Часть 12. Ноябрь - Декабрь 2022. Намджун / Эва

      Ноябрь 2022       Намджун       ***       Я посмотрел на часы — почти семь. Хмыкнул.       Ну да, зная Эву, можно было ожидать лёгкое опоздание. По ощущениям, она всегда в каком-то мягком конфликте со временем — будто старается втиснуть в одни сутки в два раза больше дел, чем это в принципе возможно.              Хотя… Это ведь не свидание, чтобы опаздывать.       Я плотнее натянул капюшон и маску, стараясь не привлекать внимания, и продолжил незаметно вглядываться в лица прохожих. Все они были похожи друг на друга — хмурые, спешащие, глядящие себе под ноги. Говорили в телефоны, перешучивались, ругались, шевелили сумками и зонтами. Фоновая суета, в которой я растворялся, но был в ней чужим.       Давно я не стоял вот так просто, на улице. В последнее время я смотрел на жизнь либо из окна машины, либо сквозь оконную раму, и почти забыл, как это бывает: сюрреалистичное чувство единения с социумом и одновременно отторжение им же.       Когда Эва написала несколько дней назад, предложив сходить вместе на «Scoring the Words»*, я сначала даже не понял, что именно удивило больше — сам факт приглашения или то, как точно она попала в цель. Я давно хотел туда сходить, но график в связи с выходом альбома был безжалостным, и я уже почти смирился с мыслью, что не успею до поездки в Нью-Йорк — выставка закрывалась через пару дней.       «…Юнги завтра улетает, а одной идти не хочется. Составишь компанию?»       «Конечно. Встретимся у входа».       Простой диалог, но я неожиданно почувствовал: рад. Рад, что она написала именно мне. Не потому что это что-то значит, а потому что… Не знаю, почему.       Из-за угла вынырнуло такси, и сердце приветливо дернулось. Эва выбралась из машины, прищурившись от ветра, который тут же бросил ей в лицо прядь длинных волос, широкие брюки колыхались волнами. Чуть сморщилась, запахнула светлое пальто — и побежала к входу мелкими торопливыми шагами, каблуки весело застучали по асфальту. Смотрелось это… До обидного очаровательно.       Я не удержался от улыбки.       — Привет. Ты опоздала, — сказал я с тем самым тоном, в котором не было и намёка на упрёк — только способ начать диалог.       — Готова поспорить, ты и сам подошёл минуту назад, — хмыкнула Эва, скривив лицо в пародии на возмущение. — Привет.       — Я договорился с куратором, что мы можем остаться на час дольше после закрытия, он старый знакомый.       — Ага, значит, я зря летела, как пуля, — она закатила глаза, но уже с лёгкой улыбкой, принимая мой приглашающий жест и проходя внутрь. Я последовал за ней и только покачал головой, борясь с тем, чтобы не заулыбаться ещё шире.       Внутри было почти пусто: последние посетители выходили, в воздухе повисала приятная полутьма и мерцающий свет подсветки на стенах. Мы сдали верхнюю одежду в гардероб, взяли брошюры и шагнули в выставочное пространство.       Полумрак, разбавленный точечным светом инсталляций, мягкая музыка в наушниках, обрывки фраз на экранах. Каждый зал был отдельной историей — обрывки слов, превращённые в звук, и звук, обрётший форму. Всё строилось вокруг того, что обычно ускользает — нюансов, интонаций, пауз.       На первом стенде были вырезки из писем, голосовые сообщения, письма из ниоткуда. В каждом — короткая реплика.       «Я думал, ты останешься».       «Извини, что так вышло».       «Позвони, когда снова станешь собой».       Из динамиков над головой звучали чужие голоса — настоящие, с хрипами, акцентами, слезами в горле. Они читали эти фразы вслух, так, как они прозвучали бы в реальной жизни — не идеально, но страшно по-настоящему.       Эва подошла ближе, склонив голову, наушники слегка сползли с одного уха.       — Странно, — тихо сказала она. — Это будто то, что ты всегда слышишь внутри, но никогда — снаружи.       Я кивнул.       — И именно поэтому пробирает. Потому что слишком узнаваемо.       Следующая зона была темнее. Здесь использовались голограммы — на стеклянных экранах висели полупрозрачные проекции рук, губ, глаз, они шевелились, как в забавной полусфере сна. Надпись рядом гласила: «Она никогда не просила щадить её — только не мешать идти дальше».       Я видел, как Эва замирает, вглядываясь в одну из проекций, и её лицо вдруг становится серьёзным. Не грустным — скорее сосредоточенным, будто она что-то сопоставляет внутри себя.       — Тут можно было бы сделать саундтрек на одном дыхании, — не сдержался я. — Треки без слов. Только сэмплы, только дыхание и частоты.       Она перевела на меня взгляд и лишь кивнула, продолжая параллельно думать о чем-то своём.       Мы шли дальше. В следующей комнате воздух звенел — было настолько тихо, что слышно было собственный пульс. На стене — череда коротких субтитров.       «Ты просто забыл».       «Нет, ты просто ушла».       «Ты просто не понял».       И под каждой фразой — соответствующая волновая диаграмма. Саунд-дизайн боли, страха, растерянности. Выставка будто вела нас сквозь чужие воспоминания — и при этом странным образом вскрывала и мои собственные.       Не ожидал, что композиция накроет меня вот так — медленно, но бесповоротно. Как будто тёплой водой наполняли сначала ступни, потом колени, потом грудь — и вот уже ты не дышишь, а только слушаешь. Чувствуешь. Открываешься.              В этот момент я чувствовал себя эмоционально голым, будто я стоял посреди комнаты без кожи. Всё обнажено — каждое чувство, каждый страх.       Залы шли один за другим, и каждый был хирургически точным разрезом. Местами — по старым шрамам, местами — в тех плоскостях, куда, казалось, никто не доберётся. Шорохи. Тишина. Слова, не сказанные вовремя. Признания, произнесённые слишком поздно. Стены говорили. Полы. Даже свет.       Я украдкой смотрел на Эву — сдержанную, сосредоточенную. Казалось, она не просто смотрит, она… Тоже находит что-то в себе. Что-то забытое, или наоборот — болезненно свежее.              В зале с голосами, читающими письма, мне пришлось снять наушники на середине — не вынес. Одно письмо словно адресовано мне. А может — от меня. Тошнотворная точность. Чужой голос произнёс то, о чём я себе не позволял думать в повседневной жизни, чтобы не уйти в рефлексию.              «Даже самые яркие звёзды рано или поздно гаснут, потому что горят без передышки».       Я вышел вперёд и прислонился к стене. Ткань пиджака казалась ледяной, но по спине бежал жар. Не очень хотелось, чтобы Эва это видела, но и скрыть уже ничего было невозможно.       