Часть 11. Октябрь 2022. Юнги

      Я лежал на холодном полу, чуть приподнявшись на прессе, и с отрешённой точностью бросал баскетбольный мяч в размеченную точку на бетонной стене.       Бах.       Бах.       Бах.       Каждый бросок — в цель. Каждое касание — резкий, звонкий отклик резины о бетон, отдающийся гулом в пустой квартире и вибрацией в груди. Этот звук был единственным, что сейчас напоминало о реальности.       Я и сам не понимал, зачем вообще приехал домой. Мог бы спокойно взять запасную одежду и до возвращения Эвы тут не появляться. Рационально — это был бы идеальный вариант, но... Мне жизненно необходимо было напомнить себе, что мы есть. Что она есть. Что я не придумал всё это.       Эва, наверное, даже и не подозревала, как сильно иногда удерживала меня от окончательного скатывания в рабочую бездну. Порой хватало просто мельком увидеть, как она, напевая себе под нос какую-то простую мелодию, в пижаме и с волосами, собранными в пучок, кружится на моей кухне в наушниках, а округлые бедра отбивают ритм под музыку. И это — якорь на весь день.       Или когда она, уставшая, но неизменно упрямая, вечером тащила свой ноутбук ко мне в студию, ворча, что «от такого образа жизни люди обычно дохнут», забиралась с ногами на диван и, свернувшись в комок, стучала по клавишам, пока я сводил треки. Иногда, уже далеко за полночь, она тихо засыпала, экран гас — и я нес её тёплое сонное тело в кровать, чтобы хоть несколько часов поспать вместе.       А иногда она решительно откладывала все дела в сторону, улыбалась с какой-то почти дикой уверенностью — и без предупреждения подтягивала меня за спинку стула к себе. Опускалась на колени. Приспускала резинку моих домашних штанов...       И тогда я закрывал ноутбук, потому что всё остальное в этот вечер переставало иметь значение.              С ней — я дышал. Без неё — просто существовал, как этот мяч, отбивающийся от стены — по инерции.       Я выдохнул и сделал очередной бросок. Бах. Бах. Бах.              Иногда мне казалось, что я никогда по-настоящему не умел быть один. Не в том смысле, чтобы в ком-то нуждаться или от кого-то зависеть — а просто… быть вместе с кем-то настолько органично, что, оставшись в одиночестве, начинал тосковать не по телу, не по голосу, а по пустотам, которые этот человек заполнил собой. И теперь эти пустоты гулко звенели внутри, как эта чёртов баскетбольный вакуум.       Я снова кинул мяч.       Бах. Резонирующий удар. Почти как сердце. Только ровнее, без сбоев.       Может, стоило тогда всё сказать, до того, как она улетела. Или, наоборот, ничего не говорить, просто поехать с ней, хоть это и абсолютно безумная идея. Проблема в том, я всегда слишком долго думаю, а потом становится поздно.       Я откинулся на спину и уставился в потолок, изо всех сил сжимая мяч с двух сторон. Чёрт возьми.       Если честно, я думал, что к тридцати стану кем-то другим. Более собранным, уравновешенным. Тем, кто не теряется посреди ночи, глядя в потолок, и не задаётся вопросом, не выгорел ли он навсегда. Но я всё тот же — просто стал тише, выборочней и немного осторожнее с собой.       Иногда мне казалось, что я прожил несколько жизней за эти годы. Я поднимался на сцены, которые раньше видел только на плакатах, плакал в гримёрках от усталости и от счастья, был уверен, что делаю что-то важное… И в то же время безошибочно чувствовал, как ускользаю от самого себя.       Меня кем только не называли — артистом, продюсером, айдолом, голосом целого поколения...       Но, пожалуй, самое трудное — быть просто человеком. Признавать, что ты устаёшь, что тебе страшно. Что не всегда знаешь, как дальше.       Сейчас я больше молчу. Не потому что нечего сказать, а потому что учусь слушать. Себя, мир, музыку — без давления, без вечной гонки. Я учусь ловить ценное в малом: как заваренный чай пахнет тишиной, как чужое плечо рядом может быть домом, как взгляд любимого человека способен заземлить сильнее, чем успех и мнимые победы.       Любовь вошла в мою жизнь не с фанфарами, не с клятвами, не с «навсегда». Скорее — сбоку, вскользь. Немного неуклюже, где-то с шершавыми краями, и совсем не так, как пишут в книгах. Но, чёрт возьми…       Сегодня я проснулся и понял: она давно уже внутри. До костей, до песчинок. И от этого неумолимого осознания мне вдруг стало по-настоящему тревожно.       А что, если это изменит меня? Если музыка, которую я пишу из боли, из одиночества, из собственного надрыва — вдруг исчезнет? Если вдохновение уйдёт вместе с тьмой? Смогу ли я писать, если стану счастливым?       И, с другой стороны, — хватит ли меня для неё? Для женщины, которая без истерик принимает меня и мой хаос.       Я снова мысленно оказался в Токио — в том самом дне, который оставил глубокий след. День встречи с Рюити Сакамото, с человеком, благодаря которому я однажды выбрал музыку не просто как увлечение — как путь.       Мы сидели друг напротив друга, и, несмотря на внешнюю скромность обстановки, я чувствовал, как с каждым словом, с каждым его взглядом моё внутреннее пространство раскрывается.       Сакамото-сэнсэй говорил негромко, с той зрелой уверенностью, которая не требует поднятого голоса. Его глаза — спокойные, чуть усталые — будто прошивали меня насквозь. Не в плохом смысле, а просто... Они видели то, что я сам в себе не всегда понимал.       — Когда ты создаёшь музыку, ты кому-то что-то доказываешь? — спросил он тогда.       Я замер, потому что этот меткий вопрос тогда буквально расколол меня пополам. Да, я часто доказывал: себе, миру, фанатам, индустрии, родителям… Но что, если музыка — не об этом?       — Ты можешь быть честным, даже если это будет не идеально, — он сказал это просто, не стараясь повлиять на меня, просто давал совет. Но именно тогда я осознал: идеальный результат ничего не стоит, если ты не настоящий.              Он всё еще пишет. Даже сейчас, когда пальцы уже дрожат, а тело — отказывается подчиняться*. Пишет, хотя его голос едва шелестит, а каждый вдох требует усилий. Всё равно пишет.       Он смог сохранить огонь, эту потребность создавать — не ради успеха, не ради аудитории, а просто потому что без этого не мог. Он всё выдержал, не выгорел и не опустел.       