбома в Пхёнчхане его внезапно дёрнули на съёмки «Run BTS», какой-то там эпизод с телепатией*. Даже домой не заехал, хотя я знала, насколько сильно он ненавидит таскаться без паузы между работой и работой.       Я налила себе кофе, слишком горький, и вышла босиком на террасу, уцепившись за горячую кружку, как за спасательный круг. Сумерки медленно накатывали на Сеул, размывая город под переливами неба — от янтарного до сиренево-розового, потом в глухой серо-синий. Липкий жар июля остывал, растворяясь в прохладе — и я, кажется, тоже чуть выдохнула вместе с этим воздухом.       И этот тихий, одинокий вечер вдруг принес осознание, которое я старательно отодвигала куда-то вглубь, прятала от себя, словно оно могло исчезнуть, если о нём не думать.       Парадигма «плыть по течению» больше не работала. Она себя изжила.              Я словно и правда плыла — но вот только течение уже унесло меня так далеко, что возвращаться бесполезно, сколько ни греби против. Обратно не выбраться, и теперь есть только один путь — дальше, туда, где вода рвётся вниз с обрыва.       Когда небо окончательно проглотила тьма, я вернулась внутрь, и в полумраке квартиры навалилось странное ощущение — вроде и чужое, но такое до боли родное пространство. Я включила свет — лампа разлила по полу мягкое жёлтое пятно, — на автомате развязала рюкзак и, не торопясь, разложила вещи на свои полки — шорты, пару футболок, любимые кроссовки в угол шкафа. На секунду я застыла, глядя, как органично они выглядят рядом с аккуратными стопками худи и широких мужских джинсов.       Потом я решила сходить в душ, не столько, чтобы помыться, а чтобы хоть немного привести голову в порядок.              Тёплые струи воды лениво стекали по плечам, по спине, забирая с собой усталость, тревогу и этот глухой ком в горле, который сидел там с самого утра. Я опёрлась лбом о прохладную кафельную стену, закрыла глаза и попыталась выдохнуть лишние переживания вместе с паром.       Всё же хорошо. Он есть. Мы есть. Никто никого не держит на поводке, никто не давит. Всё так, как должно быть.       Почему тогда мне так страшно? Почему, как только становится слишком хорошо, у меня внутри всё сжимается от страха, что это вдруг закончится? Почему кажется, что я вот-вот всё испорчу?       Разумеется, я знала, почему.       Потому что так уже было.       Я смахнула с лица горячую воду вместе с этим дурацким чувством, выпрямилась и заставила себя улыбнуться отражению в запотевшем зеркале.       Вдруг я услышала, как открылась дверь в ванную. Резко обернулась — и всё внутри сжалось в предвкушении.       Юнги.       Он стоял в проёме, прислонившись плечом к косяку и скрестив руки на груди, и смотрел на меня так, что по коже тут же побежала дрожь. На лице — радостная, нежная улыбка с чуть приоткрытыми губами, от которой у меня мгновенно пересохло во рту.       Я попыталась улыбнуться в ответ, но тяжёлые мысли не до конца покинули сознание.       — Подожди минутку, я сейчас выйду, — выдохнула я, запуская пальцы в мокрые волосы.       — Ну уж нет, — голос у него был низкий, хрипловатый от усталости и желания. — Я две недели терпел, и больше ни минуты не вынесу.       Юнги одним резким движением стянул с себя футболку и отбросил её куда-то за дверь. Потом — ремень, молния джинсов, и всё это рухнуло на пол с тихим шелестом. Боже. Он расстёгивал ремень так нарочито медленно, словно дразня меня каждым щелчком пряжки, и в том, как он скинул всё лишнее с тела — было что-то до неприличия открытое и красивое.       В следующую секунду он шагнул ко мне под тёплые капли душа. Вода сразу заструилась по его жилистым плечам, по ключицам, по этим чёртовым венам на руках. Юнги встал так близко, что я прислонилась лопатками к кафельной стене, и только успела выдохнуть — он резко прижал ладонью мою шею и наклонился.              Поцелуй был нетерпеливым и таким острым, что в животе всё скрутилось сладким комком. Он обхватил меня за талию так плотно, будто хотел вплавить в стену, и я ощутила всё его тело — горячее, сильное, подтянутое.       — Чёрт, ты даже под водой пахнешь так, что я с ума схожу, — пробормотал он мне в губы, сминая в ладонях бёдра.       Юнги целовал меня жадно, словно хотел доказать, что действительно не собирается ждать ни секунды дольше. Горячее дыхание смешивалось с паром, капли воды стекали по его волосам, по шее, по нашим сцепленным телам. Юнги немного отстранился, чтобы посмотреть на меня — взгляд сверху вниз, дикий, голодный, — и провёл влажными пальцами вдоль линии моего живота, размечая свою территорию.       Внутри всё оплавилось, как от кипятка. Я потянулась к его губам снова, не в силах произнести ни слова — а он только тихо рассмеялся.       Мы вжимались друг в друга так, что в груди не хватало воздуха, а горячие струи воды лишь сильнее распаляли. Его пальцы скользили по моим ягодицам, обрисовали изгиб талии — и вдруг резко сжали бёдра, разворачивая меня лицом к стене.       Я даже не успела ахнуть — ладонь Юнги мягко, но непререкаемо легла мне на затылок, чуть наклоняя голову вперёд, а его грудь плотно прижалась к моей спине. Прерывистое дыхание обжигало кожу.       