Она подошла почти неслышно.       — Ты как? — спросил я, стараясь взять себя в руки.       Она посмотрела на меня долго, спокойно, а потом выпалила:       — Будто в меня воткнули ключ. И провернули.              Я уставился на неё, и вдруг меня как будто немного отпустило. Бывает — кто-то подбирает ровно те слова, которые ты сам не смог бы найти, и всё встаёт на место, потому что ты уже не один.       И тут я вдруг подумал — может, именно это когда-то и сработало на Юнги. Может, Эва как-то раз сказала что-то такое же… Не громкое, не эффектное, а просто точное.       И его, боготворящего силу слова и вес смысла — повело.       Я опустил взгляд и усмехнулся своим глупым мыслям.       — Пойдём? — спросила она.       — Пойдём, — ответил я.       И шагнул вслед.       ***       После выставки холодный ноябрьский воздух ударил в лицо, ознаменуя переход в другое измерение. Казалось, мы вышли из галереи не на улицу, а в параллельную реальность — слишком громкую, слишком резкую. Я вдохнул полной грудью.       Ощущение свободы. Или пустоты — до сих пор не решил, как назвать это состояние после сильного искусства.              Желудок подал тихий сигнал: я не ел с обеда. Хотелось предложить перекусить, но, по всем неписаным правилам, звать девушку друга в ресторан — идея так себе, даже если ты не вкладываешь в это ничего лишнего. Даже если просто хочется... Побыть рядом ещё немного.       Но, как это часто бывало, Эва оказалась на шаг впереди, во всех смыслах.       — Поужинаем? — она обернулась и указала подбородком на скромную рамённую через дорогу. — А то, когда Юнги нет, холодильник превращается в пустыню.       Я улыбнулся, почти с облегчением.       — Конечно. Извини, я бы и сам предложил, если бы был чуть менее стеснительным.       — Тогда хорошо, что приличия у меня хромают, — фыркнула она и пошла вперёд, звякнув дверным колокольчиком на входе.       Мы выбрали столик в углу — подальше от окон, в тени, почти невидимый для других посетителей, но всё равно, внутри у меня привычно щёлкнуло: нельзя. Нельзя просто так сидеть в кафе с девушкой. Особенно с ней.       Это табу — я сам его проповедовал годами. Это не только про карьеру, это про безопасность, про защиту близких.       Но почему-то… Именно сейчас мне не хотелось соблюдать никаких запретов. Никаких осторожностей, просто — вот так, рядом. Разговаривать, дышать и не думать больше ни о чём, переваривая в себе остаток эмоций от выставки.       — Наверное, в Сеуле тебе особенно скучно, когда Юнги в разъездах? — я осторожно задал вопрос, подбирая слова, чтобы тон не прозвучал слишком личным.       Эва откинулась на спинку стула и поджала губы, обдумывая.       — Да, бывает скучновато. Но... Я хотела спросить, — она сморщила нос. — Признавайся, Юнги подсылает ко мне Чонгука и Хоби, чтобы я с тоски не сдохла? Сам он открещивается.       Я хмыкнул.       — Не понимаю, о чём ты, — сделал вид, что серьёзен, и покачал головой.       — Ага, конечно, — она прищурилась, но улыбалась.       — Чонгук сам тянется к людям, с которыми ему спокойно. А ты, видимо — такой человек. Раньше он всё равно вечно ошивался рядом с Юнги, лишь в последнее время немного остыл, когда ты появилась, видимо, не знал, как себя вести. А потом понял, что ты не только «девушка Юнги», ты — это ты, и снова зачастил. И вообще, — я на секунду замялся, не уверенный, стоит ли продолжать то, что можно расценить как сплетню, — в нашем мужском окружении не так много людей, с которыми Гук может общаться один на один, не вызвав недовольство Тэхёна.       — А Хосок? — Эва сделала глоток воды, снова взглянув на меня с той полуулыбкой, в которой всегда чувствовалась ирония.       — Хоби просто отчаянно нуждался в напарнике по теннису. Так отчаянно, что я уже почти сдался и собирался сам браться за ракетку. И вот — чудо, появилась ты. Ну и ещё эти двое лучше других знают язык, так что… Видимо, так сложилось.       Мы оба рассмеялись.       — Тяжело бывает, да? — спросила она, облокотившись на стол и посмотрев на меня как-то особенно по-доброму, почти по-семейному.       — В целом нормально, уже привык. Поначалу, конечно, был полный хаос, — я пожал плечами и вздохнул. — А вообще, Юнги во многом оказался гораздо умнее меня.       — В смысле? — Эва наклонилась ближе, пока официант молча расставлял на столе миски с рамёном и пару бутылок пива. Она поблагодарила его кивком, а потом вернулась ко мне глазами.       Я не удержался от усмешки.       — А, так он тебе не рассказывал, почему обычно скрывает ото всех, что знает английский? — спросил я, уже предвкушая её реакцию. Эва помотала головой, и я едва не рассмеялся. — Когда мы только начинали, ему пообещали: никакой сцены, только биты, тексты и тень в закулисье. Он даже поверил. А потом вдруг все заметили, насколько он харизматичный — и резко передумали. Финальный штрих был, когда менеджер задал сакральный вопрос: кто умеет хоть чуть-чуть танцевать. Ну Шуга и признался, что «немного может». И вуаля — с этого момента он тренировался с айдолами.       — Серьёзно? — Эва закусила губу, явно изо всех сил сдерживая смех.       — Помню, он тогда матерился так, что у меня уши вяли. Но самое смешное было позже. Когда состав группы почти окончательно определился — Хоби, Джин, Тэхён — нужно было назначить лидера. Обязательные условия: не самый младший участник, не самый старший, и хотя бы базовое знание английского. Ну и что думаешь?       — Он… — Эва округлила глаза, догадка явно уже подбиралась.       — Шуга быстро смекнул, чем это дело пахнет, и выдал, что английский — не знает совсем. Прям вот совсем. «No English, hyung, sorry», — я передразнил и тут же прыснул от её выражения лица. — Уверен, если бы не соврал — лидером был бы он. Старше меня, спокойнее, и стержень у него уже тогда был. Но Юнги не дурак — он не хотел ещё и этой головной боли.       Эва наконец не выдержала и расхохоталась, откинувшись на спинку с такой лёгкостью, как будто услышала анекдот, который до конца жизни останется любимым.       — Гений, — выдохнула она сквозь смех. — Кто бы мог подумать.       — Добро пожаловать в клуб посвящённых, — хмыкнул я. — А ты думала, он просто грустный поэт в капюшоне?       — Какое там, — Эва весело отмахнулась. — И когда же он прокололся?       — Да почти сразу после дебюта, — я криво усмехнулся и почесал затылок. — Я иногда читал ребятам комментарии под нашими первыми лайвами. Не для развлечения, а скорее чтобы фильтровать, сортировать, не дать им увидеть весь тот хейт, что валился в начале, особенно от англоязычных зрителей.       