И мне не давал покоя один вопрос: как? Как он смог совместить это с семьёй? С близостью. С человеком рядом.       Наверное, мне стоит спросить его в ноябре, когда снова полечу в Токио, на финальную запись. Спросить прямо, не как фанат, не как музыкант, а как человек, который боится не успеть — ни понять, ни поблагодарить.       Может, это покажется Сакамото-сенсею нескромным. Может, я зайду слишком далеко.       Но если не сейчас... то когда? Потом снова может быть поздно.       Я отшвырнул мяч в сторону — он с глухим стуком покатился к стене, — потянулся за телефоном и открыл чат, в котором одиноко горело моё последнее сообщение:       «Я освободился, где ты?»       Под ним — тишина: ни отметок о прочтении, ни ответа, а ведь прошло уже почти два часа. Там, где сейчас Эва — уже глубокий вечер, почти ночь. Может, она решила встретиться с кем-то из друзей? Или поехала к отцу?       Но тогда бы написала, она всегда предупреждает. Даже просто «буду позже» или «сейчас не могу, через час». Просто чтобы я не волновался. Это было что-то вроде нашей негласной договорённости, я и сам так же делал, потому что Эва — определенно не тот человек, который умеет ждать спокойно.       Я провёл пальцем по экрану, как будто мог разбудить ответ. В груди закрутился маленький тугой узел — тот самый, немного тревожный. Он обычно появлялся, когда что-то не так, но ты пока до конца неясно, что именно.       Может, села батарея?       Может, потеряла телефон?       Может…       Я резко откинул голову на пол, глядя в потолок. Всё может быть. И в то же время — ничего.       Ладно. Всё в порядке, хватит себя накручивать. Она напишет, когда сможет. Может, задержалась. Я заставил себя выдохнуть. Один, второй, третий раз.       Вернись в работу, Юнги. Ты это умеешь.       С усилием поднялся, разогнул плечи, отогнал навязчивые мысли и снова нырнул в мир звуков. Бочка — чёткий щелчок, синт — словно выдох, гитарный луп полз по спине, как медленный ток. Я подстроил эквалайзер, накинул компрессор, чуть подрезал верхние частоты. Слои ложились один на другой, как мазки на холсте, но внутри — всё равно шёл фоновый шум.       Он был не в наушниках. Он был в голове.       Я опустил лоб на скрещённые предплечья и на секунду прикрыл глаза, чтобы сосредоточиться — и сразу провалился.       ***       Сначала — звуки. Отрывки диалогов, голос Эвы, сбивчивые фразы родителей, детский плач, перетекающий в резкий звон снейра. Потом — образы. Мама стоит в дверях кухни, но у неё руки Эвы. Отец что-то чинит в старой мастерской, и у него за спиной звучит басовая линия из моего трека, хотя он ни разу не включал. Ни один.       Сон дёргал меня то туда, то сюда — как будто я балансировал на канате между прошлым и настоящим, между тем, что было, и тем, что так отчаянно не хотел потерять. Всё сплелось: студийный свет, отблески от ламп на столе, голос матери, тихо зовущий меня домой, Эва, что-то шепчущая на ухо — неразборчиво, как будто сквозь воду. Где-то звучала «Amygdala»**, но не как трек, а как музыкальное дыхание.       Я стоял между всеми ними — мамой, Эвой, отцом и каждым инструментом, который когда-либо трогал. Всё пульсирует. Всё зовёт. Всё болит.       «Почему ты не сказал тогда?»       «Ты должен был помочь»…       «Ты живой, сынок?»       «Я не одобряю это, слышишь?!»***       Я не мог пошевелиться, мог только слушать. Слушать и тонуть.       И тут — сквозь густую, липкую тишину, будто кто-то шлёпнул по щеке — не больно, но резко, точно, чтобы очнуться...       Эва.       Голос не из сна и не из памяти, а как будто из самой сердцевины. Тихий, насмешливый, пронзительно реальный.       — Может, я и есть твоя Amygdala?       Я застыл. Полусонная дрожь еще не ушла из пальцев, но эта мысль вписалась в грудную клетку, как последний аккорд на нотной дорожке.       Моя Amygdala. Центр страха, памяти, инстинкта.       То, что реагирует, прежде чем ты успеешь подумать. То, что бережёт, даже когда ты сам себя не бережёшь.       Я бы мог улыбнуться, мог бы ответить что-то остроумное хотя бы во сне, но только выдохнул — медленно, как после первого вздоха над водой.       Потому что, может быть… Она и правда ею была.       Я подскочил, резко отрывая голову от стола, словно кто-то схватил меня за шиворот и выдернул из зыбкого водоворота сна. Грудь вздымалась, сердце колотилось где-то в горле, воздух рвался внутрь — жадный, хриплый. На губах — вкус металла, будто что-то прорвалось внутри.       Сон... Он растворялся, но осадок остался. Лица, голоса, музыка, Эва и её слова: «Может, я и есть твоя Amygdala?»       Пальцы дрожали. Я провёл рукой по лицу — лоб мокрый, как после бега. Комната стояла в кромешной тишине, и только экраны тускло светились, кидая отсветы на стены и гитарную стойку.       Надо было что-то делать. Или проснуться по-настоящему — сдвинуть этот липкий отблеск сна, вышибить остатки бреда из головы и продолжить работать, или наоборот — уйти в себя ещё глубже и наконец-то понять, почему даже там, в полусне, её голос всё ещё звучал в унисон с моими страхами. Почему даже во сне я чувствовал: что-то не так.       Ладонь наощупь дотянулась до телефона. Разблокировка, свайп — экран вспыхнул тусклым светом.       Чёрт. Уже вечер. Получается, я проспал целых семь часов. Машинально подумалось: почему Эва меня не разбудила? Почему до сих пор не позвонила?       Сердце пропустило удар. Зашёл в чат — то же самое сообщение. Статус — не прочитано.       Я замер, телефон в руке будто стал куском льда. Воздух сгустился, стал плотным и густым, как перед бурей.       Она всегда отвечала.       Всегда.       А теперь — ничего.       Я выругался себе под нос, резко вышел из мессенджера и открыл Instagram. Ни сторис, ни новой активности — как и обычно в последнее время, но я всё равно продолжал лихорадочно кликать — раздел сообщений, лента, обновить. Ещё раз. Ещё.       Зашёл в директ, в нашу переписку — там светились только мартовские сообщения. Те самые, первые. И тут закралась мысль — знакомая, мерзкая, как заноза под ногтем: дежавю.              Чёрт.       