Часть 17. Декабрь 2023. Эва

      Декабрь 2023       ***       Блин.       Блин.       Блин.       Ещё один.              В этой бессмысленной, но удивительно утешающей последовательности — капля теста, круговое движение ложкой, золотистый жар на сковороде — было что-то медитативное, утреннее, почти священное. Особенно в тишине, наедине с собой, с плотно надетыми наушниками и в уютном вакууме собственного пространства, где никто не тревожит, потому что Юнги ещё спал.       На часах — уже почти час дня, но будить совсем не хотелось. Сегодня был его первый полноценный выходной за весь чёртов месяц, и я готова была биться с кем угодно за его право поспать до обеда, свернувшись клубком и уткнувшись лицом в подушку.       Стоило вспомнить его нечеловеческий график, как челюсти тут же сжались, а рука на автомате переложила блин не в ту тарелку.       Грёбаная система. Грёбаные правила. Грёбаные те, кто считает, что могут распоряжаться его временем, жизнью и личностью, потому что он «государственный актив».       Юнги неохотно рассказывал, что именно происходит за закрытыми дверями этой бюрократической машины, но тут и без слов было всё понятно. Он, как и задумал, подал заявление на отмену отсрочки неожиданно для всех, не дожидаясь «правильного» срока. Более того — он наотрез отказался проходить военную подготовку сразу, как это делает большинство*, и этим решительным манёвром спутал карты всем, кто уже всё себе расставил: когда его распределить, куда, в какой отдел, с кем и в каком виде. Готова поспорить, у руководства компании зубы скрипели от злости.       Я усмехнулась про себя. Мой упрямый, неугомонный чагия.       И, как можно было догадаться, система в ответ шипела, как этот самый блин на сковороде.       Юнги засунули в ближайшее к дому административное учреждение — здание без окон, вечно гудящее от копировальной техники, с запахом старой бумаги и кофе из автомата, — где он проводил по одиннадцать, а иногда и по четырнадцать часов. Без толку, без смысла, в этих бумажных лабиринтах, где каждое утро начиналось с бодрого «начальник сказал» и заканчивалось серым молчанием компьютеров, а вся работа сводилась к бесконечному «сделай, как велено». Он перекладывал бумажки, печатал списки, складывал файлы. Часами. С утра до ночи. Повторял снова и снова.       Для человека, чья жизнь всегда была построена на музыкальных ритмах и бессонных ночах творчества — это медленная смерть.       Порой Юнги возвращался домой уже ближе к ночи, уставший и раздражённый до невозможности, но он ни разу не жаловался и не срывался — просто молча входил, ставил кроссовки на место, шёл в душ, и, не говоря ни слова, заваливался на кровать, притягивая меня к себе, как последнюю якорную точку в этом идиотском, вывернутом мире. И мгновенно отрубался.       А в шесть утра — всё по новой.       Я смотрела на него в такие ночи и не знала, что именно чувствую — боль? Жалость? Нежность, смешанную с тревогой? Да всё сразу, наверное.       Я вздохнула и выдохнула сквозь нос — это всегда помогало, когда нужно было быстро успокоиться. Хватит хандрить, ведь, если оглянуться назад — на три прошедших месяца — хороших дней всё же было больше, чем плохих.       Теперь большую часть времени мы просто жили и наслаждались этим новым, спокойным ритмом.       Пятничными вечерами заваливались на диван, утопая в пледах и ворчливо споря, кто занял больше места ногами. Почему-то каждый раз оказывалось, что это я.       Вместе готовили ужин, порой уже поздней ночью — Юнги резал овощи в чапчхэ такими кусками, что ими можно было обороняться, а я закатывала глаза и потом незаметно всё поправляла. А он знал, что я поправлю, и поэтому особо не напрягался.       Изредка мы ходили в зал, а потом бегали по набережной, пока ветер не начинал сбивать капюшон с головы.       А ещё — занимались любовью, когда на это оставались силы и время. Иногда лениво, ласкаясь и надолго замирая в неподвижной сцепке, а иногда — стремительно, наспех, когда Юнги, уже застёгивая рубашку и бросая беглый взгляд на запястье с часами, вдруг задерживался и между кофе и быстрым утренним сексом выбирал последнее. Это происходило реже, чем поначалу, но не потому, что мы меньше друг друга хотели, скорее наоборот. Просто... Теперь нам некуда было спешить.       Мы принимали вместе душ, забрызгивая стены, и вырывали друг у друга полотенце. Всё вокруг быстро превращалось в паровую завесу и тёплый беспорядок: запотевшее зеркало, капли, стекающие по плитке, наши голоса, отражённые от стен. Мы смеялись, тёрлись плечами или просто стояли под струёй, прижавшись лбом ко лбу, наслаждаясь тишиной и телами друг друга.       А иногда мы ссорились. Не бурно, не со скандалами — а с раздражёнными вздохами, с усталыми фразами, которые звучали немного резче, чем нужно. Обычно это происходило, когда мы оба приходили домой выжатыми, как лимоны, и просто не хватало ресурса — ни на терпение, ни на эмпатию.       Порой мы дурачились так, что у меня живот сводило от смеха, глаза слезились, и я едва могла дышать — захлёбывалась, сгибалась пополам, пока не отказывали бока. И Юнги, смеющийся не меньше, до хрипоты, обычно падал рядом, прижимая меня к себе и между приступами хохота жалобно ворчал:       — Всё, всё, хватит, чагия, ты меня убиваешь...       И каждый раз, проходя мимо по квартире, Юнги по пути целовал меня — в макушку, висок, щеку или просто, куда попадёт.       Мы будто сливались в одну историю. Границы между мной и им постепенно стирались: дыхание, движения, мысли — всё переплеталось, становясь чем-то общим. Те невероятные, необъятные чувства, которые я испытывала в самом начале, во время влюблённости, не исчезли, а превратились во что-то более объёмное, более взрослое и глубокое. Как будто раньше я любила Юнги как явление, а теперь — как человека, со всеми его вывертами, заморочками, пассивной агрессией и приступами депрессии.       И всё чаще я ловила себя на мысли: мне было... хорошо. Слишком хорошо, чтобы сразу в это поверить. Я ведь привыкла всегда ждать подвоха, поэтому прислушивалась к новому чувству, словно к хрупкой мелодии за стеной — боялась, что стоит сделать шаг не туда, и она оборвётся.       Но пока она звучала, и я просто жила и... Слушала.       Юнги проснулся тихо, как всегда. Просто в какой-то момент я почувствовала тепло за спиной и знакомое, чуть хриплое дыхание у самого уха. Рука — сильная, тёплая, тяжёлая, — легла мне на талию, и я выдохнула, позволяя себе медленно прислониться к нему ближе, подстраиваясь под знакомый изгиб его тела.       — Выспался? — я вытащила наушник, чмокнула заспанную мягкую щеку и, не удержавшись, хихикнула. Мама Юнги права: иногда он и правда был похож на варёный пельмень, особенно сразу после пробуждения.       — Ага, — голос у него был ещё сонный, скрипящий, с той мягкой ленивостью, которую я любила больше всего.       Он крепче прижал меня к себе, уткнулся носом в затылок, вдохнул запах и, как бы между делом, провёл губами по моей шее. Я прикрыла глаза, чувствуя, как по коже пробежала тихая дрожь.       — Чем сегодня займёмся? — спросила я, всё ещё мурлыча от его тепла. — Пицца, тёплый плед и марафон фильмов, где ты будешь засыпать на пятнадцатой минуте и потом утверждать, что всё досмотрел?       Юнги засмеялся у меня за ухом.       — Нет уж, сегодня же канун Рождества**. Хочу нормальный праздник.       Я резко обернулась, обдав лицо Юнги копной волос, от чего он фыркнул, но не отстранился.       — Ого. Куда пойдём?       Любопытство мигом пересилило все остальные мысли. Уж кто-кто, а я-то точно знала, что Юнги не был любителем устраивать сюрпризы — не потому, что не хотел, а просто желание удивлять и производить впечатление обычно никак не сочеталось с его прямой, надёжной натурой.       Он снова хмыкнул, мягко дёрнув за прядь моих волос.       — Вечером узнаешь.       Я моргнула, действительно удивившись. Чёрт возьми, он и правда что-то запланировал. И, наверное, впервые за всё наше время вместе — не сказал прямо.       ***       День прошёл по-воскресному — лениво, тягуче, но с уютом. Мы ели, болтали, листали книги, делились мыслями. Юнги даже на пару часов ушёл в студию — не ради нового трека, а скорее для того, чтобы выровнять себе дыхание музыкой. В последнее время он к инструментам прикасался именно так — как к лекарству, а не как к оружию.       А вечером он действительно поднял меня с дивана, велел одеться потеплее, сунул в руки синюю вязаную шапку и потащил наружу.       Мы вышли из такси — и мир переменился. Я замерла на месте, как героиня в новогодней дораме в тот самый момент, когда на фоне загорались сотни огней.       Повсюду витал густой, вязкий запах корицы, ванили и карамели, а из киосков шёл пар от жареных орехов и глинтвейна. Дети визжали на каруселях, а толпа, словно живая река, текла мимо — смеясь, обнимаясь, пританцовывая. Сверху медленно падали белые пенопластовые хлопья, гирлянды били в глаза ярче фар, а из каждого динамика звучала «Last Christmas».       Всё было настолько ярким, шумным и до невозможности праздничным, что я почти не верила глазам. Атмосфера — как будто кто-то выкрутил ручку зимней эстетики до упора. Сто из десяти, даже с перегибом.       О боже. Мы на рождественской ярмарке.       Я медленно повернулась, пытаясь уложить в мозгу сложившуюся картину.       Юнги. Посреди центра Сеула. В толпе.       В своей чёрной тканевой маске, натянутой до самых глаз, в шапке, в огромном дутом пуховике, но всё равно узнаваемый — для тех, кто знал, куда смотреть.              Юнги невозмутимо поймал мой ошалелый взгляд и едва заметно пожал плечами, в его глазах мелькнуло то самое тихое озорство, от которого у меня всегда сбивалось дыхание.       — Давай доверимся рождественскому чуду, — сказал он негромко, склонив голову. — Смотри на меня, я выгляжу, как отец троих детей, который сбежал на улицу под предлогом вынести мусор. Меня сейчас и мать родная не узнает.       В ответ я лишь прикусила губу, борясь между смехом и желанием всё же позвонить господину Ли.       Я уже давно подозревала, что Юнги перестал бояться быть раскрытым. Поначалу, в те редкие моменты, когда мы выбирались в более-менее людные места, он напряжённо шёл рядом, готовый в любой момент подставить плечо, прикрыть и физически защитить, если придётся. Раньше, ещё год назад, во время походов в кафе он мог кинуть на меня предупреждающий взгляд, если я хохотала слишком громко, а сейчас... Уму непостижимо.       И, честно сказать, это настораживало. Не стоит быть таким беспечным.       Я не могла с полной уверенностью сказать, что разделяла с ним эту лёгкость, потому что для меня угроза потери конфиденциальности оставалась, как заноза под кожей — не видишь, но всё время чувствуешь. И всё же его невозмутимость действовала на меня лучше самого сильного успокоительного.       А ещё... Юнги же терпеть не может толпу. Он не любит шум, толкотню, чужие лица, но он всё равно привёл меня сюда — просто потому, что я люблю. Потому что он знал, что мне понравится.       Я обхватила себя руками, даже не пытаясь сдержать расползающееся по лицу выражение счастья.       — И что же это получается? — хмыкнула я, чтобы хоть немного унять бешеную эйфорию. — У нас секретное рождественское свидание?       — Получается так, — ухмыльнулся Юнги и, бросив на меня короткий тёплый взгляд, добавил: — Знаешь, чагия... Ты похожа на мандарин.       На мне был тот самый пуховик — ярко-оранжевый, почти светящийся, который мы вместе выбирали тогда, в наш самый первый день. Я фыркнула.       — Зная твою любовь к мандаринам — это лучший комплимент, который мне сегодня светит.       Чем дольше мы шли по этой пёстрой, пахнущей корицей реке людей, тем больше я сама себе напоминала восторженного щенка, впервые выпущенного из дома. Я хватала Юнги за рукав, то и дело тянула в сторону:       — Смотри! Смотри! — и указывала то на сахарную вату размером с ребёнка, то на золотые фонари в виде оленьих рогов, то на деревянную лавку с расписными ёлочными шарами, такими блестящими, что в них отражались гирлянды. За полтора года я настолько соскучилась по привычной европейской атмосфере зимы, что сейчас буквально дурела от знакомых запахов и образов.       Юнги шёл рядом, следил, чтобы я не потерялась, и только тихо посмеивался. Он шагал не спеша, не дергая меня обратно и покорно позволяя тащить себя то вправо, то влево. Иногда, когда я оборачивалась, то ловила его взгляд — тёплый, но с прищуром.       — Хочешь что-нибудь? — спросил он, когда мы остановились у лавки с игрушками, где всё сверкало и звенело.       — Да! Всё! — выпалила я, тут же зажав рот ладонью. — Ой, нет, вру. Но вон ту звезду — точно. И свечку. И... О боже, ты видишь эту кружку?!       Юнги в ответ лишь рассмеялся, достал свою карточку и молча вложил мне в ладонь. Его пальцы задержались на моих чуть дольше, чем обычно.       — Знаешь, — сказал он, наблюдая, как я пулей метнулась в сторону витрины, — забавно видеть, как из твоих глаз испаряется вечный контроль и анализ и ты превращаешься в абсолютный беспорядок.       — Ага-ага, да-да-да, — буркнула я, уже не слушая, потому что рядом маячил глинтвейн, а ещё — сосиски, которые гордо именовались баварскими, хотя от баварских у них было разве что название.       Мы шли мимо шумной аллеи, болтая о моей работе и планах на Новый год, когда Юнги вдруг замедлил шаг. Я проследила за его взглядом и увидела стенд, увешанный плюшевыми медведями, пингвинами в шарфах и нелепыми котами в свитерах. Надпись над ними кричала: «Попади мячом в кольцо — забери приз!». Пятнадцать секунд, три попытки.       — Пойдём, — вдруг сказал Юнги.       — Ты серьёзно? — я округлила глаза. Даже подумала, не сошла ли я с ума, не послышалось ли.       — Почему нет? — он пожал плечами и протянул продавцу купюру.       Первый бросок — мяч отскочил от обода с таким звуком, будто внутри бетон. Юнги недоверчиво поморщил нос, визуально замеряя траекторию. Второй бросок — тоже мимо, но слишком резко, с отскоком в сторону.       Я прыснула в стакан и хотела пошутить на тему несовместимости спорта и алкоголя, но Юнги уже повернулся к парню в красном свитере.       — Признавайся по-хорошему, аферист, в чём дело? — угрожающе произнёс он, подбирая третий мяч. — Центр масс сбит. Внутри песок? Свинец?       Парень возмущённо замахал руками:       — Да вы что, господин! Всё честно, просто Вам сегодня не везёт.       Юнги прищурился и подбросил мяч в воздух — легко, почти лениво, но невероятно высоко и абсолютно без вращения. Когда тот вернулся — без напряга поймал ладонью, мягко погасив удар, и начал крутить в ладони, перекатывая вес с пальцев на пальцы и проверяя баланс. Длинные, уверенные движения, в которых не было ни капли случайности, быстро дали понять сглотнувшему от напряжения организатору: этот парень точно не новичок и прекрасно знает, что делает.       А потом — как в замедленной съёмке — Юнги «посадил» мяч на кончик указательного пальца. И снова всё легко, играючи. Тот сделал несколько оборотов, едва держась, тут же искусственно задергался от дисбаланса и, наконец, завалился набок, выскальзывая и отказываясь подчиняться.       — Видишь? — Юнги повернул мяч в сторону парня, слегка крутанув в ладони, и тот снова повёл себя странно. — Физика не любит мошенников.       Толпа вокруг разом загалдела: кто-то прыснул, кто-то заругался, кто-то откровенно захохотал. Организатор сдался почти сразу — вздохнул, отцепил с крюка белого медведя в красном шарфе и протянул Юнги, сжав челюсти.       Тот, не меняясь в лице, взял игрушку и передал её мне.       — Держи, — сказал он тихо. — На случай, если я вдруг буду слишком занят, чтобы тебя греть.       Я прыснула от вполне очевидного намека на июльский инцидент с вибратором. Юнги, конечно, его вернул, но вполне ясно попросил в первую очередь обращаться к живому оригиналу.       — Ну нет уж, тогда мне нужно что-то более похожее на тебя, — и повернулась к невезучему мошеннику. — Дайте лучше вон того кота в шарфе. Да-да, у которого самая наглая морда.       