Одной рукой он снова обвёл пальцами мой живот, подтянул ягодицы к себе, другой — провёл от шеи вниз, по линии ключиц, останавливаясь на груди. Сжал. Большой палец скользнул по мокрой, горящей коже, и я не смогла сдержать стон, упершись лбом в плитку.       — Юнги… — выдох сорвался с моих губ больше похожим на всхлип.       Он тихо ухмыльнулся, целуя мою шею, линию позвоночника и каждую каплю воды, которая катилась по коже.       — Ш-ш-ш… — его голос — низкий, хищный — разбивал меня на атомы. — Сейчас.       Сильная ладонь сжала мою руку и прижала к стене, пальцы переплелись с моими так крепко, что я даже не могла подумать о том, чтобы вывернуться. Вторая рука с мягким, но уверенным нажимом легла на бедро, уверенно поднимаясь всё выше, пока не заставила меня приподнять ногу и упереться коленом в стену.       Я чувствовала, как горячее дыхание цепляет мои лопатки, как он скользит телом вдоль моей спины, и каждая капля воды, падая на нас, только сильнее распаляла это сумасшествие. Я услышала, как Юнги тихо выругался сквозь зубы, когда пах прижался к моим ягодицам ещё плотнее.       Внешний мир исчез. Осталась только стена, горячая вода и Юнги — вот теперь весь мой мир, впившийся в меня так жадно и жёстко, что я, кажется, и правда забыла, как дышать.       Я зажмурила глаза, когда влажная ладонь скользнула между ног — туда, где горело всё мое нутро, где вся тоска по нему собралась в одну точку.       Когда я подалась ягодицами навстречу и потерлась о каменный стояк, Юнги шумно выдохнул мне в спину — глухо, низко, так, что вибрация этого звука разлилась по коже дрожью. Он слегка отодвинулся, но ровно настолько, чтобы одним порывистым движением подхватить меня и податься сильнее, буквально впечатывая тело в мокрую стену.       Чувствовалось, что он сам на грани.       — Можно я возьму тебя без всего**? Без резинки, — низкое нетерпеливое урчание у самого уха.       О боже.       — Да… — конец короткого слова перешёл в судорожный стон.       Юнги, не дав мне опомниться, впился зубами в шею так, что я всхлипнула, и в ту же секунду вошёл одним плавным движением.       Горячо. Влажно. Слишком хорошо. Слишком много. Слишком кожа к коже.              Вторую руку Юнги запустил в мои волосы, откинув голову на своё плечо. Густой пар смешался с нашим сбивчивым дыханием.       — Держись за меня, — голос у него был уже рваный, и каждое новое движение вгрызалось в меня током.       Я держалась. За него. За его ладонь. За этот миг, в котором больше не существовало ничего, кроме его тела, моей кожи и горячей воды, смывающей с нас всё лишнее — кроме дикого, живого, настоящего.       Юнги вжимался в меня до хруста в костяшках, и каждый его рывок отдавался хлёстким эхом, расправлял меня изнутри так, что казалось — не выдержу, разорвусь криком.       Он снова уткнулся лицом мне в шею, я чувствовала, как дрожит его живот, как ходят мышцы на крепких руках — он был весь в этой точке соприкосновения, весь внутри меня, каждый нерв, каждый сдерживаемый стон и каждый выдох только для меня.       — Чёрт… чёрт… — вырывалось из него, низко, сдавленно. Он сжал мою талию ещё крепче, другой рукой обхватил под грудь, чуть приподнял, так что я уже не стояла, а почти висела, доверившись ему полностью.       В каждое движение Юнги словно вкладывал всё, что держал в себе эти дни. Он мог не говорить словами, что тоже скучал, но я всегда это ясно понимала вот в такие моменты.       С каждым мощным толчком я чувствовала, как напрягался его пресс, как он стискивал мои ягодицы так, будто боялся, что я исчезну, если отпустить хоть на миг. Он отстранялся, чтобы посмотреть — мокрые волосы, разметавшиеся по плечам, кожа, блестящая от воды и пота — а потом снова входил глубоко, до упора, задыхаясь в моей шее, пока я пыталась сдержать громкие, рваные всхлипы, прикусывая запястье, чтобы не сильно кричать.       Он не давал мне уйти ни на шаг — снова к стене, снова к плитке, снова руки выше головы, снова жар ладоней, скользящих по груди, бёдрам, животу. Шептал что-то бессвязное, едва слышное, но каждое слово отдавалось жаром внизу.       Каждое движение — точное, выверенное, как выстрел в упор. Юнги тяжело дышал, уткнувшись носом в основание шеи, словно хотел вдохнуть меня всю, растворить под кожей, вбить в себя так же намертво, как насаживал сейчас — глубоко и резко, снова и снова.       И... Вот оно. Нарастающее напряжение между дрожащих ног.       С каждым новым толчком я чувствовала, как руки слабеют, но цеплялась за стену, за его плечи, за его волосы — за всё, что хоть как-то могло удержать в этой реальности, где не было больше никого, кроме него и моего разорванного дыхания.       — Юнги… — голос снова сорвался, язык заплёлся от удовольствия и горячего прилива, растекающегося по всему телу.       — Давай, я тоже, — выдохнул он, укусил снова — и на этом рывке я окончательно сорвалась, забившись в его руках и вцепившись ногтями в поддерживающее меня запястье.       Юнги тут же застонал, уткнувшись носом мне в затылок, мгновенно вышел и, помогая себе ладонью, кончил на моё мокрое бедро.       