Она снова улетела. И снова пропала.       Как тогда.       Блять. Что-то точно не так. Зная Эву, она бы горы свернула, лишь бы достать зарядку или другой телефон и сообщить о себе.       Напрашивался только один вывод, страшный в своей неоспоримой логичности: если она не выходит на связь — значит, физически не может.       Холод пробежал по позвоночнику, я сидел, сжав телефон так крепко, будто мог выдавить из него ответ.       Как быть? Она — там, а я — здесь, за тысячи километров.       Мысль «а что я вообще могу сделать?» даже не успела как следует оформиться — она тут же утонула в рефлекторном стремлении сделать хоть что-то, лишь бы не сидеть сложа руки. Неважно, эффективно ли это, логично ли, неважно, глупо ли со стороны, главное — действие. Это всегда меня спасало.       Эва, смеясь, называла это моё состояние режимом барана.       — Ты сначала в стену долбишься, — говорила она, — а уже потом ищешь дверь.       А я только плечами пожимал: ну хоть что-то же происходит.       Кто у неё там рядом? Алиса. Да, она упоминала Алису. Ввёл имя в поиск в разделе подписчиков, перебрал несколько совпадений. Вот — похоже на её подругу.       Открытый профиль. Есть фото с Эвой. Бинго.       Сразу перешел в сообщения. Рука дрогнула.       Я чуть было не написал со своего официального аккаунта.       Господи, это катастрофа.       Вышел, зашёл в запасной аккаунт, который использовал максимум три раза. Без подписчиков, без фото — просто имя, и то не моё. Безопасно.       Я быстро набрал:       «Привет. Эва не выходит на связь уже несколько часов. Она не с тобой?»              Отправил, а через секунду прочитал ещё раз — и понял, насколько плохо это звучит.       Кто я? Почему пишу? Почему так настойчиво? Паника просачивалась в каждую строчку, но — плевать. Если эта конкретная Алиса и правда подруга Эвы, то она догадается. А если нет...       Чёрт, даже не хочу думать.       Ответ, слава всем богам, пришёл быстро:       «Все нормальные люди ночью обычно спят, думаю, она ещё не проснулась».       Перечитав короткую отбивку несколько раз, я впервые за несколько часов выдохнул и даже нервно хохотнул. Это точно её подруга — когда раздавали сарказм, эти обе, видимо, забрали всё.              «Она не отвечает со вчерашнего вечера, ты не могла бы сходить к ней, чтобы убедиться, что всё ок?»       «Мы вчера днём разошлись, и всё было нормально. Но да, я позвонила — ответа нет. Хорошо, я схожу».       А следом ещё одно сообщение:       «Это ведь ты — её корейская любовь?»       Я долго смотрел на экран, цепляясь за слово «любовь» и отыскивая правильные и уместные в данной ситуации слова, но вместо них пальцы сами выбрали единственно верный ответ:       «Надеюсь, что да».       И впервые за последние сутки я улыбнулся. Интересно, что она там про меня рассказывала?       «Хорошо, я схожу где-то через пару часов, пока мне не с кем оставить ребёнка. Напишу».       «Ок. Спасибо».       Эта пара часов текла так медленно, что я чуть с ума не сошёл, бродя по квартире из угла в угол. Я вроде бы ел — автоматом, не чувствуя вкуса, потом механически прошёлся по плейлисту, но даже любимые треки звучали как шум в ушах. Затем полез в душ, надеясь, что горячая вода как-то снимет нарастающее давление в груди, но не помогло.       Телефон завибрировал, как выстрел в тишине. Я выскочил из ванной, не вытираясь. Эва?       И тут же разочарование: нет. Алиса.       «Дома никого. Точнее, домофон молчит, на площадку впустили соседи, постучала — тоже не открывает. Наверное, её нет дома, но я проверю ещё вечером».       И через минуту: «Думаешь, что-то случилось?»       Я провёл рукой по лицу, оставляя на щеке мокрую дорожку. Блять.       Ощущение, что всё не так, уже не просто сидело под кожей — оно кричало.       Набрал: «Не знаю. Напиши, пожалуйста, адрес».       Пауза. А потом — сухое:       «Ну конечно, ага. Откуда я знаю, что ты не мошенник какой-то? Или не сталкер? Мне нужно доказательство, что ты имеешь отношение к Эве».       Чёрт. Да плевать уже на всё остальное.       Сердце билось так сильно, что отдавалось в висках. Я открыл альбом, нашёл первое попавшееся фото из тех, которые никогда не предназначались чужим глазам: мы с Эвой дома две недели назад, она — в моей футболке, обнимает меня сзади и корчит рожу, а я снимаю нас в зеркало. Не узнать меня там просто нереально.       Отправил с функцией одного просмотра. Мелькнула шальная мысль: может, Алиса не знает, кто такие BTS? Было бы здорово.       Доставлено. Прочитано. А затем — молчание, тяжёлое, затянутое, будто кто-то задержал дыхание, пытаясь осознать то, чего никак не ожидал увидеть.       И только потом:       «О ГОСПОДИ».       А следом — новое сообщение, уже с адресом. Отлично. Значит, оно того стоило.       Быстрый звонок ассистенту.       — Привет. Мне нужно вылететь. Срочно. В другую страну. Сможешь организовать?       — …Секундочку, что? Сейчас?       — По личным делам, детали сейчас пришлю. Ни с кем не согласовывай, хорошо?       — Юнги… Это будет... Сложновато.       — Я не спрашивал, насколько это сложно. Я спросил, сможешь ли.       — ...Да. Да, смогу, — он уже звучал иначе, собранно. — Сколько у меня времени?       — Часа два максимум.       — Два часа?! — раздался сдавленный смешок. — Окей. Какой регион Азии?       — Не Азия. Европа.       — Европа?! — теперь в голосе было уже не удивление, а шок. — Юнги, ты с ума сошёл? Где я тебе за два часа найду джет на такое расстояние? Какая, к чёрту, Европа?       — Центральная, — я проговорил это тихо, но отчётливо. — Сделай, пожалуйста, это очень важно.       — …Ладно, — он выдохнул в трубку, и в этом выдохе я услышал всё — раздражение, смирение и лояльность. — Как же с вами со всеми сложно! Для одних — целый отель забронируй, для другого — самолет в другую часть света… И всё всегда в секрете! Меня рано или поздно уволят за это, понял?       — Спасибо тебе. Огромное, — я уже отключался, зная, что этот парень достанет транспорт хоть из-под земли.       ***       Машина резко затормозила у подъезда.       — Это здесь, — коротко сказал господин Ли****, скользнув по фасаду внимательным взглядом.       