Я сделал паузу. В голове вспыхнули те дни — тесные комнаты, слипающиеся от пота футболки, дрожащие колени перед самым первым выходом на сцену. И рваная, сырая дыра в груди от каждой капли дерьма, которую мы тогда ловили.       Точнее, я ловил, чтобы не попало на остальных. Ведь в этом и состоит главная функция лидера.       — Шуга выдал себя быстро. Сидит, молчит, кивает — а зубами скрипит, как старая дверь. На каждый особо мерзкий комментарий на экране — у него прям лицо менялось, будто в нос ему что-то сунули. Тут уж догадаться было несложно: всё он понимал, просто притворялся.       — И зачем же он продолжает? — спросила Эва, отодвигая пустую миску.       — Думаю, теперь уже из принципа. Или… — я пожал плечами. — Просто лень. Это же Юнги. Иногда он настолько минималистичен в энергии, что лишнее слово — это уже подвиг.       Эва усмехнулась, но быстро посерьёзнела.       — Мне кажется, он и правда считал, что ты больше подходишь на роль лидера. Не думаю, что он бы стал врать просто так.       Я откинулся на спинку стула, глядя на её профиль.       — Ну, это теперь. Юнги сейчас — это совсем другая история. А тогда… — я замолчал, подбирая слова. — Тогда мы оба были дикие, просто по-разному. Я рвался всё контролировать, а он — наоборот, хотел, чтобы его никто не трогал. Он не уступал, но и не лез. Так что когда пришло время выбирать, он просто... Отошёл в сторону.       Я замолчал, глядя в окно, наблюдая, как по стеклу скользит отблеск фар. Эва не перебивала. Мы просто сидели какое-то время в тишине — и это было правильно.       А дальше разговор сам сменил русло — легко, будто шагнул в сторону. Мы начали говорить обо всём подряд.       О странных экспозициях в музеях, где расположение объектов говорит больше, чем сами экспонаты. О старом европейском кино — где тишина длится по полминуты, и в этом, почему-то, есть дыхание.       Она смеялась, вспоминая какие-то сюрреалистичные кадры, где герой просто ест яблоко три минуты подряд — и как она, сначала раздражаясь, вдруг поняла, что именно так выглядит честность в кадре.       Я смеялся вместе с ней — не потому что смешно, а потому что приятно. Потому что она заразительно легко относилась к сложным вещам и глубоко — к, казалось бы, простым. В какой-то момент мы вспомнили Джармуша**, и её глаза загорелись. Она не цитировала сцены, не разбирала композицию — она говорила о настроении, о странной близости, которая возникает между людьми, когда они просто делят стол, кофе и тишину. Мне казалось, она сама оттуда, из тех чёрно-белых кадров.       И тут меня вдруг посетила отчетливая мысль — я немного завидую Шуге.       Тут же одернул себя: не в том смысле. Не романтика, не ревность, скорее... Уважаю смелость. У него всегда хватало внутреннего пространства, чтобы не отступать. Хватало сил идти туда, где другим становилось не по себе.       Наверное, сам бы я растерялся и спасовал ещё на подлёте. Даже не из-за характера — из-за всех этих фоновых страхов, которые годами вшивали в нас: «угроза», «репутация», «заголовки», «грязь».       И ещё — потому что Эва с первого взгляда была не той, кто ищет, за кого зацепиться. От неё отчётливо веяло умом, силой и свободой — напряжённой, живой, почти хищной. И это завораживало и одновременно… Пугало.       Готов поспорить на что угодно — она не из тех женщин, с которыми легко, потому что у неё — свои ритмы, свои убеждения, своё движение. Она не ждёт, когда её кто-то направит, и не притворяется, что ей нужно разрешение. Когда нужно, она… Просто берёт и делает.       И, возможно, именно это испугало бы любого другого. В том числе, наверное, и меня.       Но, чёрт возьми, не Юнги.       Он не пытался её изменить, не стремился сделать «удобной». Он не ломал её, не уговаривал, не перекраивал. Не устраивал борьбу за главенство.       Он просто любил.       Тихо, твёрдо, как-то по-своему... Сильно. Он остался собой и позволил ей быть собой. И в этом было что-то по-настоящему взрослое.       Мужское — не в позе и контроле.       А в том, как он держал рядом такую женщину — не удерживая.       Телефон Эвы завибрировал на столе, вырывая меня из мыслей и, наверное, спасая от неловкой паузы — потому что я внезапно понял: последние несколько минут я не слушал её от слова совсем. Просто смотрел, кивая не в такт.       Взгляд скользнул по экрану. Имя высветилось чётко, белыми буквами на чёрном фоне: Юнги. Эва сразу взяла трубку, а я понимающе улыбнулся, глядя, как потеплел её взгляд.       — Привет. Да, всё нормально. Мы с Намджуном, ты на громкой, — её голос стал мягким, обволакивающим. Она облокотилась на стол, чуть наклонив голову, и положила телефон между нами.       — Привет, Джун-и, — послышался знакомый хрипловатый голос. — Что делаете?       — Тебя обсуждаем, — Эва отозвалась мгновенно, с тем самым оттенком лёгкого задора, который был, когда она поддразнивала его.       — Не верь ни единому слову, — проворчал Юнги. — Как выставка?       — Сложно описать… Очень. Но точно стоила потраченного времени, — я уверенно кивнул.       — Рад слышать. Тут, кстати, работа идёт хорошо. Думаю, и дистанционно бы справились, но я рад, что всё же вырвался. Если все пойдёт по плану — уже завтра вылечу обратно. Единственное, потом ещё клип… — Шуга замялся на мгновение. — Но это позже. Эшли*** говорит — в конце апреля. Хотя, возможно, сдвинем на пораньше, а то я не впихну это в тур****.       — Тур? — Эва чуть подняла бровь, в её голосе пока ещё звучало спокойное любопытство. — Какой тур?       — Мой, сольный.       — Ты не говорил, — голос всё ещё звучал мягко, но я видел, как уголки её губ опустились вниз. — А куда? Когда?       На том конце провода послышался чей-то весёлый голос, зовущий Юнги по имени — женский, громкий, уверенный.       — Чёрт, мне надо идти, — быстро проговорил Юнги. — Просто хотел убедиться, что у вас всё хорошо. Напиши, как доберёшься до дома, ладно?       И звонок оборвался.       Эва всё ещё смотрела на экран, словно надеясь, что он снова загорится. Тишина затянулась. Лицо оставалось спокойным, почти безмятежным — но это было именно то «почти», за которым обычно скрывается ком в горле. И там, где другие бы этот ком сглотнули, она просто чуть выше подняла подбородок и осталась с изогнутой бровью — лёгким, внешне безразличным жестом.              