Под ногами до сих пор лилась вода — и только наши рваные вдохи заполнили ванную, смешиваясь с паром, грея ещё сильнее. Юнги не отпускал — он держал крепко, полностью приняв своим телом форму моего. Я слушала, как он тяжело дышит где-то у моего затылка — устало, неровно, будто каждую клетку выжгло этим порывом спонтанного секса.       Я развернулась к нему лицом — ноги всё ещё дрожали, и если бы не руки на моей талии, я бы, наверное, так и осела прямо под струи душа. Он смотрел на меня так близко — мокрые волосы липли к лбу, ресницы размеренно опускались. И это был Юнги — настоящий, без стальных фасадов и сценических масок, весь — в этом чуть смущённом, диком взгляде.       — Прости, — выдохнул он вдруг. Голос был уставший, но в нём теплилась тихая нежность. Юнги улыбнулся краешком губ и прижался лбом к моему лбу, мокрый, тёплый, родной до невозможности.       — За что? — я беззаботно засмеялась, уткнувшись носом в его щёку, чувствуя ладонью, как колотится сердце под мокрой кожей.       — За то, что всегда мало, — сказал он глухо. Широкая ладонь скользнула по моей спине вниз, и я поняла, что «мало» — это не про секс. Это про всё: про время, про близость, про нас двоих. Про дни, в которые мы с трудом выкраивали друг друга между репетициями, студиями, полётами, встречами и моей работой.       — Мне хватает, — почти правда, и он это знал. Мы оба знали, как сильно старались цепляться за эти крохи времени, складывать их в драгоценную горсть. — Устал?       — Физически — нет. Морально — безумно, — вздохнул Юнги и прижался носом к моему виску.       — Когда выйдет выпуск? — я провела ладонью по его влажным волосам, смыкая пальцы на затылке.       — Где-то в середине августа, — мягкие губы коснулись моего лба.       — Класс, — хмыкнула я в ответ, улыбаясь в крепкую грудь.              А потом мы оба вдруг рассмеялись — этот смех эхом раскатился под шум воды. Мы так и стояли, прижавшись лбами, пока струи били по плечам и стекали вниз, смывая усталость, шум, мысли и сперму. Просто Юнги и я, и целый мир снаружи за закрытой дверью.       Потом мы намылили друг друга, дурачась и брызгаясь. Он опять прижимал меня к мокрой стене, а потом отстранялся и начинал целовать шею, снова и снова. Я плескала ему в лицо водой, а он в ответ ловил мои запястья, пальцы, прикусывал мизинец, и снова шептал что-то — извинялся, ворчал, смеялся.       Наконец, мы выключили воду, вытираясь одним большим полотенцем на двоих — мокрые волосы, мокрые щёки, мокрые губы.       Юнги вышел первым, оставив за собой едва слышный шорох закрывающейся двери, а я осталась в ванной — в этом тепле и запахе его кожи, всё ещё живущем на моём теле. Пока сушила волосы, слышала сквозь приоткрытую дверь, как он возился пару минут, открывал шкаф, что-то уронил, тихо чертыхнувшись — и всё. Тишина.       Когда я вышла, Юнги уже спал — растянувшись на своей левой половине кровати, едва прикрывшись тонким одеялом, весь такой растрёпанный и до невозможности невероятный. Волосы прилипли ко лбу, губы приоткрыты, ресницы отбрасывали длинные тени на щёки. Он лежал вполоборота, будто ждал меня даже во сне — рука, протянутая в правую сторону, находилась почти на моей подушке.       Я едва слышно рассмеялась, подошла ближе и присела на край, не удержавшись — провела пальцами по его лопатке, по родинкам на спине, по этим острым ключицам. Юнги вздрогнул и что-то пробормотал, прижимаясь щекой к подушке ещё сильнее. Такой хрупкий и сильный одновременно.       Меня накрывало.       Какой же он... разный.       Иногда упрямый, резкий, стальной, а вот так, рядом — мягкий, почти мальчишка, беззащитный в своей усталости.       Меня захлёстывало чем-то, что не укладывалось в голове. Радостью? Глупым восторгом? Страхом потерять? Всё сразу.       Я тихонько забралась под одеяло, стараясь не разбудить Юнги, но стоило мне хоть чуть-чуть коснуться его бедра холодной ногой, как он тут же, не открывая глаз, пошевелился, потянулся, нашёл меня вслепую и притянул к себе. Он опять пробормотал что-то неразборчивое и только потом выдохнул уже чуть яснее, уткнувшись носом мне в шею:       — Спокойной ночи, чагия***.       И снова провалился в сон — уже крепко, глубоко, с тихим, ровным дыханием прямо мне в ключицу.       А я ещё какое-то время лежала, не двигаясь, уставившись в темноту, и пыталась угомонить сердце, которое колотилось так громко, что, казалось, он сейчас проснётся и поймёт всё без слов.       Август 2022       ***       Уже месяц мы с Юнги жили вместе, с перерывом только на его поездку к родителям в начале августа. У нас даже выработался какой-то свой, тихий и странный распорядок дня — привычки, в которых было больше нежности, чем можно подумать на первый взгляд.       Юнги всегда работал по ночам, или почти всегда. Он приезжал домой из офиса под утро, тихо открывал дверь, сбрасывал кроссовки в прихожей и шёл прямо в спальню. Я каждый раз просыпалась от того, как матрас едва заметно проседал под его весом — и от того, как он тут же сгребал меня вместе с одеялом в охапку.       Иногда это превращалось в медленный, ленивый, сонный утренний секс — не ради разрядки, а просто потому что не хватало прикосновений. Потом Юнги вырубался, уткнувшись носом мне в шею, а я или досыпала рядом, или тихонько выбиралась, надевала кроссовки и уходила бегать по ещё не до конца проснувшемуся Сеулу.       