Я кивнул, но не спешил выходить, руки на коленях беспомощно сжались в кулаки. Что я собираюсь делать? Просто ходить по этажам и звать её по имени? Стучаться во все двери, если её нет в своей квартире?       Чёрт, может, надо было остаться в Сеуле и дождаться ещё одной попытки от Алисы?       Нет. Дома я бы с ума уже сошёл.       — Спасибо. Подождите здесь, пожалуйста, — сказал я, открывая дверь.       — Точно не нужна помощь? — Ли нахмурился, спросил спокойно, но глаза прищурились.       — Точно. Спасибо, — я помотал головой и вышел, хлопнув дверью, чтобы пресечь любые сомнения. Он всё понял без слов и остался.       Звонок Намджуну состоялся, когда я уже кое-как побросал вещи в сумку и лихорадочно обувался.       — Куда-куда ты летишь? — его голос понизился, стал резким, тревожным. — Ты что, забыл, что я просил вас всех быть начеку и не совершать опрометчивых телодвижений?       — Пожалуйста, все вопросы — потом. Мне кажется, с Эвой что-то случилось.       Короткая пауза на том конце. Даже дыхание изменилось.       — Чёрт... Серьёзно? Ты уверен?       — Нет, но мне нужно самому проверить. Я постараюсь успеть к церемонии.       Это была ложь. Я и сам понимал: если мои подозрения хоть на грамм оправдаются или всё пойдёт не по плану — награждение будет последней вещью, о которой я вспомню. И, судя по тяжёлому вздоху, Намджун это осознавал не хуже меня.       — Возьми с собой господина Ли или кого-то из его ребят, — только бросил он. — Я прикрою на репетиции, скажу, что ты снова под капельницей.       — Спасибо, Намджун, — выдохнул я, на ходу хватая ключи от машины.       — Опоздаешь на церемонию — ты труп. И позвони, как что-то выяснится, — проворчал Намджун с той особенной смесью злости и беспокойства, что была ему свойственна, когда он действительно переживал, и отключился.       Бетонные ступени дались тяжело, словно мои ноги несли не тело, а вес всего нарастающего беспокойства. Дом оказался старым, респектабельным, с высокими потолками и тихим колодцем внутреннего двора.       Да, с господином Ли и правда было спокойнее. Он просто делал свою работу — молча, чётко, уверенно, такой тип людей всегда действует успокаивающе. Он не давил расспросами, не строил догадок, не пытался понять больше, чем я готов был рассказать, а просто и спокойно держал обстановку под контролем, когда я терял его — как сейчас, когда господин Ли с мнимой расслабленностью сидел за рулём и наблюдал за подъездом, пока я нервно шагал туда-сюда. Его спокойствие немного снижало накал внутри моей головы и давало некоторый баланс.       Наконец, я подошёл к домофону и замер.       Эва, где же ты?              Я медленно вынул из кармана сигарету, прикрыл ладонью пламя зажигалки от ветра и затянулся. Горький дым только усилил жжение внутри. Я прислонился к холодной стене. Оставалось одно — ждать. Кто-нибудь обязательно войдёт. Кто-то впустит.       А если нет?..       Я поднял взгляд к окнам верхних этажей. Может, она и правда просто вышла? Может, она спит? Что я вообще собираюсь делать, если не найду её?.. Резко выдохнул дым.       Краем глаза я уловил движение — лёгкое колебание в углу зрения, еле заметную тень на стене. Кто-то поднимался мне навстречу по той самой бетонной лестнице с коваными перилами, по которой я прошёл буквально несколько минут назад. Сердце отозвалось коротким, колючим толчком — инстинкт сработал раньше сознания.       Широкие плечи, массивная грудная клетка, походка уверенного мудака. Светлые волосы, будто нарочно растрёпанные, как у тех, кто очень хочет выглядеть «естественно». А лицо… Неприятное до отвращения. Красивое, но с какой-то внутренней перекошенностью — словно под кожей что-то гниёт.       Это точно был он.       Микаэль.       Бывший Эвы.       И в ту же секунду я сообразил: это не просто случайность. Он не просто зашёл мимо. Он шёл сюда, целенаправленно.       Твою ж мать.       Что он здесь делает?       Он шел неторопливо, на ходу шаря по карманам в поисках ключей, а когда поднял взгляд — увидел меня.       Наши глаза встретились. Он на секунду застыл, словно не сразу поверил, что это действительно я, а потом — ухмыльнулся. Ледяной, наглый изгиб губ.       Без единого признака удивления, будто он и правда меня ждал.       — Ну, привет, — произнёс Микаэль.       Каждое слово — как наждаком. В голосе не было любопытства, только намерение задеть, и я сразу понял: ничего хорошего не намечается. Челюсть самопроизвольно сжалась.       Внутри всё подобралось, но я продолжал молчать, медленно затягиваясь, выпуская тонкую струйку дыма сквозь стиснутые зубы. Я не сводил с него взгляда. Меня буквально колотило от эмоций, но снаружи — ни дрожи, ни тени сомнения, только холодная тишина и сигарета в пальцах.       Не поддавайся. Не позволяй ему увидеть, насколько внутри всё горит тревогой.       Микаэль чуть приподнял брови, явно ожидая ответа, но я не имел привычки приветствовать идиотов, поэтому никак не отреагировал.       — Знаешь, — вкинул он словно между делом, — совсем необязательно было лететь сюда, я ведь хотел просто поговорить. Но… У богатых, как говорится, свои причуды.        Он развёл руками, как бы оправдываясь, и снова ухмыльнулся.       — Мог бы просто ответить.       Я выкинул окурок, раздавил носком ботинка. Голос был стерильно ровным:       — На что?       Микаэль на секунду прищурился, будто не ожидал, что я всё-таки заговорю, а потом всё его лицо осветилось ехидной, липкой улыбкой.       — На сообщение, конечно, — он медленно кивнул, подчёркивая очевидность, а потом расширил глаза. — Оу... Только не говори мне, что ты даже не видел его и примчался через полмира просто потому, что она не отвечает.       Он выжидал.       Он наслаждался.       Он знал, что задел.              Я едва сдерживал дрожь в пальцах, стискивая кулак в кармане куртки. Всё внутри ныло от бессилия — потому что прямо сейчас, в каких-то двух метрах от меня стоял человек, который, возможно, знает, где Эва.       А ещё — он почему-то знал о нас. Чёрт возьми, он знал о нас.       Эва не могла рассказать — она бы не стала, это исключено. Тогда как?       