Организатор обречённо снял с крюка пушистого серого кота с вызывающей ухмылкой, и я, довольная, прижала его к себе, пока Юнги качал головой, пряча похожее выражение лица под маской.       Ярмарка казалась бесконечной. Ряды, ряды, ряды. Юнги почти ничего не ел, только пил. Время от времени он приподнимал нижний край маски, чтобы сделать глоток, и снова скрывал лицо. Я старалась не отставать — тоже отказывалась от еды из солидарности, но к концу второй кружки глинтвейна в голове стало настолько мутно и звонко, что я начала ощущать лёгкую ватность в коленях.       Алкоголь ударил быстро, город плавился огнями, а Юнги рядом казался особенно красивым — с этим своим почти отсутствующим взглядом и с рукой, уверенно держащей мою.       Чёрт. Как же хорошо.       В какой-то момент мы свернули за угол — и вот она. Огромная ёлка, настоящая рождественская королева. Высоченная, сверкающая, будто её украшали с манией величия и неограниченным бюджетом. Она не просто сияла — она вспыхивала всеми оттенками праздника, словно в неё врубили всё электричество от Инчхона до Пусана.              Я остановилась, точнее, просто замерла, не в силах оторвать взгляд. Пальцы крепче обхватили стакан с глинтвейном — горячим, пахнущим корицей, апельсином и чем-то детским, до боли знакомым.       И вдруг — тепло.       Юнги подошёл сзади и молча обнял, аккуратно прижав меня к себе. Подбородок лёг на моё плечо, дышать стало чуть труднее — от его близости, от того, как плотно он меня обнял, от того, насколько много ласки и заботы он вложил в своё прикосновение.       — Аккуратно, у меня стакан в руках, не облейся, — пробурчал он мне на ухо голосом низким, почти урчащим.       Я улыбнулась, чувствуя, как от виска до самых ступней по коже пробежала дрожь.       — А ты пей быстрее, тогда не обольюсь, — прошептала я, поворачивая голову. Его дыхание щекотало щёку, и это было почти неприлично приятно.       — Это уже четвёртый глинтвейн, чагия. Если мы не поедим — я упаду где-нибудь между фудкортом и катком, и ты потащишь меня домой, договорились?       Я лишь хмыкнула в ответ.       Всё это и правда казалось сказочно красивым — как будто я случайно провалилась в чью-то чужую рождественскую фантазию, где всё идеально. Юнги, который всегда избегал толпы и шумных мест, а теперь — стоял за моей спиной и обнимал так, словно ему плевать на весь этот сумасшедший ярмарочный ад вокруг. И я всё никак не могла взять в толк — какая, чёрт возьми, муха его укусила?       Потому что, как ни крути, это был риск. Его могли узнать, могли сфотографировать, но он всё равно привёл меня сюда. И я не знала, чего в этом больше — храбрости, отчаянного порыва или попытки что-то доказать. Мне? Себе?       Я так не отважилась спросить, просто чуть сильнее прижалась к нему, как будто могла так передать своё «спасибо».       — Знаешь, — сказала я спустя несколько минут, допивая остатки глинтвейна и наблюдая за тем, как свето-шоу на ёлке пошло по второму кругу, — это было образцовое свидание.       — А обычно что, не образцовые? — фыркнул Юнги, скептически прищурившись.       — Ну... — я задумалась, прикусила губу, — обычно люди сперва долго куда-то ходят, потом занимаются сексом, потом съезжаются. А у нас как-то наоборот: сперва потрахались, потом съехались, а теперь вот держимся за ручки и гуляем.       Юнги задрожал от смеха и уткнулся в мою шею.       — Чагия, ты убиваешь всю романтику.       — Так я и не романтик, я практик. И ты тоже, — я сделала паузу и повернула голову, прислонившись к его щеке виском. — Спасибо. Мне правда понравилось. Я уже и забыла, что можно... Вот так.       Юнги, казалось, напрягся и замер, а когда я снова посмотрела на него, в его взгляде промелькнуло что-то неловко-виноватое — словно он не знал, чем заслужил это «спасибо». Будто не был уверен, что делает всё правильно.       Я хотела что-то сказать, но в этот момент гирлянда на ёлке вспыхнула вновь — золотым, мягким светом — и я просто продолжила любоваться, позволяя Юнги и его эмоциям остаться в тени.       Господи. Как красиво.       Я смотрела на ёлку — на это праздничное переплетение света, лент, искрящихся шаров и искусственных белоснежных хлопьев, — и в груди вдруг что-то ёкнуло, словно сердце вспомнило что-то раньше мозга.       И вот — передо мной уже совсем другая ёлка: маленькая, старая, с еле живыми лампочками и выцветшими игрушками. Мама ставит свечи на подоконник, папа смеётся и подкидывает меня вверх, обещая, что Санта всё равно что-то принесёт — даже если я весь год капризничала.       Всё — разом — нахлынуло.       Тёплое, тяжёлое, бесконечно родное. Смешалось, запульсировало, защемило где-то глубоко внутри.       И, поддавшись ностальгии, я вдруг так резко заскучала — по папе, по брату, по Алисе. По всем друзьям, которые теперь не рядом, по родительскому дому, по запаху зимы в моём городе детства. По любимым улочкам, где каждую витрину я знала наизусть.       Боль пронеслась тихо, не жаля, но оставляя след.              Я скосила взгляд и в который раз за вечер посмотрела на Юнги. Судя по сосредоточенному бегающему взгляду, он как раз выбирал, какой сладостью пожертвовать ради горячих мандаринов в шоколаде — такой смешной, расслабленный от алкоголя, слегка щурящийся от яркого света и с приоткрытым под маской ртом.       В этот момент я счастливо вздохнула и подумала: у меня есть он.       И этого — уже чертовски много.       ***              Блять.       Как же трещит голова.       Я замерла, не двигаясь, потому что любое движение могло привести к полному разрушению моего черепа. Пульсация в висках была настолько яркой, что казалось, что кто-то долбит туда ложкой изнутри. Я уже почти забыла, что такое настоящее похмелье — с мерзким вкусом во рту, мутной головой и ощущением, словно ты на дне аквариума, где слишком громко дышат рыбы.       Смутно вспомнилось, что такое в моей жизни случалось всего пару раз, и то давно. Обычно всё ограничивалось лёгким головокружением и жаждой, но сейчас это было прямо физически обидно.       Я повернула голову. Юнги спал на своей половине кровати, на левой, как всегда. Он лежал на животе, с растрёпанными волосами, приоткрытым ртом и спокойным лицом. Голый, милый и такой домашний, что даже сквозь мигрень я ненадолго растаяла.       Так. Мне нужно в туалет.       Я села, и глаза тут же рефлекторно закрылись — свет бил в них, как прожектор на допросе. Я зажмурилась, потёрла лицо и зашипела себе под нос. Каждая клеточка тела отзывалась тупой ноющей болью, как будто по мне всю ночь ездили катком, а потом — на всякий случай — сдали назад, чтобы не пропустить ни одной мышцы. Плечи ломило, поясницу тянуло, шею зажало в тисках.       Пошевелилась — и снова тихо втянула воздух сквозь зубы, разминая мышцы. Чёрт, да я, кажется, спала, скрутившись в форме логотипа бесконечности.       Или это всё он.       Прощупала пальцами шею — кожа ныла, словно под ней кто-то аккуратно прятал ссадину. Болезненная припухлость отзывалась тупой пульсацией. Осторожно дотронулась — то ли укус, то ли засос. Скосила взгляд на руку — ага: две ярко-бордовые метки, прямо под плечом. Вся кожа липкая, на внутренней стороне бедра — засохшие белые подтёки.       — Чтоб тебя... — выдохнула я, рассмеявшись.       Меня каждый раз поражало до глубины души, как Юнги — тёплый, заботливый, домашний — мог брать разгон до голодного, похотливого зверя буквально за пару секунд.       Зато сейчас он мирно сопел в подушку, как ни в чём не бывало, и это почему-то показалось особенно несправедливым. Сразу захотелось приложить холодный палец к его ребру, к смугловатой нежной коже — чисто из спортивного хулиганства. Или, может, прошептать прямо в ухо: «Просыпайся, герой».       Ладно уж. Пусть спит.       Собравшись с силами, я попыталась аккуратно сползти с кровати, но уже на первом движении скривилась. Бёдра снова свело, живот отозвался тянущей ноющей волной, а ноги отказывались подчиняться.       И тут, когда я уже почти собралась с силами и коснулась ступнями пола, до меня дошло. Я застыла и медленно выдохнула.       