Мне потребовалось усилие, чтобы не выдохнуть с досадой. Юнги, ты ведь обычно настолько точен. Почему сейчас — мимо?       — Эва... — я тихо позвал, не дав ей провалиться в себя.       — Всё нормально, — она кивнула слишком быстро. — Просто... Странно, что он не упоминал о туре раньше. Даже вскользь, я бы запомнила.       — Наверное, он хотел тебе рассказать, когда всё точно подтвердится, — мягко предположил я. — Или может, просто не знал, как.       Она кивнула, но уже рассеянно. Что-то у неё внутри щёлкнуло, не громко и не навсегда — но тревожно.       Я понимал, что всё просто совпало — прямо как по закону подлости. Остаточный эмоциональный фон после выставки. Неожиданное откровение о туре, про который Юнги почему-то решил умолчать. И финальный штрих — его быстрое «я сейчас не могу», обрывок фразы и бодрый женский голос на фоне.       Холзи. Прекрасная, талантливая, милая — и сейчас абсолютно неуместная.       Если бы это был просто один фактор — ничего бы не случилось. Один — можно пережить. Но три сразу? Это уже перебор.       Чёрт возьми — даже мне захотелось позвонить Шуге и просто влепить ему по лбу за тупость. Иногда он настолько зацикливался на работе, что переставал замечать всё вокруг.       — Ладно. Неважно, — наконец сказала Эва и тряхнула головой, отгоняя лишние мысли. — Всё нормально.              Мы ещё немного посидели, говорили о чём-то незначительном. О вкусе рамёна, который Джин однажды приготовил сам и гордо назвал «своим фирменным». О том, что осень в этом году наступила слишком резко, как будто природа просто выключила сентябрь и включила ноябрь. Мы даже посмеялись над тем, как один из стилистов перепутал обувь на съёмке.       Но смех теперь звучал иначе. Он был коротким, неровным, как будто каждый из нас знал, что играет роль в разговоре, который уже не имеет веса.       Магия вечера — та самая, тёплая, почти незаметная нить, которая тянулась между нами, пока мы делились мыслями о фильмах, тишине, одиночестве и красоте мелочей — она исчезла. Не резко — нет. Просто стало немного темнее. Воздух в кафе был тот же, но казалось, словно он остыл. Разговор не шёл — шелестел. Мы оба делали вид, что не замечаем этого — но ощущали.       Эва держалась достойно. Слишком достойно, как бывает у людей, которые привыкли не позволять себе слабости на людях. Она не жаловалась, не смотрела в сторону двери, не трогала телефон. Но всё её тело немного сжалось внутрь себя. Губы не дрожали, но больше не улыбались просто так.       Она всё ещё сидела напротив — красивая, уверенная, такая же интересная. Но теперь между нами была тень.       И я, сидящий напротив, не мог не думать об одном:       Шуга, чёрт бы тебя побрал.       Эва       ***       Я сидела за столом с ноутбуком, но экран давно перестал для меня существовать. Строки кода плыли, как вода за мутным стеклом — бессмысленно, неуловимо. Мысли разбредались по углам, словно испуганные птицы, а руки просто лежали на клавиатуре.       Щелчок замка, скрип двери. Звук, который в других обстоятельствах означал уют и покой, сейчас прозвучал, как сигнал к внутреннему конфликту.       — Я дома, — донёсся голос Юнги, а следом — стук ключей о деревянную поверхность и шорох снимаемой обуви.       Я почти физически ощутила момент, когда он переступил порог. В душе продолжалась борьба: промолчать и дождаться удобного случая — или выложить всё сразу, до того, как я сама себя доведу до точки кипения. За час до его приезда я уже успела несколько раз передумать. Логика нашёптывала, что он просто забыл, что ничего страшного не случилось, но эмоции требовали ответа. Мне нужно было услышать его версию. Услышать её именно от него.       — Я тут, работаю, — бросила я, не оборачиваясь.       Юнги замер, и я буквально спиной почувствовала, как он напрягся в ответ, но всё равно подошёл — мягко, ненавязчиво. Его руки легли мне на плечи, а тёплое дыхание коснулось шеи — знакомое, родное движение. Юнги всегда зарывался носом мне в волосы так отчаянно, как будто искал там спасение.       Он поцеловал меня в шею — нежно, с той самой ритмикой, как будто пытался стереть напряжение своим дыханием. Но я знала — он почувствовал. Юнги всегда чувствовал, особенно, когда что-то было не так.       — Устала? — голос тихий, почти шёпот, и от него внутри что-то дрогнуло.       — Немного, — я не отвела взгляд от экрана, хотя смотрела сквозь него, как под лёд.       Повисла тишина. Его ладони на моих плечах были горячими, надёжными, и всё же — сейчас они не помогали успокоиться. Внутри что-то зудело, скребло и упорно пыталось вырваться наружу.       — Ты злишься, да? — пробормотал он, не отрываясь от моего затылка.       — Да, злюсь, — выдохнула я наконец.       Юнги медленно отстранился, присел на край стола и скрестил руки на груди — привычный жест, немного закрытый, но спокойный. Вот только я знала, как много за ним пряталось.       Чёрт. Этот его вид. Этот любимый прямой взгляд, чуть нахмуренные брови, очки, черная рубашка и приподнятая бровь. Такого я не видела уже несколько дней, и, честно говоря, больше всего на свете мне хотелось сейчас просто прижаться к нему, обхватить руками и уткнуться носом в шею.       Но я не сделала этого, потому что если мы не проговорим сейчас — это засядет в нас, как гвоздь.       — Тогда выкладывай, — спокойно сказал он.       Я глубоко вдохнула.       — Ты не сказал мне про тур.       Он вздохнул.       — А ты — что позвала на выставку Намджуна.       Я тоже приподняла бровь. Юнги смотрел прямо в глаза — открыто и немного упёрто.       — Это не одно и то же, — тихо произнесла я.       — Согласен, — кивнул он. — Но всё равно странно. Ты злишься, что я что-то упустил, а я... Тоже почувствовал себя в стороне. Не от того, что ты сходила на выставку с Джуном, а от того, что ты решила, что мне это не будет важно. И потом — это же очевидно: раз я готовлю альбом, то и в тур после его выхода поеду.       Я вскинула голову, поджала губы.       — Ну знаешь ли… Кому очевидно? Мне, например, не очевидно. Я альбомы не пишу, Юнги.       Он нахмурился. Слишком упрямо, слишком непримиримо.       — Я не обязан проговаривать каждый шаг, — проговорил он, и в голосе зазвенел металл. — Я не лезу в твою самостоятельность, так почему я должен отчитываться за свою?       — Отчитываться? — я отодвинулась от стола и резко встала. — Ты правда считаешь, что я хочу, чтобы ты мне отчитывался?       — А как это называется, по-твоему? — он оттолкнулся бедром от края стола, поднялся вслед за мной и развел руками. — Если каждый раз, когда я что-то не сказал, ты начинаешь злиться. Может, я просто устал постоянно объясняться и думать о том, что забыл упомянуть и кого это заденет?       — А может, дело не в том, что ты не говоришь, а в том, как ты не говоришь? — я шагнула ближе, и голос тоже стал резче. — В том, что у тебя вечно всё внутри, а снаружи — только обрывки? Меня бесит, когда ты уходишь в себя и оставляешь меня снаружи, когда я узнаю о твоём туре не от тебя, а случайно, между прочим, по громкой связи, с чужим голосом на фоне! Понимаешь, это... Обидно. Не знать того, что, по сути, уже знают все остальные, даже Эшли.       Он нахмурился.       — Ты что, ревнуешь? — прищурился, чуть перекосив губы в полуулыбке, как будто хотел разрядить обстановку.       Может, он и был частично прав. Но не сейчас. Не таким тоном. Эта фраза вспыхнула в мозгу, как спичка. Обожгла так, что я почти взорвалась.       Чёрт. Хочется просто взять и сломать что-то.       Я резко подхватила ноутбук с стола, стараясь успокоиться, чтобы не сорваться. Иногда Юнги умудрялся доводить меня просто с пол-оборота. Обычно я утешала себя тем, что это значит, что он мне важен, но… Не сейчас.              — Мне нужно время, чтобы выдохнуть, — проговорила я ровно, но в голосе уже звенела тонкая трещина. — Пожалуйста, не подходи сейчас ко мне — я слишком зла. Если останусь здесь — клянусь, я что-нибудь разобью.       Юнги ничего не ответил, только проводил мрачным взглядом.       Я ушла в спальню, закрыла за собой дверь и забралась на кровать с ногами, облокотившись на изголовье. Включила на ноутбуке первое попавшееся шоу Джимми Фэллона, где все почему-то говорили громко, невпопад, и никто никого не слушал. И пусть это был хаос, но он заглушал мои собственные мысли хоть на время.       Но… Я не успела до конца остыть. Не прошло и пары минут, как дверь в спальню скрипнула, пропуская в комнату полоску света из коридора. Я упрямо продолжала смотреть в ноутбук, делая вид, что с головой погружена в бессмысленное шоу — лишь бы не сорваться, но кровать едва заметно просела: кто-то сел рядом. Понятно, кто именно.       Юнги не сказал ни слова, не делал резких движений, а просто сидел рядом, как будто ждал, пока я сама разрешу себе повернуться.       — Чего тебе? — пробурчала я, не поворачивая головы. — Я же сказала: мне нужно успокоиться.       Ответа не последовало. Вместо него — снова тишина, но тёплая, почти осторожная, и я всё же бросила взгляд поверх экрана.       Юнги сидел на кровати, поджав под себя правую ногу, с непонятным выражением лица и... Странным набором предметов в руках. Тарелка. Ваза. И почему-то его любимый микшерный пульт, тот самый, от которого он не отходил во время записи и таскал с собой во все поездки.       — Хочешь что-то разбить — вот, выбирай, — наконец подал он голос, чуть дернув плечом. — Честно говоря, надеюсь, что ты выберешь НЕ пульт, но... Если выберешь — я переживу.       Он скорчил лицо — смесь упрямства, заботы и придурковатой самопожертвенности. Я вздохнула и отложила ноутбук на край кровати.       — Ты иногда бесишь меня тем, насколько ты невозможный. Даже когда не стараешься, а особенно — когда стараешься, — пробормотала я.       Юнги чуть улыбнулся, швырнул всё на пол и тут же заполз ко мне, обвив руками. Мы устроились привычно, как две ложечки, его грудь — у меня за спиной, дыхание — в волосы. Я прижала его ладонь к губам.       Тихий поцелуй в шею. Я почувствовала, как пальцы на моём животе слегка дрожат. Кажется, он волновался.       — Прости, — выдохнул он. — Я и правда намеренно не сказал тебе про тур.       Я замерла.       — Почему?       — Потому что… — он сжал меня чуть крепче, пряча лицо в волосах. — Сейчас всё хорошо и спокойно — мы живём вместе, ты не носишься за мной по всему миру. Мне не хотелось возвращаться в то... хаотичное, где ты всё время усталая, сонная и на чемоданах. А потом... Потом уже и не знал, как сказать, затягивал.       Он умолк, но я чувствовала — это ещё не всё.       — А почему всё же сказал, но… Так?       Юнги чуть отстранился, и я явственно ощутила, что он колеблется.       — Я, наверное... Немного ревновал. Когда ты написала, что идёшь на выставку с Намджуном… Я понимаю, это ужасно глупо, правда. Но у меня в голове всё смешалось: работа, дистанция, подгоняю всех, чтобы скорее вернуться, и тут — вы, два искусствоведа, чёрт бы вас побрал. Нашли время. Он же ведь всю жизнь мне мозги выносил из-за того, что нельзя, а сам... И… Я среагировал быстрее, чем успел себя затормозить. Я знал, что ты взбесишься. И сейчас… Стыдно было признаться сразу, поэтому… Я сказал то, что сказал. Извини.       Я лежала, пытаясь не рассмеяться, и чувствовала, как этот кот напряжённо сопит мне в затылок.       Понятно. Значит, у него тоже совпали все факторы для того, чтобы не выдержать.       — Знаешь, ты иногда прям засранец, Юнги.       — Иногда — это хорошо. Иногда — это не всегда, — отозвался он привычно и с явным облегчением.       Он чувствовал, что я оттаяла, услышал это в тоне. Юнги и правда не выносил, когда я злилась — не потому что боялся ссоры, а потому что терял суть, контакт. Линию между нами.       А сейчас она снова натянулась — тёплая, живая, тихая.       Я повернулась в руках и залезла на твёрдые бёдра, устроившись сверху.       — Только твоё последнее извинение я не принимаю, — сказала я, глядя ему в глаза.       — Почему это? — Юнги нахмурился, на лице вновь появилась тревога.       Я наклонилась ближе, провела носом по его щеке, чиркнув кожей по коже.        — Потому что я тоже немного ревновала, — прошептала я.       Он прыснул мне в щёку и несильно хлопнул ладонью по ягодице, а я, не сдержавшись, прижалась плотнее — просто чтобы почувствовать его ближе. Стояк тут же уперся точно туда, где уже разливалось горячее напряжение.       Юнги резко выдохнул, уткнувшись носом мне в шею. А я… Я едва слышно застонала, позволяя себе немного сильнее надавить, двинуться. Медленно, с нажимом, чувствуя промежностью сквозь слои ткани твёрдо стоящий член.       — Чёрт… — хрипло выдохнул Юнги. — Я даже руки с дороги не успел помыть.       — Тогда не распускай их, — усмехнулась я, ловя запястья, пронизанные сеткой крупных вен. Он поддался и завёл руки за голову, безоговорочно признавая своё полное подчинение.       Чёрт. Это так возбуждает.       От довольной, немного дерзкой улыбки напротив у меня всё внутри сжалось, сладко и с предвкушением.       — Знаешь, когда ты злишься, — сказал Юнги, влажно облизывая губу и чуть поднимаясь бедрами навстречу, — ты ещё сексуальнее, чем обычно. А обычно ты — просто катастрофа.       Я лишь ухмыльнулась в ответ и наклонилась, скользнув ладонями под рубашку, задержалась на животе, чувствуя, как тёплое тело подо мной вздрагивает от прикосновений. Мои бёдра продолжали двигаться — медленно, с ленивой настойчивостью. Плотный бугор тёрся по сквозь ткань, горячий, пульсирующий и вызывающий дрожь внизу живота.       Я нетерпеливо стащила с Юнги рубашку прямо через голову, растрепав тёмные волосы. Он хрипло рассмеялся. Тело — знакомое до боли, родное — каждый раз с новой силой вызвало во мне жадную волну желания. Я провела языком по выступающей ключице, чуть прикусывая, и Юнги тихо выругался.       Руки у него всё ещё были за головой, пальцы сжались в кулаки. Я чувствовала, насколько сильно ему хочется сорваться, взять меня, перевернуть, навалиться и вжаться всем корпусом, но он держался...       Потому что Юнги никогда не боролся со мной за контроль, даже в постели.       — Ты уверена, что не хочешь, чтобы я трахнул тебя прямо сейчас? — шепнул он, срываясь на дыхание.       — Я хочу, чтобы ты молчал и страдал, — прошептала я ему в губы, прежде чем поцеловать — глубоко, жадно, со всем тем, что копилось, скучало и трепетало.       Я на пару секунд соскользнула с Юнги, чтобы стянуть одежду. Ткань мягко соскользнула с плеч, и я встала на колени, стряхивая с себя лишнее — уверенно, но не спеша. Юнги не отводил взгляда. Он лежал, чуть приподнявшись на локтях, с разомкнутыми губами, будто забыл, как дышать.       Будто смотрел не на тело, а на, мать его, какое-то божественное откровение. Каждый раз смотрел, как в первый раз.       — Иди сюда, — низко прохрипел он, плавно лаская ладонями мою талию.       Юнги потянул мою руку, подталкивая и направляя бёдра ближе к своему лицу. Я медленно сместилась выше, ощущая под собой тепло его дыхания. Глаза — тёмные, широко распахнутые, полные обожания и неприкрытой жажды. Он не отрывался, следил за каждым движением, как будто запоминал, впечатывал в память. Сильные пальцы крепко, но бережно сжимали мои бёдра, расставленные по обе стороны от его головы.       — Давай, — прошептал он срывающимся голосом. — Хочу тебя. Всю.       Я опустилась медленно, давая себе время прочувствовать каждый миллиметр — и Юнги, и себя, и горячего дыхания между ног. Его язык, как обычно, творил чудеса — методичный, умелый, обжигающе точный, губы вызывали дрожь из глубины живота. Он знал каждую мою реакцию, ловил каждую судорогу, каждый неосторожный вдох — и усиливал. С каждым мгновением жара становилось всё больше.       Я задыхалась. Я умирала. Я рождалась.       Не выдерживая напора, я сжала его голову, пальцами вцепившись в волосы, и, закусив губу, почувствовала, как напряжённая волна в мышцах поднимается слишком стремительно. Оргазм приближался — быстрый и безжалостный.       Но вдруг Юнги ослабил хватку и отпустил мои бёдра. Его губы исчезли, а в комнате раздался звук: тонкий металлический звон, а затем — шелест молнии. Юнги расстёгивал ремень, облизываясь и не отводя взгляда. Я тоже застыла, тяжело дыша, не в силах вымолвить ни слова — и не нужно было.       Медленно, с замирающим сердцем, я переместилась ниже, подрагивая от предвкушения. Юнги, по привычке, уже потянулся, чтобы направить себя, но в ту же секунду остановился, словно споткнулся о собственную мысль. Его ладони зависли в воздухе, и он резко, с отчаянной беспомощностью отдёрнул их вверх, утопив пальцы в тёмных волосах.       — Чёрт, руки, — прорычал он, сдерживая себя.       Я только покачала головой, тихо смеясь от его вынужденной и такой непривычной безынициативности, подалась вниз и плавно опустилась, проводя ладонями по крепкой мужской груди, успокаивая, удерживая, со стоном принимая в себя распирающий влажную тесноту член.       Предчувствие оргазма немного отступило, но это означало лишь одно — когда он придёт, то накроет меня с головой, глубоко и гораздо более мощно.       Я начала двигаться, размеренно, волнообразно, позволяя телу нащупать ритм. Каждое движение отзывалось гулким эхом внутри, точно замедленный удар сердца. Юнги дышал тяжело и прерывисто, словно сам боролся с приливом чего-то слишком большого.       Обхватила его запястья, прижала их к матрасу, и, подавшись вперёд, почти касаясь губами шеи, прошептала:       — Тебе не вырваться.       Юнги лишь сглотнул, хищно дёрнув в такт кадыком.       Моя кожа скользила по его — горячей и влажной от напряжения. Я провела губами вдоль ключицы, легко прикусив её в том месте, где пульс бился особенно сильно. Юнги сдавленно застонал и напрягся, но не сопротивлялся — только вжал пальцы в покрывало.       Я чувствовала, как напряжение между ног нарастает вновь — медленно, постепенно, как закат, который всё никак не скроется за горизонтом, и в этом замедлении было столько власти, столько силы... Мы были слаженными частями одного целого: движущиеся, дышащие, вибрирующие от эмоций и возбуждения.       — Чагия, притормози, — Юнги выдохнул сквозь зубы и запрокинул голову, но бёдрами навстречу двигаться не перестал.       — Почему? — спросила я, задыхаясь, когда наконец-то удалось разобрать смысл просьбы.       — Если ты не прекратишь, я кончу внутрь, — Юнги сорвался на хрип, распахнутые глаза буквально прожигали меня насквозь.       — Со мной у тебя есть уникальная возможность не сдерживаться, — я рассмеялась сквозь постанывания. Дыхание Юнги сбилось, грудная клетка ходила ходуном, а взгляд, хоть и изменился, но остался прикован к моему лицу — будто искал ответ на что-то важное, явно более глубокое, чем просто беспечность в момент желания.       Я и сама поразилась — не тому, что сказала, а тому, что впервые в жизни позволила себе пошутить на эту тему. Спокойно, без затаённой горечи, без кома в горле. Я ведь и даже не заметила, в какой момент оно перестало тяготить.       Ну не смогу забеременеть — и ладно. Чёрт с ним.       Раньше это казалось чем-то огромным, давящим, как смертельный приговор. Но в какой-то момент… Просто отступило. Растворилось. Оказалось не таким уж определяющим.       Потому что, как оказалось, страшнее был не сам факт, а возможная реакция Юнги, его разочарование или молчаливое принятие, за которым — холод. Но ничего этого не случилось.       