Возвращаясь, я всегда находила на столе завтрак — что-то простое, но всегда моё любимое. Иногда — что-то купленное заранее, иногда — приготовленное им среди ночи. Потом я садилась за ноутбук и работала до тех пор, пока Юнги — всё ещё мятого вида, с растрёпанными волосами, наполовину открыв один глаз — не поднимался спустя всего четыре часа сна. В такие моменты он был похож на взъерошенного совёнка, и беззлобно ворчал, когда я смеялась.       Юнги вообще очень мало спал по будням — его график всегда был не про людей. Это порой приводило к тому, что он мог буквально отключиться на ходу, как только у него выпадала хоть какая-то пауза.       Как-то днём он внезапно заскочил домой — я сидела с ноутбуком на диване, ведя затянувшийся рабочий созвон. Юнги только буркнул «привет», молча развалился рядом, а потом перевернулся и улёгся так, что его голова оказалась у меня на коленях. Тёплая тяжесть его рук обвила мою талию.       — Разбуди меня через полтора часа, пожалуйста, — пробормотал он, не открывая глаза, и буквально через секунду уже спал.       А я так и застыла с рукой на его волосах и с открытым документом на экране — и напрочь забыла не только, что собиралась сказать, но и вообще тему этого многочасового обсуждения. Пришлось срочно перезапускать мозг и делать вид, что всё под контролем.       — Эва, тебя стало плохо слышно, — недовольно протянул кто-то из коллег через пару минут.       — О, прошу прощения, — я подавила смешок и поправила микрофон, стараясь не шевелиться. — Не могу сейчас говорить громче, у меня… кот на коленях спит.       В ответ послышался дружный гул.       — Ко-о-от? Ты завела кота?!       — Скорее, это он меня завёл, — я фыркнула. Хорошо, что созвон без видео.       Если день был забит встречами или репетициями, Юнги пропадал в офисе — иногда снова до самой ночи, а если оставался дома, то нырял в свой «филиал Genius Lab» — домашнюю студию, где царил его мир. Я иногда заходила туда тоже — только чтобы свернуться калачиком на диване с книгой или просто лежать, слушая, как он колдует над битами. Мне нравилось смотреть, как он потягивается, зарывается пальцами в волосы, закидывает ладони за голову или бесится, если что-то не выходит.       И всё это — наши маленькие, простые, чуть хаотичные дни — становились чем-то большим.       Иногда Юнги, щурясь от усталости и не скрывая азартное воодушевление, протягивал мне наушники или просто включал колонки и кидал короткое «послушай». Он позволял мне заглянуть туда, куда почти никого не пускал — в сырые незаконченные драфты. В наброски, в эти бесконечные петли, которые он перекручивал по сто раз.       Я слушала — и каждый раз удивлялась, насколько всё это сложно, многослойно, как будто внутри одной песни жило сразу несколько историй. Иногда мне казалось, что я буквально слышу его мысли.       — О, вот здесь, — когда он дал послушать записи, сделанные в июле в горах, я вдруг уловила знакомую вибрацию в «Snooze» и не удержалась от комментария. — У тебя тут тот же сэмпл, что и в «Dear my friend». Соль-фа-ми? — я повторила нараспев, хмыкнула и замерла, поняв, что жёстко спалилась.       Юнги замер тоже. Он скрестил руки на груди, откинулся на спинку кресла и поднял брови. Губы приоткрыты — то самое выражение лица, когда он наблюдал за чем-то непонятным и не мог до конца сообразить, но сейчас в этом взгляде было чистое изумление, смешанное с чем-то ещё — почти с восторгом.       — И почему, — он заговорил медленно, выдавливая слова сквозь ухмылку, — я узнаю об этом только сейчас? Я, блять, распинался часами, разжёвывал тебе, где какая нота, где октава, и ты... Ты просто кивала?       Я скривила нос, виновато ёрзая на диване.       — Прости-и, но ты так красиво говорил... Такой был вдохновленный и такой, ну... сексуальный. Мне было жалко тебя перебивать.       Юнги фыркнул, тихо выругался, а потом рассмеялся, смущённо почесывая голову.       — Мелкая свинка, — он вынес вердикт и кивнул подбородком в сторону пианино. — Ну давай. Покажи, что ты ещё умеешь.       Я подошла к инструменту, как на эшафот, и провела пальцами по прохладным клавишам. Сердце стучало где-то в горле.       — Ладно. Только не смейся, — пробормотала я и на пробу взяла несколько аккордов.       Дома у меня стояло пианино, но за инструменты Юнги я не садилась ни разу. Наверное, зря: он бы не был против, но... Мне не хотелось признаваться в том, что я что-то умею, потому что с самим Юнги это было несравнимо.       Приземлившись на стул, найдя удобное для себя положение и настроив громкость, я заиграла. Coldplay «Clocks».       В самом начале пару раз мазнула не туда, но в какой-то момент пальцы вспомнили — и я втянулась, на минуту забыв о том, что Юнги сидит за спиной.       