Да, наверное, уже абсолютно неважно, как. Главное — где она сама? Но, задав этот вопрос, я сразу окажусь в положении просящего, а с таким типом людей — это самая проигрышная тактика.       — Что ты тут делаешь? — спросил я, ровно и почти отрешённо, хотя внутри всё клокотало.       Он лениво поднял руку, в которой болтался пластиковый пакет. Через полупрозрачную плёнку проступали очертания упаковки с йогуртом и каких-то булочек.       — Да вот, обед затворнице принёс, — бросил он с фальшивой лёгкостью, не прекращая растягивать губы — так усмехаются те, кто наслаждается происходящим.       Озарение ударило меня током.       Он её запер.       Он, сука, запер её в квартире.       Кислород будто кончился — я вдохнул резко, носом, грудью, кожей, но воздух не помог. В голове с бешеной скоростью начали срываться мысли:       Почему тогда она не ответила Алисе?       Почему никто не открывает дверь?       Что он ей сделал?       Я почувствовал, как лицо каменеет. Как пальцы сжимаются в кулаки до хруста суставов. Как скулы двигаются сами, будто меня стягивает изнутри от паники и злости.       Краем глаза заметил, как господин Ли, сидящий в машине, приподнялся, замер и ощутимо напрягся.       Он явно уловил. Почувствовал смену обстановки и хотел выйти, но я мотнул головой — быстро и резко. Наверное, со стороны это выглядело, как нервный тик, но он понял и послушно остался на месте.       — Спокойно, не нужно сцен и лишних провокаций. Не будем портить твой товарный вид, — сказал этот мудак с ленцой, качнув головой, будто говорил не о человеке, а о мебели. Усмешка вновь скользнула по его лицу — мерзкая, самодовольная. — Всё с ней в порядке. Просто... сидит взаперти. Вела себя плохо.       Он будто смаковал каждое слово.       — Если бы не расколошматила свой телефон, мы бы спокойно созвонились и всё решили. А она решила поиграть в независимость, ну и получила, — он развёл руками. — Если честно, я уж испугался, что и сама с балкона сиганёт.       Мир оборвался. Каждое слово вонзалось под кожу, как осколки стекла.       Эва.       Сломанный телефон.       Балкон.              Ужас смешался с яростью в какой-то дикой, пульсирующей массе, от которой внутри всё заледенело и обожгло одновременно. Я лишь провёл ладонью по лицу, глухо выдохнул и скрестил руки на груди, чтобы не дать себе взорваться.       — Что тебе нужно? — голос вышел низким, глухим.       Он без тени стеснения поднял три пальца.       — Говори вслух. Я не понимаю птичий язык.       — Три миллиона, — с ленцой выдохнул он.        Я прищурился.       — Три миллиона чего?       — Евро подойдёт.       В животе поднялась волна физической, почти невыносимой тошноты. Это уже был не просто гнев — это было отвращение.       — Я правильно тебя понял? Ты... Всерьёз пытаешься меня шантажировать?       — Всего лишь продаю своё молчание. Тактический обмен. Назовем это возмещением морального ущерба, — он даже не моргнул, произнося это. — Знаешь, я за последние сутки весьма неплохо ознакомился с тем, как всё устроено у таких, как ты. Этих ваших групп. Эмоциональные, преданные, щепетильные фанатки. И скажи мне, Юнги, как, по-твоему, они отреагируют на новость о том, что ты всё это время трахал чужую жену?       Наверное, он принял моё затянувшееся молчание за слабость — за страх, за ступор, за отчаяние, потому что он усмехнулся настолько самодовольно, словно смотрел на добычу, которая уже не вырвется. Как будто теперь всё под контролем. Как будто он уже победил.       Но внутри у меня в этот момент щёлкнуло. Холодно, чётко, тихо — как предохранитель перед выстрелом.       Там, в глубине души, шла отчаянная борьба — животного с человеческим.       Всё кипело — не просто злость, а что-то древнее, дикое, безымянное. Как будто кто-то сжал кулак у меня под рёбрами и медленно закручивал. Мелькали обрывки мыслей, сцепляясь в короткие, жесткие импульсы.              Поступи по-умному — так бы сказал Намджун. Включи диктофон, упомяни юристов. Припугни судебным преследованием, заяви в полицию, задокументируй угрозы. Сообщи в компанию. Всё, как по нотам — разумно, спокойно и эффективно.       Так сделал бы он сам. Так было бы правильно. Так бы поступил любой взрослый и ответственный человек.              Я сделал глубокий вдох, и, несмотря на злость, дал этому ублюдку ещё один шанс. Не потому что он его заслужил — нет. Он давно переступил черту.       Но завтра — награждение. Через неделю — концерт, тот самый, к которому мы готовились месяцами. И если я сорвусь, если дам волю гневу и вдруг выйду из строя — это будет конец. Катастрофа. Я потом не смогу смотреть ребятам в глаза.       — Мне кажется, ты просишь слишком много за то, чтобы просто держать свой рот закрытым, — спокойно сказал я, но голос всё равно вышел жёстче, чем планировал.       Этот придурок прищурился, ухмыльнулся — хищно, будто только этого и ждал.       — Вот, уже предметный разговор. Если тебе кажется, что дорого — могу сделать скидку. Эва уже рассказала тебе про свой маленький секрет?       И вот тут меня окончательно повело. Я сразу понял, о чём речь. О том, о чём она тогда, пару месяцев назад, говорила глухо, с прикушенной губой и застывшим взглядом.       Я почувствовал, как вся кровь ушла в кулаки.       Эва.       Умная, рациональная, понимающая. Она бы всё попыталась решить иначе — через слова, аргументы, через холодный взгляд и спокойный голос. Она верила, что силу можно победить умом, всегда. И я… Я хотел быть рядом с ней на этом уровне. Быть тем, кто делает так же.       Но, чёрт подери, не сегодня.       Всё. Хватит.       Больше не могу.       Эва. Намджун. Простите.       Я быстро отвёл взгляд и шагнул немного в сторону, осматриваясь. Поднял голову. Чёрт, да, с балконов отлично видно.       А я категорически не хотел, чтобы был хоть единый, малюсенький шанс, что она станет свидетелем этого. Что она увидит меня таким.       — Боишься, что она подумает о тебе? — продолжал он, ещё не подозревая о том, что истинная причина моего опасения кроется в другом. — Давай упростим. Ты следуешь моим условиям, я говорю Эве, что ничего не получил. По-мужски, между нами, мальчиками. Не переживай, я-то всё понимаю, ты же звезда — надо беречь репутацию, и всё такое.       