Это определённо не то место, которое должно тянуть после секса.       Я снова завалилась на спину, вглядываясь в потолок, словно он мог мне что-то объяснить, и вдруг в мутной голове появился просвет — это обрывки памяти начали пробиваться сквозь плотный туман.       Мы ввалились в квартиру, всё ещё смеясь над тем, как таксист навернул пару лишних кругов вокруг комплекса, явно не решаясь прервать наш затянувшийся поцелуй на заднем сиденье.       — Клянусь, я думал, он нас так до утра катать будет, — прыснул Юнги. От глинтвейна его развезло окончательно — глаза блестят, улыбка пошлая. Я и сама была на грани — тепло квартиры подействовало как ускоритель, прогоняя остатки декабрьского холода.       Внутри уже расплескалось то пьянящее чувство, когда всё остальное перестаёт существовать. Когда так хорошо, что кажется: ещё чуть-чуть — и оторвёшься от пола.       — Так ты просто проводил эксперимент? Сколько выдержит таксист? А я-то думала… — я театрально заломила руки и прижала ладонь ко лбу.       Юнги засмеялся ещё сильнее.       — Я такой голодный, что готов съесть всё подряд. Чёртова маска… Лучше бы она и запахи не пропускала, а то я весь вечер нюхал эти проклятые сосиски с горчицей.       Я прошла на кухню, открыла холодильник — свет тут же ударил в глаза, и я наугад потянулась за бутылкой чего-то алкогольного и пакетом с едой.       — Есть торт с клубникой, рождественская курица и... я. Что будешь есть первым?       Юнги скользнул по мне плотоядным взглядом, медленно облизнул губы и в следующее мгновение уже перекинул через плечо. Пакет и бутылка всё ещё были у меня в руках, поэтому всё, что мне оставалось — это смеяться и бессильно болтать ногами.       — Пожалуй, возьму всю еду с собой в кровать, — он смешно сморщил нос. — Предупреждаю, когда я пьяный, меня может понести. Так что тормози, если что.       — Даже не подумаю, — фыркнула я.       А дальше... Всё смазано, но не тускло — а наоборот, слишком ярко. Как в кадрах, снятых вручную без фокуса.       Сильная, тяжёлая ладонь на затылке контролирует, насколько далеко проталкивается член. Возбужденный, сосредоточенный взгляд из-под приоткрытых век, язык то и дело облизывает уголок рта, задавая мне темп.       Трахею сдавило подкатывающимся спазмом, но я держалась: стоило хоть немного подавиться — и Юнги обычно тут же отстранялся, а я не хотела, чтобы он вытаскивал. Вместо этого я усилием воли расслабила горло и немного изменила положение шеи, чтобы заглотить до конца. В ответ — с шипением втянутый воздух, сжавшиеся на моих волосах пальцы и запрокинутая от кайфа голова. Я хмыкнула, насколько это можно было сделать с набитым ртом.       Да, милый, вот так...       ...Движения становились всё настойчивее, ритм — неумолимее. Казалось, что ещё чуть-чуть — и меня просто вынесет изнутри этой волной. Юнги давно догадался — чтобы меня сорвало несколько раз подряд, нужно просто не отпускать напряжение, и бессовестно этим пользовался. Настолько бессовестно и безжалостно, что я уже даже стонать не могла — только лихорадочно дрожала и ловила рваное дыхание, вцепившись пальцами в его крепкие венистые предплечья.       Какой же он красивый.       Гораздо красивее, чем на видео, на сцене, в постановочных ракурсах и свете софитов. Такой влажный от пота, горячий. Сдавленно стонущий от слишком сильных ощущений.       Уязвимый, искренний, и одновременно — сокрушающе сильный.       Божественный.       Он не имел меня — сейчас он трахал меня так, будто хотел стереть память, выбить все мысли и оставить только блаженную пустоту.       — Юнги… — всхлипнула я, чувствуя, что скоро взорвусь, и при этом ощущая настолько сильную натянутость в животе, что казалось, стоит мне испытать ещё один оргазм — и я просто отключусь.       Он вдруг прижал ладонь к моим губам — и этим простым, но точным движением сделал моё и без того шаткое состояние ещё хуже. Я чувствовала, как внутри всё снова стягивается в тугой, почти болезненный узел.       — Извини, я уже не смогу сейчас остановиться, — рвано выдохнул он, с трудом находя в себе слова. Его голос был низким, хриплым, напряжённым, как треснувшая струна. Он сказал это так, будто сам себе не принадлежал.       Вдруг — давление другой ладонью на низ живота, резко, точно, потому что Юнги прекрасно чувствовал моё тело и знал, где именно я уже за гранью.       И тогда мир окончательно сорвался с оси — я выгнулась навстречу, не столько по своей воле, а скорее из отчаянной потребности выплеснуть всё, что накопилось внутри. Всё вокруг превратилось в мой отчаянный крик в тёплую ладонь и дрожащие ноги. Я откровенно сходила с ума от разрывающих меня ощущений и взорвалась снова. И снова. А затем, словно в бреду, я почувствовала, как из моего нутра обильно потекло, выплескиваясь прямо сквозь размашистые рывки Юнги и стекая на и так уже мокрую простынь.       Вот же чёрт…       И Юнги, отчаянно стонущий в шею и отчаянно сминающий в ладонях мои ягодицы, вколачивающийся последними, самыми важными толчками.       ...А после ленивой паузы на вино и еду мой игривый, спровоцированный то ли моментом, то ли новой порцией алкоголя вопрос: «Хочешь…?».       Затем пальцы — скользкие, разогревающие, осторожные. Юнги двигал ими медленно, выверенно, чутко прислушиваясь к каждому моему вдоху. Меня буквально трясло от непривычной, плотной наполненности — настолько глубокой, что тело не знало, как правильно на это реагировать.       А потом — стало ещё больше, ещё полнее. Юнги входил медленно, шумно дыша, сначала — толстой твёрдой головкой, а потом дальше, расширяя изнутри — настолько, что моё сознание тут же унесло.       Его пальцы — во мне.       И сам Юнги — тоже во мне, но… Не там, где обычно.       Меня повело, я рвано глотала воздух, пытаясь удержаться, если не в уме, то хотя бы в этой реальности.       А потом...       Он, наконец-то, вошёл целиком — настолько аккуратно, как будто я сделана из фарфора, и это было так растягивающе, что все мои нервы раскалились до предела. Проникновение ощущалось настолько полно и плавно, что тело едва справлялось с наплывом реакций. Я даже не пыталась сдерживать голос, он вырывался протяжным стоном — откуда-то из груди, низко, хрипло.       Кажется, я снова была на грани: потери сознания, потери ориентира, потери собственного я. Я просто растворялась в происходящем.       В какой-то момент Юнги замер, его грудь вздымалась. Он опустил лоб на моё плечо и выдохнул — резко, тяжело, словно только сейчас по-настоящему прочувствовал, что происходит.       — Щибаль... Как узко... — вырвалось у него низко, хрипло, с придыханием.       И всё снова затопило: шорох простыней, сдавленные стоны, вдохи и выдохи в унисон, его ладонь у меня на животе, губы, ласковый шёпот — в изгибе спины. Всё казалось не сном, а чем-то древним и правильным.       От воспоминаний между ног моментально вспыхнуло тепло. Видимо, закончив, мы просто отрубились прямо в том влажном ворохе, который раньше был постелью.       С трудом, сквозь головную боль и обрывающиеся мысли восстановив цепь событий, я прыснула и всё же решилась подняться — медленно, на локтях, стараясь не стонать от боли в висках. Вино после глинтвейна было явно лишним...       Но не успела я убрать ногу с постели, как за спиной что-то шевельнулось, и тёплая, цепкая рука сомкнулась у меня на талии, притягивая обратно.       — Юнги, — протестующе зашипела я, но он только глубже зарывался лицом мне в плечо, горячее дыхание щекотало кожу.       Попытка номер два закончилась так же: резкий рывок — и я снова в его кольце рук. Всё тело буквально молило о пощаде — мышцы, шея, голова, даже кожа ныла.       — Ай, осторожнее, мне больно, — поморщилась я.       Юнги что-то сонно промычал в матрас, но тут же распахнул глаза и вскочил настолько резко, что у меня сердце ушло в пятки.       Растрёпанный, с одним глазом, прищуренным от света, он уставился на меня так, будто боялся, что я сейчас рассыплюсь прямо в постели. Юнги осторожно провёл ладонью по моей шее, приподнял за запястье одну руку, потом — другую, словно проверяя, на месте ли всё. Он так смешно поджал губы, что щёки мгновенно округлились в два милых пузыря.       — Что ты делаешь? — я рассмеялась от этой картины даже через боль в мышцах пресса.       — Ты в порядке? — нахмурился он, сдвинув брови в смешной «домик».       — У меня ужасно трещит голова и от усталости ломит всё тело, но я совершенно точно в порядке. А буду ещё в большем порядке, если ты наконец отпустишь меня в ванную.       — Точно?.. Э-э-э... Ладно, — Юнги почесал затылок, так что волосы взъерошились ещё сильнее, и, успокоившись, снова рухнул на подушку, прикрыв глаза рукой. — У меня тоже череп сейчас сломается.       В конце концов, я встала и, осторожно ступая нетвердыми ногами, дошла до двери:       — Знаешь, всё-таки Рождество по-корейски мне нравится больше. В Европе оно какое-то тухлое: песни, свечи, служба... То ли дело у вас тут.       Юнги затрясся от смеха, уткнувшись в подушку.       — Сегодня ты поставила рекорд по фразам «не останавливайся» за одну ночь. И если соседи вдруг ещё не знали, кто тут живёт, то теперь точно запомнили моё имя — оно прозвучало раз сорок, не меньше, — он довольно закинул руки за голову и перевернулся на спину, но тут же смущённо нахмурился. — Надеюсь, меня снова не попросят переехать***...       — Стоп. «Снова»? — я, вернувшись из ванной, замерла на пороге, скрестив руки на груди и облокотившись о дверной косяк. — Кого это ты имел так впечатляюще, что соседи писали жалобы? Кто она? Или он? Когда это было? Где? Мне нужно имя!       Юнги, закрыв лицо ладонями, выдал мучительный стон, то ли от того, что от моего голоса голова заболела ещё сильнее, то ли для того, чтобы прервать череду моих вопросов.       — Эва, остановись... Нет! Не так! Это было не... Чёрт, — он сел, потирая лоб. — Это была барабанная установка, понятно? Я только купил, и мы с Чонгук-и захотели сразу её опробовать. Думали, звукоизоляция спасёт... Выпили немного, поиграли, а с утра — коллективная жалоба от соседей, агентство еле замяло.       — М-м-м, — я театрально сузила глаза. — Ну ладно, живи пока. Но у Чонгука я потом всё равно спрошу.                    Обреченное мычание Юнги прервалось звонком. Сперва я машинально подумала: «Кто это с утра пораньше поздравлять вздумал?» — а потом дошло: чёрт, это же рабочий телефон Юнги.       Стоило лишь бросить взгляд на экран — и Юнги сразу скривился так, будто откусил лимон, но всё же взял трубку. Не мог не взять.       Твою мать. Ну что за люди.       Я уже знала, чем всё закончится, и обречённо выдохнула через нос, ощущая, как всё внутри оседает.       — Доброе утро, господин Чхве. Да, дома, где же мне ещё быть. Да. Да. Но я сейчас немного не в форме... Да. Я понял. Хорошо. Буду через час, — голос спокойный, как всегда, только в уголках губ — напряжение.       Щелчок — и разговор завершён, а у меня внутри будто кто-то дёрнул рубильник, и всё потемнело.       Вот вам и рождественское утро. Вот вам уют, тепло, наш план «ничего не делать». Вот вам и мы.              Меня накрыло обидой так стремительно, что хотелось заорать. Что за мир такой, где человек не может провести даже один выходной без звонков, без приказов, без «надо»? Но я только сжала губы и протянула немного тише, чем хотелось:       — Ну вот. А я надеялась, что мы вместе откроем подарки.       Юнги застыл на месте, на лице — смена кадра: раздражение исчезло, уступив место детскому любопытству.       — А что, будет ещё что-то?       Я закатила глаза, потом посмотрела на него исподлобья и выразительно покрутила указательным пальцем у виска:       — Я ещё не настолько сошла с ума, чтобы дарить то, что и так полагается тебе по праву.       Юнги в ответ усмехнулся, потёр затылок, и вдруг — как-то растерянно пожал плечами:       — Давай тогда откроем всё вечером, когда я вернусь.       Я удивлённо моргнула.       Юнги ведь терпеть не мог момент вручения подарков. Каждый раз это был почти побег. Обычно он буквально швырял мне коробку в руки, бурчал что-то вроде «на, потом откроешь» — и исчезал, как вампир от солнечного света. Смущался, отшучивался, прятался за чайником, за телефоном, за «забыл кое-что на кухне» — в общем, использовал любой повод, чтобы ретироваться в другую комнату, подальше от шелеста упаковки и неизбежных реакций. А сейчас… Странно.       Он поднялся с кровати, подошёл, виновато положил руки мне на плечи и заглянул в лицо, морщась:       — Если я откажусь — мне влепят дисциплинарное.       Я лишь молча махнула рукой, не в силах заговорить, потому что, если бы открыла рот — вырвалось бы всё: и про его поганый график, и про то, как его руководству плевать, кто перед ними — человек или тень от него, и про то, как бессовестно молчит агентство, позволяя правительству вытирать ноги о группу, как о придверный коврик.       Но Юнги и без моих слов всё понимал. Он просто наклонился и, чуть улыбнувшись, в качестве извинения потерся своим носом о мой.       — Эй! — воскликнула я, когда он вдруг резво развернулся и направился в ванную. — Я первая! Я, между прочим, уже полчаса туда собираюсь!       — Иди в другую, мне теперь нужнее, — невозмутимо ответил он, скрываясь за перегородкой.       — Нахал! Твоя задница на очереди, понял?!       Из-за двери донёсся смех:       — Да я и не против.       Я только фыркнула, стукнув по косяку ладонью, и усмехнулась сама себе. Даже в такие минуты он умудрялся как-то сгладить всё.       Когда за Юнги закрылась входная дверь, в квартире стало так тихо, что тишина звенела. Будто всё замерло в ожидании — даже мягкий гул напольного отопления звучал громче, чем должен. Уличные шумы снаружи заглушались плотным стеклом окон, и весь мир сузился до медленно остывающей чашки на столе, запаха кофе и одиночества, в котором никуда не деться от собственных мыслей.       Я долго рылась в ящиках, делала тосты, резала фрукты — завтрак для одного всегда казался мне чем-то неестественным, словно сцена, вырезанная из фильма, потому что главный герой в ней не задействован.       Пара таблеток сняла ломоту и гудение в голове, но не убрала острое ощущение недосказанности, повисшее в воздухе. Я металась по квартире, как в клетке, пока не решила — раз уж Юнги забрали от меня по долгу службы, я хотя бы займусь тем, что поддается контролю.       Уборка — мой способ навести порядок в голове. Полки, ящики, шкафы: всё раскладывалось по местам, всё обретало форму. Я швырнула в стирку пижаму и тот влажно-липкий ком, который до сегодняшней ночи назывался постельным бельём, перебрала специи, вымыла и так чистую плиту до скрипа. По телевизору шёл какой-то ситком, но я не слышала ни слова, просто жила под его ритм.       Меня всегда злило, когда рушились планы. Особенно те, что я берегла — не как капризный ребёнок свои фантазии, а как взрослый человек, который слишком хорошо знает, как редко сбывается задуманное. Я ведь не строила воздушных замков, не уговаривала себя, что всё будет идеально. Я просто представляла: мы просыпаемся, тепло, не спеша. Юнги улыбается, я — тоже. Потом мы открываем подарки, смеёмся, зарываемся обратно в одеяло и весь день никуда не торопимся — просто дышим.       А потом — что-то всегда случалось, и дальше всё шло не так, как было задумано. Не катастрофа, не гром и молнии, просто маленький надлом, в который мгновенно просачивался холод.       И каждый раз это ранило чуть глубже, чем в предыдущий.       С Юнги таких моментов было больше, чем хотелось бы признать. Просто потому что он — это он. Целый мир, к которому прилагается инструкция: «делить».       С музыкой.       С агентством.       С ожиданиями.       С публикой.       С теми, кто постоянно звал его обратно, даже в те счастливые моменты, когда он наконец-то рядом со мной. А теперь мне нужно было делить его ещё и с военной причёской и обязательствами.       