Мне всегда нравилась музыка. Она была для меня чем-то вроде личного спасательного круга — вытаскивала из головы в какие-то другие, выдуманные миры, где всегда было чуть тише и легче дышать. Но потом пришла взрослая жизнь, в которой нужно было зарабатывать деньги: матрицы, формулы, физика, математика — и места для творчества становилось всё меньше. Занятия фортепиано как-то незаметно перестали помещаться между факультативами и бесконечными курсовыми. И вот так, не сразу и не резко, но я замерла на своём «почти»: чуть выше любительского уровня, с хорошим слухом и пальцами, которые помнят только не очень сложные вещи.       Иногда, правда, я всё ещё поражала своих непричастных к музыке знакомых тем, что могла с первого раза сыграть напетую мелодию — абсолютный слух всегда был чем-то вроде милого трюка, который приятно показывать за дружеским столом.       Бесполезное, по сути, умение.       Но сейчас… Судя по тому, как смотрел Юнги, для него это было совсем не пустяк. Словно в этот момент нашёлся ещё один крошечный, но чёткий кусочек паззла, который вдруг идеально встал на место между нами.       Как будто вот она — ещё одна ниточка, ещё один общий слой, ещё одна тихая точка соприкосновения, о которой он и не догадывался.       Я играла дальше — уже полностью отдаваясь звуку и мышечной памяти, в которой всё давно отточено без единой ошибки. Пальцы сами знали, куда ложиться, какая клавиша под каким пальцем — как дышать. Я почти не смотрела вниз — и не нужно было. Всё, что я слышала, — ровный ритм внутри и звук, наполняющий студию.       Когда допрыгала последние ноты, обернулась — Юнги сидел, руки до сих пор скрещены, волосы падали на глаза, губы упрямо прижались друг к другу, будто сдерживали улыбку. В глазах этот его хитрый блеск, в котором плавало всё: и гордость, и притворная обида, и что-то тёплое, почти домашнее.       — Какие ещё таланты ты от меня прячешь, а? — голос глухой, но в нём явно слышался смех.       Я развела руками, как школьница перед строгим учителем.       — Многие… Мы же почти никуда не ходим, потому что оба работаем.       — Все равно ты засранка, знаешь? — он выдохнул, медленно поднялся, подошёл и нежно провёл пальцами по моим плечам. — Спасибо. За то, что сыграла мне. Это было здорово.       ***       Дни текли своим чередом, но недосказанность между нами ощущаясь тем явственней, чем ближе мы становились. Я ощущала её, но не могла найти в себе сил начать разговор, а Юнги...              Он, казалось, точно так же чувствовал эту паузу между нами — но молчал. Он обычно не лез туда, где чувствовал сопротивление.       Иногда я ловила его взгляд, чуть дольше обычного задержанный на мне — и видела, как в этом взгляде крутятся слова, которые он не произносит. И я тоже не произносила, потому что стоило только коснуться этой темы — и всё. Это уже не остановить. Это не про быт, не про кухню, не про смешные перепалки за пианино. Это про нас по-настоящему.       Иногда ночью я лежала, чувствуя, как он дышит мне в кожу, и думала: может, завтра. Может, завтра я скажу.       А утром — снова ничего. Опять смех, кофе, его суматошная музыка, переписки, жадные поцелуи на бегу и неразрушимая стена молчания внутри.       Каждый новый день чуть сильнее подталкивал меня к краю, потому что чем ближе он был — тем отчётливей я понимала, что это молчание больше не сможет нас спасти. Оно когда-то спасало, но теперь могло буквально убить всё.       Но в один день...       — Чимин меня задолбал, — выдал вдруг Юнги, не отрываясь от телефона. Он развалился на диване, одной ногой упирался в край журнального столика и щёлкал пальцем по экрану, но по натянутым плечам и тому, как он прикусил губу, я сразу поняла: разговор вообще не про Чимина. — И остальные тоже. Они хотят познакомиться и спрашивают, когда я уже вытащу тебя из своей норы на свет божий.       Я скинула взгляд с ноутбука на него и поймала прищуренный, напряжённый взгляд.       Плохо дело. Среди всех его многогранных личностей — это снова был Юнги, прущий напролом.       — Ну, когда-нибудь, — попыталась я смазать уголки и улыбнулась, как будто это что-то несерьёзное.       Но Юнги не улыбнулся в ответ. Телефон лёг экраном вниз. Он просто уставился на меня так, что мурашки медленно побежали по шее.       — Когда? — повторил он тише.       — Ты уверен, что это вообще хорошая идея? — я не выдержала, нервно хихикнула, но смех получился пустым. — Вроде ваши боссы считают, что я… ну, ты сам знаешь. Заноза в заднице.       — Как будто тебе не плевать, — коротко бросил он, и в этом хриплом смешке — тоже никакого веселья. — Они теперь как шёлковые, даже безропотно замяли июньский конфликт, а уж в наши личные взаимодействия с ребятами они никогда не лезли. Ну так что?       Я закрыла ноутбук и отъехала на стуле от дивана, словно искала дистанцию.       — Ты на меня давишь, мне это не нравится.       — А мне не нравится, что ты всё время будто прячешься от меня, — Юнги подался вперёд, положил локти на колени, переплёл пальцы и пристально смотрел снизу вверх, словно пытался пробить своим взглядом стену. — Эва, скажи, в чём дело?       Всё. Вот оно. Видимо, он носил этот разговор под рёбрами уже давно. Может, ещё с той ночи, когда я впервые осталась здесь. Может, с тех пор, как впервые оставил ключи в моей ладони.       — Переезжай ко мне, — он выдохнул это так просто и так резко, что я сначала не поняла.       — Чего? — спросила я глупо, почти шёпотом.       — Перебирайся ко мне. Насовсем. Мы вместе — перевози вещи, — Юнги непроизвольно тронул пальцами уголок губы. Он нервничал — по нему было видно сразу, хотя с виду сидел спокойно. — Хватит на два дома мотаться, ты и так всегда здесь. Просто... останься.       Мне не нужен был диплом психолога, чтобы понять, что Юнги давно всё просёк. Что все мои вечные «ещё чуть-чуть», «потом», «ещё не время» — это враньё. Что я сама от себя бегаю больше, чем от него. И, что логично, он наконец-то хотел узнать причину.       Внутри меня всё сжалось от ужаса. Грудь стянуло паникой — липкой, колкой, противной. Сердце грохнуло куда-то в желудок.       Юнги не отводил взгляд, только странно смотрел, и этим взглядом резал последнюю защиту.       Блять. Вот и всё.       Я почувствовала, как горло сдавило так, что слова в нём просто застряли, свернулись острыми углами. Молча заставила себя встать, чувствуя под коленями дрожь, подошла к рюкзаку, который валялся возле дивана, и расстегнула молнию — треск ткани прозвучал так отчётливо, будто это треснула моя голова.       Вытащила эту чёртову бирюзовую папку — маленькую, плоскую, и такую тяжёлую, словно внутри был свинец.       Чёрт, как же я её ненавидела. Её — и себя.       Я ненавидела себя за то, что вечно таскаю её с собой — в самолёты, в гостиницы, в чужие квартиры... Чтобы, если этот разговор всё же настанет, прикрыться ей, чтобы только не говорить словами.       Он имеет право знать. Но...       Второй раз я уже просто не выдержу.       Я повернулась к Юнги, он смотрел непонимающе: приподнятая бровь, напряжённые пальцы, замершие на коленях.       А потом я просто шагнула ближе и протянула ему папку.       Он взял её, медленно, как будто боялся сломать, открыл, и я замерла. С вытянутой рукой и дыханием, которое вдруг стало таким редким, как если бы в лёгких закончилось место.       В груди разрасталась чёрная дыра — липкая, холодная, голодная. Где-то на её краю слышалось собственное сердце.       Глухо. Больно. И так невероятно страшно.       Пять лет назад ведь ещё не было страшно.       — В смысле? Не понял, — Мик тогда нахмурил брови, хотя ещё секунду назад улыбался так спокойно, будто всё было нормально.       Я вздохнула, стараясь не закатить глаза — я ведь правда пыталась сказать это мягко.       — Я не смогу зачать детей, — сказала ещё раз, стараясь, чтобы голос звучал так же ровно. — Ну, то есть теоретически могу, но вероятность настолько мизерная, что считай, что равна нулю.       Мик моргнул, его улыбка исчезла, как вода в песке. Он откинулся назад и вдруг стал казаться очень далёким.       — Как так? Почему? — слова сорвались с его губ неуверенно, будто он ждал, что я сейчас посмеюсь и скажу: «Шучу».       — Так вышло. Это не болезнь и не инфекция — просто физиология. Почти полная непроходимость маточных труб, — я снова пожала плечами, заставляя себя говорить спокойно, как о чем-то сугубо медицинском. — Одна из самых частых причин женского бесплодия.       Мик почесал затылок и опустился на край стула.       — Слушай, ну о таком... надо же раньше говорить, разве нет? — его голос был тихий, почти обиженный.       Я медленно моргнула. Червячок где-то внутри уже вцепился зубами в сердце.       — В смысле «раньше»? А что бы это изменило? Мы же даже детей пока не планируем.       — Ну... — Мик отвёл глаза, глядя в пол, и губы у него дёрнулись. — Не знаю. Я вчера сделал тебе предложение, ты согласилась. И вдруг... Ну, понимаешь... Это ведь... — он замялся.       Я даже не знала, что ответить. Слова слиплись во рту.       — Если для тебя это так критично, давай обсудим. Но ведь это не то, что можно рассказать при первом свидании или в ответ на «выходи за меня».       Он замолчал, и я слышала, как где-то на кухне тикали часы.       — Ладно, — сказал он наконец, чуть выпрямляясь. — Ладно, сейчас это правда не важно. Есть же медицина, правильно? Может, можно что-то сделать?       — Да, конечно, — я быстро кивнула, стараясь облегчённо улыбнуться. — Лечение, ЭКО, всё это есть. И пока не актуально, правда же?       Мик не ответил сразу. Он что-то обдумывал, разглядывал свои руки, потом медленно кивнул — и вроде бы всё снова стало нормально.       Только внутри у меня этот маленький холодный ком всё равно остался.       Может, тогда всё и пошло наперекосяк, ещё до того, как успело начаться по-настоящему.       Поначалу это и правда не имело значения. Если быть точной, несколько лет — ровно до тех пор, пока я сама не захотела докопаться до сути. Не потому что «надо», не потому что кто-то требовал — мне самой хотелось понять. Понять своё тело, понять, можно ли всё-таки как-то… исправить.       Но, вместо позитивных новостей... В феврале всё просто разбилось. Вдребезги. Глухо, тупо — как зеркало, на которое слишком долго не смотришь, а потом одним неловким движением роняешь.       — Что значит «лечение не помогло»? — Мик сидел напротив на краю кровати, брови сдвинуты так, что между ними залегла морщина. — Это же лучшая клиника Кореи! Одна из лучших клиник мира!       — Вот так, не помогло, — рявкнула я, сама удивившись, сколько злости влезло в эти слова.       — Не ори на меня, — Мик тут же отстранился, словно я могла его ударить.              За окном отельного номера дул холодный ветер, в щель где-то в оконной раме гудел сквозняк — и этот сквозняк вдруг, казалось, прошёлся прямо по моим внутренностям. Я села ровнее, вцепившись в проклятую бирюзовую папку. Она жгла ладони.              Я старалась дышать, не расплакаться, не дать этому комку в горле прорваться. Но внутри меня глухо стучало: «Ты поломанная. Ты бесполезная. Ты...»              — Знаешь, ты вечно так делаешь. Орёшь. Как будто я виноват, — Мик развёл руками. Его голос был не резкий — нет, хуже. Он был усталый. Обычный. Ровный.       — Мик, а кто виноват? — я подняла на него глаза, надеясь, что они сухие, что ничего не видно.       Он пожал плечами и поморщился.       — Ну... никто, наверное. Но плохо от этого мне. Понимаешь? Мне, — он резко встал и подошёл к креслу, где лежала сумка.       Я застыла, потому что даже не поняла сразу, что он собрался делать.       — Ты куда?       — Мне надо подумать, — он бросил в сумку пару вещей. — Я так больше не могу. У всех всё как у людей, а мы… — он даже не закончил, просто подхватил сумку и шагнул к двери.       — Мик… — я сжала папку, но он уже не смотрел на меня.       — Мне надо подумать, — повторил он через плечо — и дверь захлопнулась. Тихо, без скандала и без громких слов.       А я... Я просто осталась сидеть. С этой папкой на коленях, с пустыми руками и с пустой грудной клеткой.       Я не плакала. С тех пор, как вот так же хлопнула дверь за мамой, я почти не плакала — папа тогда плакал, брат ревел навзрыд, а я сидела тихо, как пустая бутылка. И вот теперь — всё то же самое. Ещё с самого раннего детства я почти никогда не выражала своё горе слезами.       Нужно быть сильной. Не ломаться. Терпеть и бороться. Делать что-то, а не лить слёзы понапрасну.       Но, блять... Что тут еще сделаешь?              Я просто встала, натянула первую попавшуюся купленную вчера куртку, машинально оторвала бирку, и вышла в февральский Сеул, где хрустел под подошвами утрамбованный лёд.       Я шла. Просто шла, не чувствуя холода. Смешиваясь с чужими лицами, слушая музыку так громко, что в ушах звенело. Заходила в круглосуточные супермаркеты за горячим кофе и выходила обратно — в холод.              В голове билась только одна мысль: «А буду ли я вообще кому-то нужна?»       Мик хотя бы принимал меня — порывистую, живую, жадную до работы. Он был не против. Ему раньше нравилось ездить со мной, шутить, смеяться. Казалось, что этого достаточно. Но вот теперь оказалось — нет. Ему нужно было что-то ещё. Ему нужна была семья. Дети.       И это... не про меня.       Получается, мой брак превратился в клетку. Внутри тесно, а выйти - страшно.       Я брела и думала: может, я и правда — просто поломанная часть чего-то большего? Кому ещё я нужна, если не могу дать ничего, кроме самой себя?       Я снова шла, до тех пор, пока вдруг не поняла, где оказалась.              Огромное тёмное здание HYBE возвышалось надо мной. Эти буквы светились в темноте раннего утра так ярко, так нагло. Одна из самых больших в мире клеток, только другого рода. Я стояла и смотрела, смотрела, смотрела, запрокинув голову, в этот свет — и вдруг почувствовала, как кто-то стоит рядом.       Я опустила взгляд.       И тогда, и теперь я встретилась с глазами Мин Юнги, которые сейчас смотрели на меня так же внимательно, как и в феврале. Он наскоро пролистал то, что находилось в папке, и поднял голову.       — Это и есть причина, по которой ты шарахаешься от меня? — прищурился, взгляд острый, но не злой — просто вгрызался в меня насквозь, как всегда.       Я лишь кивнула, и всё. Больше ничего не смогла выжать из себя — руки как ватой забило, язык примерз к нёбу. Я стояла перед своим любимым мужчиной, чувствуя, как внутри поднимается липкий страх.              Ну вот и всё. Сейчас — приговор. Сейчас — гильотина.       Сейчас снова будет безумно больно. Даже больнее, чем в прошлый раз.       Мелькнуло почти идиотское: «Интересно, получится ли быстро вызвать такси до аэропорта? Или он довезет меня?» Хотя, конечно довезет. Это же Юнги. Чёртов Мин Юнги.       Но вместо отстранённого «понятно» или холодного «прости» — на его лице вдруг расплылось...       Облегчение.       Настоящее. Неприкрытое. Настолько искреннее, что я растерялась сильнее, чем от любой другой реакции.       Юнги откинулся обратно на диван, одним жестом швырнул эту бирюзовую папку куда-то на подушку и закрыл лицо руками так, как будто сбросил с плеч огромный груз. А потом он просто встал — и шагнул ко мне, обняв так сильно, что я аж дёрнулась.       — Слава богу, — выдохнул он прямо мне в висок, тихо, но так, что выдох обжёг кожу.       Я заморгала. Мозг цеплялся за слова, но складывать их в смысл не хотел.       — Чего? Какое «слава богу»? — я попыталась вывернуться из сильных рук, но Юнги прижал меня ещё ближе, а потом отстранился — ровно настолько, чтобы уткнуться лбом в мой.       Этот наш глупый, тёплый жест, который мы оба почему-то считали чем-то вроде заряда на двоих.       — Прости, — выдохнул он снова и коснулся пальцами моего затылка. — Я думал… Я думал, что ты просто не хочешь быть со мной. Или, ещё хуже, что ты смертельно больна.       Он нервно фыркнул и на секунду почти рассмеялся — радостным, хриплым смешком.       — Мне где-то неделю назад попался на глаза чек из «Severance»****, из твоей сумки выпал. Я погуглил — они же в основном тяжелую онкологию ведут. Я уже успел накрутить себя, что у тебя рак или что-то типа того. Иначе просто не мог объяснить, почему ты в феврале так долго не писала и почему всё время увиливаешь, когда я заговариваю про что-то дальше. Зная твоё стремление всё всегда раскладывать по полочкам — это было вообще не похоже на тебя, — он говорил спокойно, но я слышала остатки нервного надлома в голосе, будто сейчас он всё ещё не до конца отпустил страх.       Я стояла, не зная, куда девать руки, куда смотреть, как дышать. После всего, что было с Миком, после этого ледяного «надо подумать», я так ужасно боялась снова услышать что-то похожее — только теперь от него. От Юнги.       Больше всего на свете я боялась того, что он тоже хлопнет дверью.       — И? — мой голос всё-таки вырвался почти шёпотом.       — Что «и»? — он чуть сузил глаза, рассматривая меня, словно хотел убедиться, что я правда это спрашиваю. — Что я думаю об этом?       Я только кивнула, чувствуя, как внутри всё скребётся. Юнги вздохнул, качнул головой и медленно провёл пальцами по моей щеке.              — Я ещё никогда серьёзно не думал о детях. Ну правда. Я же постоянно работаю. И потом... Мама чуть не умерла сразу после того, как родила меня — сердце, осложнения. Она почти месяц пролежала в реанимации. Ей и потом много лет было тяжело, и я часто думал, что, может, мне вообще не стоило рождаться, — он криво усмехнулся, но глаза оставались серьёзными и мягкими. — Так что, если честно, в каком-то смысле я даже рад, что нам с тобой это… Ну, не грозит вот так внезапно.       Юнги поморщился, будто в шутку, но я услышала в этом абсолютную честность.       — А что до остального… Мне главное, чтобы ты была в порядке, это единственное, что для меня важно. Всё остальное — не имеет значения. Если тебя это мучает — давай найдём клинику, самую лучшую в мире, деньги вообще не вопрос. Если нет — значит нет.       Я слушала и не могла поверить.       — То есть, тебя правда не волнует, что я... Что у меня... — я не закончила — Юнги не дал.       — Абсолютно. Я даже не вижу причины, почему это должно меня волновать, — он вдруг тихо рассмеялся и качнул головой. — Я же кореец — мы проще к этому относимся, чем вы там, на Западе. Никто не будет тут лезть к тебе в душу, потому что многие осознанно выбирают карьеру. И потом, я сам никогда не проверялся на эту тему, вдруг у меня тоже что-то не так, кто знает? Спасибо, что сказала, но... Мне хорошо и просто с тобой. Всё.       Если бы я была не собой, а кем-то другим, я бы, наверное, расплакалась — но вместо этого только всхлипнула и рассмеялась, прикрыв рот рукой. Юнги снова обнял меня, крепко, прижимаясь носом к виску.       — Ну так... Что насчёт переезда?       Я вдохнула, чувствуя, как в груди медленно, но верно расправляется что-то зажатое, и кивнула:       — Хорошо. В сентябре перевезу к тебе все свои чемоданы. Но предупреждаю — нам придётся съездить в «Икею».       Юнги тут же напрягся и нахмурил брови так, что между ними появилась смешная морщинка.       — Что такое «Икея»? — спросил он с таким подозрением, будто я только что предложила ему вступить в тайный культ. Я не выдержала и рассмеялась, обвисая у него на руках и утыкаясь носом в щёку:       — О, тебя ждёт целый новый мир.       — Это секта? — мрачно уточнил Юнги, но губы дрогнули, выдавая, что он тоже сдерживает смех.       — Можно и так сказать, — я хихикнула, чувствуя, как его пальцы уверенно гладят мою талию. — Но тебе там понравится. Мы накупим всего: полочек, ящичков, коробочек... А потом ты будешь собирать это до трёх ночи и жаловаться на весь мир.       — Звучит, как худший кошмар, — картинно простонал Юнги, но руки у него только крепче сомкнулись вокруг меня.       — Зато потом ты будешь гордо говорить: «Смотри, это я собрал!»       — Нет, ты будешь гордо говорить, что это я собрал.       Я засмеялась ещё громче.       Господи. Как же хорошо. _______________________________       *Run BTS! 2022 Special Episode - Telepathy       ** По-английски подразумевается "May I take you raw?"       *** 자기야 (chagiya) — это корейское слово, которое можно перевести как: «дорогой» / «дорогая», «любимый» / «любимая», или более разговорно — «милый», «зайка», «котик» (в зависимости от настроения пары).       **** Severance Hospital — крупнейший и старейший больничный комплекс в Сеуле, филиал университета Ёнсе. Он находится в Синчхоне, предоставляет лечение по широкому спектру заболеваний и обладает международной репутацией. _______________________________       Трек к главе — Agust D «People».       «Когда нет, хочется, чтобы было.       Когда есть, хочется, чтобы не было.       Кто назвал людей мудрыми животными?       Мне кажется, что люди это животные с сожалениями».       Смотрим:       https://youtu.be/PLSQhFxBsas?si=6WlfwCV5WwUsoapg