Слова летели мимо. Я уже почти не слышал его — только собственное дыхание и стук крови в ушах.       И вот тогда пришло спокойствие. Ровное, ледяное, сосредоточенное. Как будто всё вокруг сузилось до одной цели.       Никакой дрожи, только принятое решение.              — Хорошо, — кивнул я. — Я согласен.       — Правда? — он улыбнулся.       — Да, мне не нужны проблемы. Давай только отойдём под дом, чтобы обойтись без лишних глаз, — я жестом указал внутрь двора и полез в карман якобы за телефоном.       Я думал, что похоронил эту часть себя. Оставил её там, в неблагополучных районах Тэгу. Но теперь... Всё рвалось наружу и требовало выхода. Вместо телефона — в кулаке зажигалка, и как только наши тени скрылись под домом…       Этот придурок определенно думал, что я просто смазливое личико с экранов. Что я никогда в жизни не поднимал ни на кого руку. Что я только и умею, что по сцене скакать. Может, в основной массе развлекательной индустрии оно так и есть, но...       Блять. Сейчас ему так сильно не повезло.       Сперва резкий рывок — удар в живот, по мягким тканям под рёбрами, чтобы не повредить костяшки, настолько быстро и неожиданно, что этот придурок даже пресс не успел напрячь. Только согнулся, как будто воздух вырвали из лёгких.       Потом я придержал его голову рукой за волосы, не давая окончательно наклониться, и вторым движением — согнутым коленом в лицо. Сильно, чётко, по дуге. Ни в коем случае не в твёрдый лоб — в нос. И в челюсть. Хрящи хрустнули, кровь брызнула на джинсы.       И финальный оглушающий штрих — на инерции от удара коленом, всё ещё заботливо придерживая голову, я мощно впечатал её затылком в бетонную стену.       Глухой звук. Обмякшее тело. Всё заняло до обидного мало — меньше пары секунд.       И только потом — облегчение. Как после затяжного жара — прохладный дождь. Я даже выдохнул: адреналин с бешеной скоростью разносил пульс по венам, заливая жаром каждый уголок моего тела. Мир вокруг стянулся в узкий тоннель — только я и грохот сердца. Дыхание стало рваным, словно сам воздух отказывался подчиняться. Все чувства обострились: я слышал, как трещит под ногами битое стекло, чувствовал, как ветер скользит по коже, и даже уловил металлический запах страха от тела напротив.       Лет десять я не делал ничего подобного. Но всё вышло… Словно вчера. Сильнее, чем рассчитывал, но мне всё же хватило самообладания придержать колено в последний момент — чтобы не вогнать переносицу в череп.       Этот ублюдок сполз по стене, оставляя тонкий след крови на бетоне, и застыл, тяжело дыша и глядя в пол, будто пытался убедить себя, что это просто страшный сон.       — Поднимайся, — процедил я, глядя сверху вниз.       Он не ответил, только как-то неловко дёрнулся, пытаясь приподняться на локтях. Видно, дезориентация вырубила его с пол-оборота.       Я дал ему пару секунд, а потом резко схватил за шкирку. Он всхлипнул, и в этот момент — повтор.       Комбинация: колено — стена. Расчётливо. Быстро. Немного слабее, но снова в те же точки. Только теперь уже не для быстроты, а для профилактики.       И — честно — для души.       Я присел на корточки рядом с распростертым возле стены телом. Этот гандон тяжело хрипел, лицо мгновенно распухло, нижняя губа раздулась, кровь из носа и рта стекала по подбородку обильным потоком.       — А теперь ты меня послушай, — голос звучал низко, ровно и твёрдо. — Ты нихуя не получишь.       Пауза. Его глаза метались, как у зверька в капкане.       — Будешь брыкаться — адвокаты засудят тебя за шантаж так, что твоё имя забудут быстрее, чем оно прозвучит, а моё — даже не всплывёт. Всё ясно?       Он глухо всхлипнул и слабо кивнул.       — Где ключи? — я не сводил взгляда.       Он медленно поднял ладонь и хлопнул себя по груди. Ясно, нагрудный карман.       Я вытащил связку. Ключи Эвы, узнал по брелоку — жёлтый Пикачу с затёртым носом. Неожиданно кольнуло в груди, и я сжал пальцы крепче.       — Номер квартиры? — спросил, уже вставая.       Он попытался показать пальцами, но я снова наклонился и ухватил его за ворот.       — Для тупых повторяю: я не понимаю птичий язык.       — Т-тридцать пять, — пробулькал он, едва выговаривая через кровь.       — Умница*****.       Я вспомнил, что хотел сказать напоследок, и наклонился ближе.       — И ещё. Даже не думай показываться Эве в таком виде. Как ты там сказал? Пусть останется между нами, мальчиками.       Он сглотнул, или попытался, и кивнул. Слабо, покорно. Меня всегда поражало, как быстро сдаются те, кто переводит спор в силу, а потом вдруг понимают, что соперник им не по зубам.              — Господин Мин! — в темноте колодца раздались быстрые шаги, и из-за угла вынырнул господин Ли. Он сразу перевёл взгляд с меня на распростёртое на земле тело. Увидев, что я стою на ногах, а не валяюсь рядом, господин Ли облегчённо выдохнул.       — Что? — я хмыкнул.       Но он лишь покачал головой — тяжело, устало, будто это был не первый раз, когда он видел такое. На его лице не было ни ужаса, ни сочувствия — только укоризненное «ну зачем Вы так», и от этого стало совсем хорошо.       Но облегчение длилось меньше секунды.       Эва.       Мир сжался до одной мысли. Одной цели. Я рванул к двери, приложил магнитный ключ и ворвался в подъезд. Вызвал лифт, но, не дождавшись, заскользил по лестнице вверх. Понял, что ошибся этажом, когда увидел квартиру с номером сорок. Проклял себя. Побежал обратно. Ноги подкашивались, сердце гремело, как барабаны на сцене.       Пожалуйста, только бы с ней всё было хорошо.       Наконец, я нашёл нужную дверь и хотел постучаться, но понял, что не выдержу больше ни минуты ожидания. Пальцы дрожали, я дважды ошибся ключом, пока, наконец, не нашёл нужный — зубчатый, чуть погнутый, со следами времени на гранях. Замок щёлкнул неохотно, как будто сам сомневался, стоит ли меня впускать.       Квартира встретила гнетущей тишиной. Тени от мебели тянулись по полу, как чужие силуэты.       Я медленно прошёлся по комнатам — кухня, гостиная… всё пусто. Никаких признаков её. Только разбросанные вещи, упаковки, недопитый стакан на подоконнике. Будто кто-то жил — и вдруг исчез.       