Я не ревновала, не злилась, но где-то внутри, каждый раз, когда он исчезал — даже ненадолго — я всё равно оставалась немного одна. И я старалась, чёрт возьми, так честно и сильно старалась не придавать этому значения: я списывала свою тоску на усталость, на рутину, на давление, которое жмёт и снаружи, и изнутри. Но иногда, в особенно тихие дни, такие, как сегодня, когда от ухода Юнги тишина становилась ещё тяжелее, внутри меня поднималась тревога.       Что, если это одиночество — не временное?       Что, если оно укоренится, как в прошлый раз, когда любовь незаметно уступила место равнодушию?       Мы ведь оба стараемся, очень. Каждый по-своему, мы и правда делаем лучшее с тем, что у нас есть. Но в голове постоянно крутился один и тот же вопрос: хватит ли этих стараний?       И вообще, Юнги в последнее время был какой-то другой. Слишком правильный, внимательный, неестественно мягкий.       И это ужасно тревожило.       Он будто играл роль, или того хуже — будто заглаживал вину за что-то, чего я ещё не знала, и от этой мысли у меня по позвоночнику разливался холодок.       Чего стоит хотя бы вчерашняя ярмарка. Он ведь и правда терпеть не мог людные места, кричащую атмосферу, очереди, фото, липкие стаканчики и весь этот «романтический китч», как он ранее сам выражался. А тут — вдруг сам потащил меня в самый центр этого сияющего безумия, держал за руку прямо в толпе и улыбался. Ни слова ворчания.       И таких моментов становилось всё больше.       Иногда мне даже нарочно хотелось поскандалить, чтобы сбить эту тревожную гладь — чтобы Юнги сорвался, повысил голос, раздражённо фыркнул или хотя бы хлопнул дверцей шкафа. Чтобы снова стал живым. Но как бы я ни пыталась — колкости, намёки, раздражение — всё в последние дни разбивалось о монолитную плиту его спокойствия.       Эта его пугающая невозмутимость почему-то интуитивно настораживала меня куда сильнее, чем привычное ворчание.       ***       Я нарочно затолкала подарок для Юнги глубже под ёлку — почти в самый угол, туда, где даже гирлянды светили как-то тусклее. Хотелось... Ну, понаблюдать, как он ворчит, пробираясь на четвереньках сквозь ветки, как бормочет себе под нос проклятия, пыхтит и сбивает рукой стеклянного оленя — тот закачался, зазвенел, но уцелел.       Как, наконец, он вытаскивает мой свёрток и, сдувая тёмную прядь со лба, начинает разворачивать бумагу — пальцы аккуратные, движения неспешные. Внутри — чёрный шарф: шерсть, крупная вязка, серыми буквами — SUGA.       — Ух ты, спасибо. Красивый. А что за коллаборация? Не помню такой.       Я смущённо закусила губу.       — Это коллаборация со мной. Я сама связала.       Юнги остолбенел, а потом вскинул брови, прикрыл глаза рукой и откинулся назад, в диванные подушки.       — Да ладно, серьёзно?! Когда?       Я забралась к нему на колени, обняла за шею и ткнулась носом в щеку.       — Холодными осенними вечерами, когда успевала закончить работу раньше. Тебе нравится?       Юнги крепче сжал меня в объятиях, а потом восторженно засмеялся.       — Шутишь? Очень! Спасибо, чагия. Никогда бы не подумал, что ты вяжешь.       — Я тоже, — фыркнула. — Психовала каждый раз, когда путалась в схемах или приходилось распускать ряды. Раз сто хотела сжечь всё к чёртовой матери.       — Да, это больше похоже на тебя, — Юнги снова хмыкнул и поцеловал меня. — Спасибо, правда. Хотя... Знаешь, ты назвала меня Шугой всего один раз****.       Я нетерпеливо заёрзала. Всё это — прекрасно, но я хочу свой подарок, сейчас же.       И, больше не медля, я слезла с коленей и потянулась к небольшому свёртку на виду. Юнги тут же зарылся пальцами в волосы, и сразу стало ясно: он нервничает. Странно, с чего бы?       — Что там?       — Женщина, что ты задаёшь дурацкие вопросы? Просто открой, — пробурчал он себе под нос. Голос низкий, сухой, напряжённый.       Я прыснула в тыльную сторону ладони, взялась за бантик и размотала. Бумага мягко зашуршала, как будто внутри — что-то невесомое.       — Только не говори, что там маячок, чтобы я больше не теряла клю... — я наконец содрала обёртку и застыла, прервавшись на полуслове.       Красная коробочка.       С золотой тиснёной надписью: «Cartier».       ...       О нет. Нет-нет-нет. Блять. Пожалуйста, нет.       Юнги молчал и, кажется, даже не дышал, а я шокировано уставилась на эту блестящую вязь, и внутри всё поплыло. Я почувствовала, как моё лицо вытянулось от смятения и неожиданности. От чего-то внутри, что вдруг сжалось и не отпускало.       Я не просила об этом. Я не хотела этого.       Я его люблю. Но кольцо? Свадьба?       Паника ударила в голову так резко, что мир дернулся вместе со мной. Воздух сжался, грудная клетка перестала слушаться, сердце билось где-то в горле, в ушах загудело, как от взлетающего самолета. Я буквально замерла — как лань, загнанная на открытую поляну и вдруг оказавшаяся под прицелом. Ни вдохнуть, ни шагнуть. Ни мысли, ни выхода.       «Отомри», — скомандовал разум, но тело не слушалось. Ноги и зад будто приросли к полу, а горло сжало так, что не вырвалось ни звука.       Я всегда гордилась своей способностью схватывать всё на лету, реагировать быстро, чётко, без суеты — как отточенный механизм. Но всё это работало ровно до тех пор, пока в уравнении не появлялся Юнги. Тогда всё летело к чертям: логика капитулировала, воля сдавала позиции, а я вечно превращалась в замершую на месте идиотку с распахнутыми глазами и открытым ртом.       Разумеется, мой ступор не прошел незамеченным. Спустя несколько долгих секунд Юнги наконец шевельнулся. Он сказал тихо, осторожно — как будто пытался идти босиком по льду:       — Просто открой. Посмотри. Это не то, что ты думаешь.       Негнущимися пальцами, со второй попытки, я всё-таки открыла коробочку. Сердце до последнего момента колотилось в горле. Не надо. Пожалуйста, не сейчас.       Крышечка поддалась — и я выдохнула. Облегчённо, почти со стоном.       Там действительно было кольцо, но не то — маленькое, с камнями и стильной застёжкой. Колечко в нос, возможно, даже сделанное на заказ.       — Вау. Спасибо, Юнги, оно очень красивое. Мне нравится.       Я неловко засмеялась, пытаясь переварить произошедшее. Вот он, конечно, засранец, разыграть меня решил.       Но когда подняла глаза, — смех застрял в горле.       Юнги не улыбался.       Не шутил.       Он просто сидел на краю дивана, упираясь локтями в колени, пальцы сцеплены так крепко, что костяшки побелели. Взгляд — пристальный и расстроенный, словно он видел все мои сомнения насквозь.       Воздух между нами сгустился, он стал вязким, как перед грозой. Я села ровнее, в груди — неприятный холод.       — Юнги? — осторожно позвала я, но он не отреагировал, а только чуть сильнее сжал руки.       И тут... Как вспышка, как молния посреди ясного неба — осознание пронзило грудь.              Он же действительно специально.       Специально выбрал этот бренд. Специально молчал, наблюдая за мной. Специально не стал говорить заранее, что это просто украшение, просто подарок. Он и правда подстроил всё, но не для розыгрыша, не ради шутки. А ради проверки.       Юнги знал, что я подумаю, и ждал моей реакции.              Наконец-то все кусочки последних дней, которые я не могла сложить в цельное полотно, сейчас собрались в чертовски логичную и чертовски болезненную картинку: его особенная мягкость, необычное внимание, тёплая идеальность... И то, почему Юнги попросил дождаться его возвращения, чтобы открыть подарки вместе.       Он морально готовился и незаметно готовил меня.       Я сглотнула.       — Ты... Ты ведь хотел увидеть, как я отреагирую, верно?       Юнги осторожно кивнул, признавая очевидное.       — Да, — ответил низким, глухим голосом. — Мне нужно было... знать.       — Что — знать? Что я не готова? — в груди заныло.       Он как-то странно дёрнул плечами и опустил взгляд.       — Или что я не испугаюсь? Или что не сбегу? — я уже не могла остановиться. — Или что обрадуюсь? Или, может, ты надеялся, что я заплачу от счастья, а потом ты поймёшь, что зря боялся?       — Не знаю, — тихо.       — А почему просто не спросил? — голос сорвался. — Почему не поговорил со мной, как с человеком, а не как с участником какого-то эксперимента?       