Я ведь и правда никогда не хотела детей как идею, как обязательный пункт в жизни. Но сейчас… Вдруг мелькнула мысль: может быть, было бы и неплохо. С ним. От него. Только от него.       Эта мысль пришла неожиданно даже для меня самой. Не как цель, не как потребность, а скорее как мягкое желание. Очень конкретное, очень тихое.       И всё же… Даже такая противоречивая мысль не причинила боли и не оставила привычной горечи.       Просто была — и ушла.       Так же, как ушло ощущение недостаточности, ущербности, которое годами сидело внутри, иногда скрыто, затаившись, а иногда — прорываясь наружу.       И, судя по тому, как смотрел на меня Юнги — без жалости, без напряжения, а с невероятной с нежностью, — он тоже это понял.       И в следующую секунду он уже решительно опустил руки, обхватывая меня ладонями за талию, и начал подбрасывать бёдра сильнее, уже не пытаясь затормозить процесс. С рваными выдохами он сам насаживал меня на себя в таком темпе, в котором мы оба любили кончать.       Я двигалась навстречу, больше не слыша ничего кроме своих стонов и ничего не соображая.       Мысли ушли. Осталась только пустота в голове.       Агрессивные толчки и стремительно сокращающиеся мышцы.       Тугая пульсация Юнги.       И влажное тепло внутри.       Декабрь 2022       ***       Зима уже уверенно заявляла о себе, хотя настоящие холода ещё не наступили. Воздух на улице был прохладный, свежий, пахнущий сухими ветками, мокрым асфальтом и напитком с матчей, который кто-то варил на нижнем этаже. Утро было тихим, ещё полусонным — и почти идеальным. Почти — если бы Юнги не притворялся трупом в постели.       — Юнги, вставай. Мы идём бегать, — произнесла я с бодростью, которая ему точно не понравится.       Ответом стал глухой стон из-под одеяла:       — Нет, спасибо... Я уже выбрал путь дзэна: одеяло, подушка, горизонталь.       — Ты выбрал путь развалившейся запечённой картошки. Вставай, пока я добрая.       Из щели между подушкой и одеялом показался один глаз. Осуждающий, обвиняющий. Сонный.       — Ты умудряешься быть прекрасной и чудовищно невыносимой одновременно.       Я фыркнула, завязывая волосы в хвост.       — У тебя пять минут. Потом я бегу одна, а ты позорно остаёшься в тёплой пижаме и с нулем выносливости.       — Вот, шантаж пошёл… Так уж и нулём, — пробурчал он и неожиданно резко дёрнул меня за руку, опрокидывая на себя, обратно в постель. — А может, давай заменим пробежку на... Кардио другого рода?       Я вывернулась, смеясь, и села на крепкие бёдра, прижимая расслабленное мужское тело за плечи.       — Юнги. Тур. Через. Четыре. Месяца. Ты хочешь выйти на сцену с микрофоном в одной руке и поясницей — в другой?       Он закатил глаза и издал мученический вздох:       — Романтика умерла*****.       Но, тем не менее, начал подниматься, ворча под нос себе что-то нецензурное.       — Знай, я уже в форме. В идеальной — овальной.       — Вот и катись одеваться, — я шлёпнула его по заднице, а Юнги лишь хмыкнул в ответ.       Через пятнадцать минут мы стояли у парковой дорожки, где по утрам сражаются с собой такие же сумасшедшие. Пространство вокруг было свежим, почти прозрачным, ещё не впитавшим дневную суету. Земля под ногами пружинила от недавнего дождя, и в кронах деревьев шелестела вялая зима, ещё не решившая — наступать или отступить.       Юнги выглядел как человек, которого выгнали из собственного рая. На нём была старая серо-синяя толстовка, потёртая на рукавах и немного растянутая на локтях, капюшон натянут почти до переносицы, и из-под него торчали только глаза — сонные, недовольные, но всё равно тёплые. Он медленно, со страдальческой обречённостью завязывал шнурки с таким видом, словно подписывал завещание.       — Напомни мне ещё раз, почему мы делаем это добровольно? — пробурчал он, не глядя.       — Потому что ты хочешь быть горячим на сцене, а не кашлять на первом припеве.       — Это ты хочешь, чтобы я был горячим на сцене. Я хочу только спать, и чтоб меня никто не трогал до апреля. И вообще, я рэпер, мы не обязаны быть в форме. Мы обязаны иметь харизму и уверенность, а у меня этого — как грязи.       — У тебя грязи — как харизмы, — парировала я. Господи, иногда он ворчит так, будто ему не тридцать, а семьдесят.       Юнги хохотнул. Я вставила наушник и протянула ему второй. Это уже стало чем-то вроде нашего утреннего ритуала — слушать музыку вместе, за завтраком или, как сейчас, на пробежке.       — Отлично, — проворчал он. — Я буду специально отставать, чтобы у тебя музыка прерывалась.       — Мелкий пакостник, — фыркнула я, но Юнги всё равно чмокнул меня в щёку и начал нехотя разминаться, растирая плечи и делая ленивые наклоны.       — Ладно. Если вдруг прямо сейчас откинусь — пусть на моём памятнике напишут: «Не хотел, но пошёл. Ради женщины и пресса».       Я вновь закатила глаза, стараясь не рассмеяться в голос, чтобы не сбивать дыхание, и медленно стартанула первой.       — Не отставай, дедуля Мин.       Юнги что-то недовольно буркнул в ответ, но всё же покорно двинулся за мной. Как и ожидалось, он больше ныл, чем реально страдал: бежал вполне себе бодро.       Первые три километра шли через силу — дыхание сбивалось, шаги путались, и каждый второй вздох сопровождался каким-нибудь «чёрт» или «я на такое не подписывался». Но на четвёртом темп начал выравниваться, а к пятому километру Юнги вдруг вырвался вперёд и даже с насмешкой оглянулся через плечо — втянулся.       — Давай так: кто первый десятку добежит — тот везёт нас сегодня вечером домой, а? — выдал он почти развязным тоном.       — Ну уж нет, — я запыхалась и махнула рукой. — Такси возьмём.       Он только усмехнулся в ответ, не сбавляя темпа, а у меня в голове уже прокручивался план на день: сегодня у Джина день рождения, и вечер обещал быть… Шумным.       ***              Мы собрались у Джина дома. Это было больше, чем просто день рождения, потому что в этом году все понимали: через неделю его забирают. Служба — слово, которое никто не произносил вслух, но оно висело в воздухе между смехом и тостами, в редкой тишине и в долгих взглядах.       Как говорится — понеслась, первый пошёл. И, хоть Юнги это должно было коснуться в меньшей степени, за остальных всё равно было немного тревожно.       Квартира была уютной и немного захламлённой — так бывает, когда хозяин старается отвлечь себя хлопотами перед отъездом. На кухне гудел рисовар, с плиты пахло чем-то острым и домашним, а в гостиной — уже не первая бутылка соджу. И даже не пятая. Кто-то громко смеялся, кто-то раскладывал еду, кто-то возился с колонкой, подбирая трек за треком. Пахло мандаринами, соевым соусом и чем-то немного сентиментальным.       