И тут я заметил: дверь в одну из комнат закрыта. Я подошёл ближе, сердце грохотало в груди, каждый шаг отзывался гулом в голове.       Постучал.       Тишина. Я постучал снова — сильнее, уже с нарастающей паникой.       И вдруг, с той стороны — женский голос.       Резкий. Раздражённый. Родной. И… на языке, которого я не знал. Она кричала кому-то — или просто в пустоту. Я не разобрал слов, но узнал интонацию.       Живая. Целая. И в бешенстве.       — Чагия, — позвал я тихо сквозь дрожащий выдох.       Крик сменился молчанием, а молчание — вознёй. Глухой скрип, стук, звук чего-то тяжёлого, что отодвигают, и через несколько мучительных секунд — щелчок замка. Дверь приоткрылась.       Эва стояла передо мной. Живая, без видимых ран и повреждений, только взгляд острый и уставший, как у человека, которому пришлось слишком долго сражаться в одиночку. В комнате — хаос: книги, подушки, пакеты с едой, одеяло сброшено на пол. Баррикада из мебели, которую она, видимо, сама соорудила.       Эва уставилась на меня с ошалелым выражением лица.       — А ты тут откуда? — её голос прозвучал удивлённо, почти рассеянно. Не испуганно, не напряжённо, просто... Как будто я ей приснился.       Я подошёл ближе и аккуратно взял её лицо в ладони, всматриваясь в глаза.       — Ты не отвечала, и я приехал проверить. Ты в порядке?       — Да... Наверное. Да, — она нахмурилась, словно только сейчас проверяла собственное состояние, потом медленно прикусила губу и опустила лоб на мой.       Я вздохнул, стараясь не задеть её хрупкую, натянутую как струна оболочку.       — Алиса приходила. Хотела проверить, но ты не открывала.       Эва на мгновение прикрыла глаза.       — Я заперлась в комнате. Выходила только в туалет, когда Мик уходил из квартиры, — она чуть поёжилась. — Мало ли, что ему ещё могло прийти в голову.       — Ты правильно сделала, — я кивнул. Правда. Она, как обычно, молодец. Но внутри меня холод растекался всё сильнее.       Потому что что-то всё ещё было не так. Не внешне — а глубже. В её голосе, в том, как она держалась. Слишком спокойно, слишком равнодушно к происходящему. Это даже не был шок.       Это была... отключка.       Я знал такое состояние. Видел у Тэхёна, когда умер его дед всего через месяц после смерти любимой бабушки. Видел у Чимина, когда его мать попала в аварию. Когда внутри так больно, так страшно, что психика просто... Выключает звук. Замораживает эмоции, чтобы не сгореть заживо.       Эва выглядела именно так — как человек, который на автомате удерживает равновесие, чтобы не рухнуть прямо здесь, на полу своей квартиры.       И я вдруг ясно понял: если отбросить все смягчающие факторы и посмотреть на эту ситуацию сверху, объективно — Эву ведь фактически взяли в заложники. Психологически. Физически.       Неудивительно, что её мощный, порой пугающий своей силой мозг решил абстрагироваться.       Я осторожно притянул её к себе, укутывая ладонями затылок, как будто мог этим оградить от всей той мерзости, что с ней произошла.       — Всё в порядке, — выдохнул я, стараясь говорить ровно, без напряжения, без дрожи в голосе. Сейчас ей не нужен был мой гнев, не нужно было пугать её своим беспокойством. Эва и так держалась из последних сил. — Хочешь, приготовлю что-нибудь поесть?       — Да, если честно... Я соскучилась по корейской кухне, — она рассмеялась тихо, чуть хрипло, и уткнулась носом в мою шею. Тепло её дыхания заставило мои плечи расслабиться.              Мы перешли на кухню. Я заглянул в холодильник — еды действительно хватало. Может, тот урод и правда считал, что держит её «в комфорте».       Я помыл руки, выложил овощи на доску, взял нож. Всё было почти буднично, если не считать пульса в висках.       — Боже, Юнги, у тебя колено в крови! — Эва вдруг заметила, и её голос стал напряжённым.       — Не переживай, это... — чёрт. Чуть не ляпнул «не моя». — Споткнулся у подъезда. Ободрался.       — А, ясно. Я принесу аптечку.       — Не стоит, правда. Всё нормально.       Она кивнула, не настаивая, но я видел, как её взгляд скользит по мне, оценивающе, будто проверяя. Потом Эва уселась за стол и подпёрла голову руками.       — Так что? Как ты вообще сюда попал? Знаешь, это безумие — видеть тебя на своей кухне.       Я усмехнулся, продолжая шинковать.       — Ты не отвечала на сообщения, и Алиса отправила адрес.       — Серьёзно? Просто так?       — Пришлось... Рассекретиться.       — О боги, — Эва застонала, пряча лицо в ладонях. — Она меня убьёт.       Я уже хотел что-то ответить, но она вдруг резко выпрямилась, глаза расширились.       — Чёрт, Мик! Он же должен вернуться и выпустить меня! Уже вечер! Он обещал!       Я не перестал резать овощи — ровно, размеренно, словно это был единственный способ не дать ярости вспыхнуть снова. «Выпустить» он её точно не собирался: пакет с новой порцией еды говорил сам за себя. Но этого я не озвучил. Вместо возражений я просто бросил:       — Не переживай. С ним сейчас беседует господин Ли.       Это даже была не ложь. Просто… сокращённая версия.              Эва вздохнула — в её лице отразилось облегчение, смешанное с тревогой — тревогой за меня. Это убивало и оживляло одновременно.       Телефон в кармане мягко вибрировал. Сообщение: «Прибрался у подъезда. Можно выходить».       «Спасибо большое. Вылетаем через три часа» — быстро набрал я и потушил экран.       Эва доела ужин. Она даже пыталась шутить, пару раз рассмеялась — будто срывая напряжение со стенок собственной клетки. Я подыгрывал, улыбался в нужных местах, но всё ещё оставался начеку. Знал, как устроен организм после стресса: он может держаться, пока есть задача, цель, маршрут… А потом резко сдаёт.       Потом мы быстро собрали вещи — всё кидали в сумку второпях, не особенно заботясь о порядке. Спустились к машине, доехали до аэропорта. Паспорта, досмотр, посадка — всё прошли без сучка, как будто и не было только что тени в глазах, крови на колене и запертой двери.       Но стоило оказаться внутри самолета, в замкнутом безопасном пространстве, как её начало отпускать, а с этим пришёл эмоциональный откат.       