Он наконец поднял глаза, и мне стало ещё хуже, потому что во взгляде напротив была обида — настоящая, глубокая.       — Потому что я боялся ответа. С тобой ведь всегда… Вот так. Не знаешь, чего ждать.       Гнев, приправленный неловкостью, испарился без следа, оставив вместо себя глухой и липкий стыд.       Какая же я идиотка.              Мне ведь надо было догадаться: по мелочам, по взглядам, по этой чересчур идеальной нежности последних дней. По тому, как Юнги аккуратно выстраивал всё вокруг меня так, будто репетировал что-то важное, как будто пытался подойти к краю — и не оступиться.       Просто это так сильно не вязалось с его обычным прямым поведением, с той сдержанностью, которой он дышал, с уверенностью в том, что нас и так всё устраивает... Почему-то я была полностью уверена в том, что мы — те, кто живут вместе всю жизнь без штампов и заявлений, и что обоим это удобно, комфортно.       Как оказалось — не обоим.       А самое страшное...       Чёрт.       Юнги ведь даже ещё не задал вопрос.       А я уже — отказала. Словно оттолкнула, даже не дождавшись, чтобы он сделал первый шаг.       И это было паршиво.       Мне ли не знать, насколько ранимым, насколько тонким мог быть Юнги, когда дело касалось чего-то по-настоящему важного, хотя снаружи — железобетон: холодная сдержанность и ровный голос.       Люди наверняка смотрят и думают: «Ему плевать».       А я знала, насколько сильно не плевать, и как мучительно он на самом деле может переживать то, о чём никогда не скажет вслух.              И всё же я не стала кидаться с поспешными извинениями, потому что так было бы ещё хуже.       Пауза затянулась. Атмосфера комнаты сжалась в стенах, а Юнги всё так же сидел, чуть наклонившись вперёд, сцепив пальцы в замок, словно держался за них, чтобы не сломать что-нибудь.       Я подошла ближе, не спеша, осторожно — как к дикому зверю, которого хочешь не спугнуть, а усмирить. Села рядом, тоже опустив взгляд. Я не дотронулась, не обняла — просто была рядом в тишине.       — Ты прав, — согласилась я шёпотом. — У нас действительно всё... Вот так.       Я скосила взгляд на его руки — такие знакомые, такие мужские. Такие... мои. И в то же время — сейчас абсолютно закрытые и отстранённые, словно между нами выстроилась незримая стена.       — Я понимаю, что иногда наши отношения похожи на минное поле, но если бы ты сказал, что тебя беспокоит, просто сказал, как мы обычно делаем, — голос дрогнул, — я бы тогда тоже честно ответила, почему не хочу.       Юнги не двинулся ни на миллиметр, только посмотрел — пристально, в упор. Его взгляд стал цепким и хищным, слишком острым на контрасте с привычной мягкостью.              Внезапно в мозгу пронеслось: боже, сейчас он внешне как две капли воды похож на своего отца. Один в один.       — И почему же? — коротко, недовольно. — У нас, чёрт побери, всё отлично. Любовь, секс, поддержка, что ещё нужно?       Я провела языком по сухим губам, чувствуя, как дрожь начала подниматься от живота вверх, к грудной клетке. Потом я выдохнула и взяла паузу — не потому, что не знала, что сказать, а потому что не была до конца уверена, как. Все эти фразы — обрывки мыслей, логики, страха — застревали где-то в горле. Они всегда крутились в моей голове где-то на периферии, но сейчас, когда их нужно было произнести вслух, они казались слишком резкими и безжалостными.       — Я не хочу не потому что не люблю тебя, не потому что сомневаюсь, — я говорила тихо, глядя Юнги прямо в глаза, — просто мне страшно стать женой мужчины, чью руку я даже не могу открыто держать на улице.       Выражение лица Юнги изменилось мгновенно — брови дёрнулись вверх, губы поджались, а в глазах мелькнуло что-то виноватое и раздражённое.       — Можешь, — вырвалось у него резко. — Мы же вчера ходили в толпу, в самый центр.       Я уже было открыла рот, чтобы возразить, но, интуитивно почуяв неладное, моргнула. Что-то в его тоне насторожило — слишком быстро прозвучал аргумент, слишком... Подготовленно.       Ещё один кусочек пазла сложился. Сердце пропустило удар.       Он не просто хотел порадовать меня вчера, не просто устроил нам уютный вечер, точнее, не только из желания побыть рядом.       Юнги пытался доказать. Устроил демонстрацию.       — Я правильно понимаю, что мы ходили на ярмарку не просто так? Ты хотел убедить меня, что мы можем быть... как все? — слова вырвались сквозь стиснутые зубы, потому что я уже знала ответ. — Что мы не хуже, не страннее, не сложнее?       Он отвёл взгляд, как будто я действительно задала слишком прямой вопрос. Словно он и правда надеялся, что я не замечу, не пойму.       — Юнги, — я провела рукой по лицу, с трудом сдерживая дрожь в голосе, — это всё, что ты хотел показать мне? Что мы можем поиграть в обыденность один вечер, и этого хватит, чтобы что? Доказать, что с нами всё в порядке? Что пора двигаться дальше? Что мы можем жить, как... Нормальные люди?       «Нормальные» повисло в воздухе между нами, как раскат грома. Юнги едва заметно вздрогнул, слово явно резануло и его.       — Как обычные, — мрачно уточнил он. — Люди, которым не нужно прятаться. Мы же можем... Ходить по магазинам, путешествовать, быть...       — Юнги, — я сжала виски, пытаясь справиться с этой странной, вязкой болью, — но мы ведь не можем. Сейчас — потому что тебя во время службы не выпустят из страны. Потом — потому что тебя снова затянет, съест, перемелет, и не выплюнет. Снова туры, съёмки, студии, записи, миллионы глаз... Это твоя жизнь, такая, какой я её уже приняла, но...       — Ладно, я понял, — выдохнул Юнги и резко встал, явно намереваясь уйти.       Но я поспешно схватила его за руку.       — Нет, ты не понял. Сиди, — рванула его обратно на диван, и он не стал сопротивляться — только смотрел, вцепившись глазами в моё лицо, будто надеялся, что я наконец-то скажу главное.       И тут мне стало по-настоящему страшно, потому что я не представляла, как объяснить это ещё проще и понятнее, чтобы дошло не до головы, а до самого нутра. Чтобы он понял не как упрёк, а как мою собственную боль. Как мою реальность.       Блять. Почему всё так получилось?       Мне всегда было сложно говорить о своих слабостях. Не потому что их не было — они были, и, как назло, все были связаны с человеком, сидящим сейчас напротив. Просто мне казалось, что стоит хотя бы одну уязвимость вынести наружу — и я рассыплюсь, тресну, как фарфоровая чашка, от одного неловкого взгляда, от неудачно подобранного слова.       Я глубоко вдохнула и инстинктивно отодвинулась от Юнги — всего на полметра, а на деле — на целую вселенную. Мне нужно было это пространство: воздух, расстояние, хоть какая-то защита, поэтому я забралась на диван с ногами и обняла себя за колени, будто хотела спрятаться в кокон.       Юнги смотрел, я чувствовала это кожей — слишком пристально, слишком внимательно, словно просвечивал рентгеном, и от этого внутри всё только сильнее закручивалось. Я не смела поднять глаза — просто не могла, потому что, если бы увидела в ответном взоре разочарование, у меня точно не хватило бы сил говорить дальше.       — Ты очень важен для меня, — выдавила я шёпотом. — Но регистрация — это след. Бумажный, официальный, вечный. Это имена, подписи, штампы. Это новые люди, которые узнают. Это по-прежнему риск: для тебя, для всех вас. И к тому же, брак... Он уже был в моей жизни, и закончился, как ты помнишь, дерьмово.       Я не имела понятия, как Юнги реагировал на мою исповедь, потому что с другого конца дивана не улавливалось ни малейшего движения. Ни звука. А я по-прежнему не поднимала головы, только сжала колени ещё сильнее, пряча нервозность.       — И да, это глупо, я знаю. Ты — не он. Но в голове всё равно засел страх, что если мы назовём это браком, то что-то обязательно сломается. Что всё хорошее закончится и я потеряю тебя.              Грудь горела от напряжения, горло пересохло. Я сглотнула и через силу продолжила, уставившись в одну точку перед собой.       — Я хочу быть с тобой, потому что я тебя выбираю, а не потому, что «должна». Я ведь и правда хочу старость с тобой, кофе по утрам, поездки и прочие атрибуты семейной жизни, но... Иногда нам с тобой едва хватает и того, что у нас есть, а со сменой статуса ничего нового не появится, так зачем всё усложнять?              Я на миг замялась. Сердце колотилось, как бешеное, воздуха не хватало, но я выдохнула и всё же нашла в себе силы произнести самое стыдное:       — И, может быть, я ужасно боюсь, что ты никогда не сможешь быть со мной полностью. Не потому что не хочешь или не любишь, а потому что в твоём сердце уже есть... Музыка. Группа. Сцена.       Мои пальцы вцепились в ткань под собой — чтобы не дрожали руки. Я говорила, а в голове не укладывалось, что я в самом деле набралась сил произнести такое вслух.       — Это не ревность. Я знала, с кем связываюсь. Но если однажды ты проснёшься и не почувствуешь вдохновения рядом со мной — я не хочу быть привязанной к тебе обузой. Не хочу быть тем, что мешает гению творить.       Я не видела лица Юнги, не видела его глаз. В этот момент эмоциональной опустошённости я ощущала себя до предела голой. Не физически — душой, словно с меня содрали всю кожу, оставив только сердце, пульсирующее снаружи.       И я не знала, что он скажет. Не знала, простит ли, поймёт ли. Захочет ли продолжать то, что между нами происходит, на таких условиях.       Но вдруг диван прогнулся и я почувствовала тепло Юнги — он притянул меня к себе. Мощно, почти отчаянно, будто внутри него тоже что-то лопнуло, и он не мог больше держать это в себе. Словно он боялся, что если не сделает это прямо сейчас — я исчезну, растворюсь.       Юнги обнял меня не как обычно — осторожно, бережно, — а стиснул так, что стало трудно дышать, и я, не задумываясь, сжала в ответ его запястья — вцепилась настолько крепко, как если бы только это и держало меня в реальности.       Внутри всё гудело от слишком большого количества мыслей. Противоречивых, неудобных, колючих.       — Юнги, прости, — выдохнула я ему в грудь. — Я не хотела тебя оттолкнуть, честно. Я просто не ожидала. Почему-то я была уверена, что мы с тобой в этом отношении на одной волне, что нам не нужно подтверждать близость бумажками или церемониями. Я думала, тебе это не важно, а если бы ты спросил... Может быть, я поняла бы раньше, что ошибалась и... подготовилась.       — Всё, господи, замолчи, а то я сейчас разревусь, — пробурчал он мне в макушку и зарылся носом в волосы.       Я слабо хмыкнула — сквозь ком в горле, — и обмякла в крепких понимающих руках.              Мы сидели так долго, что за окном успел выпасть снег. Настоящее Рождественское чудо. И в какой-то момент внутри действительно стало тихо, спокойно, и все тревоги отступили.       Юнги держал меня, а я — его. Мы просто сидели, обнявшись, на этом чёртовом диване, посреди нашей неидеальной, надломленной, но кристально честной жизни.       Он молчал так долго, что я уже начала думать, что он ничего не скажет, а просто растворится в этом прикосновении — тёплым телом, руками, дыханием. Но потом — голос, хрипловатый, будто простуженный.       — Прости меня, нэ саран. Знаешь, ты... Всегда такая стойкая и собранная, что я забываю, что ты тоже можешь думать о чем-то... Таком, — долгая пауза. Вдох. Выдох. — Я ведь и сам не знал, что для меня это важно, пока не начал представлять и, наконец, понял, что, чёрт... Я хочу. И я... Правда хотел порадовать тебя вчера.       — Я знаю, — прошептала я, не двигаясь.       — Можно я задам вопрос?       Я кивнула. Интонация Юнги тревожила, она была какой-то надломленной, словно он боялся услышать то, что уже сам себе надумал.       — Ты сказала, что хочешь всю жизнь оставаться со мной по выбору, а не из-за штампа. А что, если однажды ты проснёшься, поймешь, что тебя всё это окончательно достало, и сделаешь другой выбор?       Он сглотнул.       — Не в мою пользу.       Сердце болезненно дернулось. Я разжала губы, не сразу найдя голос.       — Тогда я поговорю с тобой. Скажу, что не так, и мы попытаемся вместе это исправить. Я же не из тех, кто уходит, молча собирая чемоданы.       Он выдохнул резко, с шумом, будто держал воздух в лёгких слишком долго.       — Ладно. Обещаешь?       В ответ я крепче сжала длинные сильные пальцы.       — Обещаю. Поверь, если всё пойдёт наперекосяк, даже брак нас не удержит, только хуже сделает.       Юнги слабо кивнул.       — Да понял я, — он потер пальцами глаза. — Глупо как-то получилось.       — Почему же? — я удивлённо вскинула брови. — Наоборот, ты дал понять, что твои намерения серьёзные, а я — что тоже готова всегда быть рядом. Звучит, как вполне взрослый и честный разговор.       Юнги вдруг фыркнул, качая головой:       — Знаешь, ты снова, в который раз разрушила все мои ожидания и вышла за рамки. Я даже боюсь представить, сколько раз за свою жизнь я слышал «Yoongi marry me», а когда собрался сам — получил отказ. Это настолько иронично, что рассказать кому — не поверят.       Я немного отстранилась и икнула. Реально икнула. Не из-за смеха — от растерянности. Во рту пересохло, ответа не было, даже шутливого.       Я, которая всегда находила слова, всегда — хоть какую-нибудь дерзость, хоть тонкий сарказм — сейчас просто молчала, как глупая. Просто смотрела на него и...       Видела, как Юнги начинает смеяться. Он сгибался, сжимал пальцами переносицу и весь трясся от рвущегося наружу хохота.              Я отпрянула, но только затем, чтобы развернуться полностью и, наконец, поймать его взгляд.       И когда Юнги отсмеялся и посмотрел в ответ — меня будто окатило тёплой волной. В его глазах больше не было обиды. Не было злости. Только мягкое принятие и тихое, безграничное понимание.       Он услышал меня.       И — остался.       Даже без финального ответа. Без громкого «да».       И, наверное, именно это — и есть настоящее чувство. Потому что иногда любить — значит не требовать шагов. А просто — дать другому право не делать их, если он к этому не готов. _______________________________       * Юнги выбрал начать службу до прохождения базовой подготовки — это допускается правилами для тех, кто назначен на гражданскую службу. Такой порядок выбирают, когда согласны на быстрое, но случайное распределение, а не ждут дольше ради выбора конкретного места службы, так как мест на альтернативной службе традиционно меньше, чем желающих.       ** Рождество по-корейски называется 성탄절 (Сонтханджоль) или более разговорно — 크리스마스 (Кырысымас), заимствованное из английского слова Christmas. Его тут воспринимают как светский праздник, подобный Дню святого Валентина: пары устраивают романтические свидания, дарят подарки и ходят на ужин или прогулку по празднично украшенным улицам. Является официальным выходным днём.       *** В ноябре 2018 года Юнги купил апартаменты в Hannam Riverhill, в элитном жилом комплексе UN Village, за примерно 3,4 млрд вон. Из-за конфликтов с соседями он покинул Hannam Riverhill в ноябре 2021 года и переехал в Parc Hannam, откуда, как мы уже знаем, в мае 2023 — в Nine One Hannam, где уже к тому времени жили Чимин и Намджун.       **** В самый первый раз, если кто-то помнит. Юнги — помнит. _______________________________       Что ж. Очень надеюсь, что мне удалось объяснить позицию Эвы и её страхи. Юнги сам выбрал себе женщину, что тут ещё скажешь.       Мы плавно, но неотвратимо близимся к отметке «два года отношений» — со всеми вытекающими. Но вообще, я свято уверена, что все проблемы решаются словами через рот. Все остальные способы, конечно, тоже хороши, но далеко не так эффективны.       Эмоциональный спонсор этой главы — трек AgustD «Life Goes On» и его охуенный текст.              Смотрим выступление с концерта в Токио:       https://youtu.be/aMmTw2DvppU?si=A3LYax7UNrlXhMiO       Меня всегда поражает то, что этот человек говорит, что не умеет петь. И что он не концертный, а студийный музыкант.       «Я одолжу эту музыку, чтобы донести до тебя:       Люди говорят, что мир изменился.       К счастью, наши отношения пока не изменились.       Давай скажем друг другу "привет", а не "пока"».