Сам хозяин мелькал туда-сюда — в фартуке, с тарелками и со смехом. Он вроде бы и радовался, и веселился, но было видно: Джин как будто всё время держал в голове таймер, отсчитывающий последние минуты беззаботной жизни перед длинной паузой.       Мы сидели в гостиной — кто на подушках, кто прямо на полу, кто подпирал стену. Все говорили громче обычного, немного быстрее, словно старались заполнить пробелы, в которых могла бы родиться неловкость.       Юнги устроился позади, спиной к стене, и, казалось, особо не участвовал в общем гуле, но я чувствовала — он слушал всех. Наблюдал. Отмечал про себя, как смеётся Джин, как Чимин накладывает Хосоку больше, чем себе, как Тэ с Чонгуком препираются жестами, а не словами, потому что так быстрее и смешнее. Он запоминал.       Намджун рассказывал какую-то историю со времён дебюта, которую все уже слышали как минимум трижды, но каждый раз смеялись, как в первый — и это было как ярлык, как способ остаться на поверхности, чтобы не дать моменту окончательно утонуть в прощании.       В какой-то момент ко мне подсел Чонгук — с бокалом виски и немного растерянным видом, непривычно тихий и задумчивый. Он крутил кольцо на пальце и отстранённо смотрел, как Тэ раз за разом включает один и тот же трек.       — Странно, да? — спросил он негромко, не глядя на меня.       — Что именно?       — Ну, что Джин-хён уходит. Я понимаю, что это нужно, что мы знали… Но как-то всё равно не укладывается в голове.       Я кивнула, потому что даже мне было не по себе. Не потому, что это было неожиданно, хоть и ожидаемо, а потому надлом в атмосфере виднелся невооружённым глазом — как будто трескалась одна из нитей, связывающих эту семёрку. Пусть временно, пусть формально, но…       — Просто жаль, что такие вечера приходят не по поводу, а по случаю, — сказала я, не придумав ничего получше.       Он кивнул, мы помолчали. Потом Чонгук тряхнул головой и усмехнулся:       — Он всё равно всех построит там своей красотой. Сослуживцы будут называть его хёном и сдувать пылинки с подноса.       — Сто процентов, — я улыбнулась в ответ.       — Ты заметила? Он сегодня как будто… Светится.       Джин действительно был будто чуть ярче, чем обычно. Не от алкоголя — а от того, что он всех собрал, от того, как отчаянно он старался сделать этот вечер лёгким для нас, а не для себя.       — Наверное, он просто хочет, чтобы мы запомнили не расставание, а вот это, — ответила я. — Смешки, мандарины, торт. Музыку.       — Да, — Чонгук кивнул. — И чтобы никто не ревел. Особенно Тэ.       — Особенно ты, — усмехнулась я и пихнула его в плечо, а он тихо фыркнул и смущенно отвернулся.       Когда стемнело, Намджун вынес торт — огромный, явно заказной. Хосок засмеялся и сказал, что Джину уже лет столько, что такое количество свечей уже не влезет в любом случае, как ни старайся. Все подхватили — стали шутить и спорить, кто старше, кто выглядит лучше, кто кого дольше знал.       — Ладно, раз все в сборе… — Джин вдруг встал с бокалом и оглядел нас. — Я не люблю прощаться, так что, пожалуй, и не буду. Просто — спасибо. За поздравления, за то, что были, что остаетесь. И... Если не отвечу на звонок — не паникуйте, видимо я где-то там ем слишком острый кимчи и плачу от того, что в армии нет пива и мульхве.       Смех взорвался моментально, кто-то хлопал в ладоши, кто-то хохотал до слёз. Но потом всё быстро стихло, потому что в этой лёгкой фразе прозвучало всё: и благодарность, и понимание, и лёгкая тоска.              Мы много ели, много пили. Юнги, хоть и держался напряжённо, изредка позволял себе шутки, такие, что Чимин хватался за живот от смеха, а я всё чаще ловила себя на том, что просто сижу и смотрю на них. На всех сразу и каждого по отдельности. На то, какими они стали. На то, какими остались.       И меня в который раз поразило — насколько простыми и настоящими оставались те, кто для всего мира был недосягаемыми звёздами. Без пафоса, без масок, без вычурной важности. Просто настоящие парни, у которых кто-то громче смеётся, кто-то тише ест, кто-то носит нелепые носки. Это касалось каждого из них. В них было что-то такое... Живое. Без фальши.       Наверное, в этом и заключался их главный секрет.       Не в продюсерах, не в шоу, не в контрактах, а в том, что никто из них не притворяется — ни на сцене, ни за кадром. Они не играли в кумиров — они просто были собой. Простыми. Ранимыми. Смешными. Упрямыми. Живыми.       Они вытаскивали наружу всё — радость, усталость, боль, восторг, тоску. Не выдумывали — проживали, и делились этим. Чем жили — о том и пели. По-настоящему, без прикрас. Потому что не умели иначе.              И, может быть, именно поэтому их и любят миллионы.       За правду, которая озаряет тебя светом даже через экран. _______________________________       *Scoring the Words — групповая выставка в SeMA (Seoul Museum of Art) с 1 сентября по 20 ноября 2022 года. Среди мероприятий выставки были Access Points — публичные перформансы, дискуссии и активности с артистами, направленные на создание новых форм взаимодействия и «ощущения присутствия вместе».       ** Имеется в виду фильм Джармуша «Кофе и сигареты».       *** Настоящее имя певицы, известной как Halsey — Эшли Николетт Франджипани (Ashley Nicolette Frangipane). Юнги поехал записывать саундрек к Diablo IV — «Lilith (Diablo IV Anthem)».       **** Соло-тур «Agust D Tour 'D-Day'» проходил с 26 апреля по 6 августа 2023 года в США, Азии и завершился серией концертов в Сеуле. Это был первый сольный тур среди участников BTS.       ***** Отсылка к фразе Юнги. Он неоднократно шутил «Hip‑hop is dead!» — особенно запоминается момент, когда он появился на каком-то шоу в образе горничной, LOL. _______________________________       «Lilith» в исполнении Halsey и SUGA — это мрачная, напряжённая композиция о внутренней борьбе, принятии своей «тёмной» стороны и женской силе, идущей наперекор общественным нормам: героиня признаёт свою испорченность, страхи и страсти, но не стыдится их, а превращает в источник личной свободы и силы, находя в себе ту же бунтарскую природу, что и у мифологической Лилит, — и, несмотря на осуждение или одиночество, остаётся верной себе.       Смотрим:       https://youtu.be/9PdH-zavwO4?si=D3XtaB_sVY9Q6R1L              Традиционное спасибо тем, кто комментирует и ставит отметки.