Сначала я заметил, что Эва стала по-другому дышать — резко, неглубоко, с паузами. Потом — что плечи дрожат. А когда она подняла руки и удивленно уставилась на них, словно не понимала, почему пальцы не слушаются, я сразу всё понял.       — Я не знаю, что происходит, — выдохнула она с растерянностью в голосе, полной и детской.       — Поплачь, станет легче, — предложил я тихо, наклоняясь ближе.       — Не хочу.       И вместо слёз она просто забралась ко мне на колени, поджав ноги, как заплутавший, продрогший оленёнок. Я обнял её — сильно, надёжно, так, чтобы каждая клетка чувствовала: всё в порядке.       Так мы и сидели. Минут десять, пятнадцать. Час. Пережидали.       А потом Эва — всё ещё сжатая в комок — просто уснула, уткнувшись в мою грудь. И я продолжал держать её, боясь шевельнуться, как будто мог удержать её не только руками, но и тишиной между пульсациями своего сердца.       ***       Спустя два дня после возвращения, когда всё, казалось бы, совсем улеглось, Эва тихо вошла в студию. Я сидел, расслабленный, в наушниках. Она закрыла за собой дверь, опустилась на диван у стены и положила на колени новый телефон. Глаза у неё были серьёзные. Слишком.       — Юнги, — голос спокойный, но с подводным течением, — нужно поговорить.       Я машинально снял наушники, звук трека оборвался.       — М-м? Что такое? — я не сразу понял, насколько не к месту мой беззаботный тон.       — Я написала Алисе, чтобы она переслала мне ноутбук, и... Она упомянула, что Микаэль в больнице. С сотрясением мозга.              Медленно обернулся к ней. Эва смотрела внимательно, но в её взгляде не было гнева — только тревога и ожидание.       — Ты ничего не хочешь мне рассказать?       Я прищурился.       — А ты? — спросил тихо. — Ты ведь сама толком так и не объяснила, что тогда произошло. Я не настаивал, но, может, пора?       Эва закусила губу, отвела взгляд и кивнула.       — Ладно. Только не перебивай.       Я слушал, и с каждым словом внутри поднималась та же самая ярость, что и тогда, в тот момент, когда он ухмыльнулся. Волна бешенства, которая была почти физической, почти со вкусом крови.       — В общем, телефон разбился, Мик должен был вернуть ключи в тот вечер, и я бы спокойно улетела в Сеул, а ты бы ни о чем не узнал и не переживал. Такой вот был план, — закончила она.       Я встал, прошёлся по студии, а потом резко вернулся и опустился рядом с Эвой на диван. Скользнул взглядом по лицу — ни следа страха, ни капли обвинения, только усталость.       — Ты не перестаёшь меня поражать, — пробормотал я.       — Спасибо? — слабо усмехнулась она.       — Сейчас это не комплимент, Эва, — я выдохнул и уткнулся локтями в колени. — Слушай, давай так. В следующий раз, если ты окажешься в дерьмовой ситуации — просто позвони мне. Не нужно спасать всех и всё в одиночку. Я не говорю, что ты не справишься. Ты справишься, но иногда такой ценой, что мне страшно. Я не хочу узнать о твоих проблемах, когда уже поздно. Договорились?              Она некоторое время молчала, потом кивнула.       — Хорошо. Только если ты пообещаешь тоже: не решать всё кулаками. Я не говорю, что Микаэль не заслужил, — хмыкнула, — но если бы в палату попали вы оба, Намджун бы меня съел живьём. Оно того не стоит.       Я невольно улыбнулся и прикрыл глаза.       — Джун и так уже высказал мне всё, что думает по этому поводу, только в сдержанных юридических терминах.       — Он всё знает?       — Он всегда всё знает. Но прикрыл, как и всегда.       Мы на миг замолчали. Эва сжала мою руку чуть крепче.       — Ладно, я обещаю больше не брать на себя слишком много, а ты — обещай больше мне не врать.       — Хорошо.       — Спасибо, что приехал, Юнги, — Эва улыбнулась и нежно потерлась носом о мой.       Я покачал головой, мягко усмехаясь.       — Ещё раз поблагодаришь за что-то подобное — и я тебя укушу.       — Ты меня и так кусаешь, между прочим, — она хихикнула, оттягивая ворот кофты и демонстрируя багровеющий след на шее. — Вот, доказательства.       — Знаю, — ответил я, не сдерживая ухмылку. — Просто ты очень вкусная.       Я подался вперёд и повалил её на диван, ловя в ладони смех и тепло. ______________________________       * Долгая борьба великого композитора с раком закончилась приостановкой концертной деятельности, но он продолжал творить и записывать музыку до самого конца. 28 марта 2023 года он скончался в Токио в своем доме, в окружении родных и близких.       ** Песня «AMYGDALA» — одна из самых личных, мрачных и автобиографичных композиций Мин Юнги. Она входит в альбом D-DAY (2023) и занимает ключевое место в эмоциональной структуре альбома. «Amygdala» (с англ.) — это миндалевидное тело, область головного мозга, играющая ключевую роль в обработке эмоций, таких как страх, гнев и тревога. Она участвует в формировании эмоциональных воспоминаний и связана с такими состояниями, как стресс и панические атаки.       *** Это коронная фраза отца Юнги.       **** Мистер Ли — доверенный телохранитель мемберов и человек, который всегда рядом с участниками группы, в публичных мероприятиях и поездках. Его считают настоящим другом BTS, особенно Юнги, с которым у него особенно тёплые отношения.       ***** Англ.: «Good boy». ______________________________       Раз вы дочитали аж до сюда — пересмотрите клип «Haegeum».       Это мощная и многослойная работа, в которой сочетаются традиционные корейские мотивы и современный хип-хоп. Её название отсылает сразу к двум смыслам.       Хэгым — это традиционный корейский смычковый инструмент с двумя струнами, звучание которого пронизывает трек. Но Юнги использует игру слов: хэгым также может означать «снятие запрета», «освобождение» — например, от цензуры или внутренней несвободы. Он показывает, как легко свобода превращается в оружие, если за ней нет ответственности.       Вторая тема — внутренняя борьба. Юнги борется с внутренними демонами, со страхами и попытками сохранить аутентичность в мире, который требует масок, а также... Со своим собственным агрессивным «я».       Смотрим: Agust D «Haegeum»       https://youtu.be/iy9qZR_OGa0?si=Y2YI-aPu0DOXf0OV       Спасибо.