Часть 18. Январь - Март 2024. Юнги

      Январь 2024       ***       Дверь закрылась за мной с лёгким щелчком — слишком тихо, чтобы потревожить кого-то, но достаточно отчётливо, чтобы отметить границу между внешним миром и домом. Я остановился в прихожей, позволив тишине немного повисеть на плечах.       Я медленно снял кроссовки, стараясь не заскрипеть подошвой, стянул куртку и на цыпочках прошёл по тёплому полу, минуя спальню. Из-за приоткрытой двери кабинета пробивалось мягкое свечение настольной лампы, тусклый свет стекал полосами на пол. Я заглянул внутрь — и невольно улыбнулся.       Эва сидела, как всегда, чуть сгорбившись, — ноги поджаты, босые пальцы цеплялись за край стула. На ней были мои старые студийные наушники и серый свитшот с обрезанными рукавами. Она вглядывалась в экраны своих мониторов, сосредоточенно морща лоб и задумчиво цокая пальцем по кружке.       Я закусил губу, стараясь не засмеяться раньше времени, потому что уже представил, как она подпрыгнет, когда я незаметно подойду и обниму её за плечи. Пытаясь двигаться максимально бесшумно, я сделал аккуратный шаг, затем — второй...       — Опять крадёшься?       Я вздрогнул и разочарованно фыркнул, скрестив руки на груди.       — Как ты услышала?       — Меня можно застать врасплох только один раз, — пробормотала Эва, не оборачиваясь, — просто ткнула пальцем в зеркальце на столе, а затем — в экран телефона с ярко-оранжевым уведомлением: «Зафиксирован вход в квартиру».       — А если это не я, а озабоченный маньяк, подглядевший пароль от входной двери?       — Так ты и есть озабоченный маньяк, — хихикнула Эва и вдруг развернулась. Одним порывистым движением она встала и бросилась ко мне, взлетев на руки, как кошка, ловко обвивая ногами талию и вцепившись в плечи. Я засмеялся и привычно поймал её ладонями под ягодицы — мы так делали сотни раз, но каждый раз это ощущалось немного по-разному.       — Ты чего так поздно работаешь? — проворчал я, уже неся повисшую на мне Эву через коридор в сторону кухни. В ответ она обвилась ещё крепче, умиротворяюще прижимаясь щекой к моей. — Это, между прочим, лицемерие: буквально год назад ты ворчала, что я живу в студии, а теперь сама исчезаешь в кабинете с утра до ночи.       Эва только фыркнула. Она и правда в последние дни походила на не выспавшегося совёнка — с кофейной кружкой и синими тенями под глазами. Невероятно милая, но такая уставшая и, чёрт возьми, похудевшая.       — У меня сборка релиза через две недели, четыре команды и три часовых пояса*, — пробормотала чагия и сощурилась от яркого света, когда я подсадил её на кухонный остров и включил лампу.       Я лишь покачал головой, открыл холодильник и сунул ей в руки бутылку сока и ролл с тунцом — безапелляционно, без лишних дискуссий.       — По мне, так ты зря столько пашешь. Тебе ведь даже повышение не предлагают.       В этот момент Эва неожиданно поперхнулась прямо во время глотка — резко, с кашляющим хрипом, как будто кто-то ударил её по спине. Я тут же вскинулся, сердце ухнуло вниз.       — Чёрт, ты в порядке? Слишком холодный? — и шагнул ближе, протягивая руку.       — Всё нормально, — выдавила Эва, прикрывая рот ладонью. Её взгляд метнулся на меня — мимолётный, испытующий импульс — и тут же со странной поспешностью скользнул в сторону.       — В общем, — я подошёл ближе, привычным движением раздвинул ей ноги и устроился между ними, упёршись ладонями по бокам. — Чагия, может, ты и правда сбавишь обороты? Ради своего же здоровья. Смысл рвать себя на куски, если тебя там не ценят?              Эва на секунду поджала губы. Глубокий вдох, медленный выдох, а потом — лёгкая, как шёлк, слишком ровная улыбка.       — Надо же кому-то из нас деньги зарабатывать, — её голос был мягким, но под ним чувствовалась острая сталь. — Ты-то у нас социальный работник, сколько у тебя там зарплата? Шестьсот восемьдесят тысяч вон? Этого нам даже на еду в месяц не хватит, так что не мешай мне содержать нас.       Я моргнул — раз, второй.       — Ты засранка, — наконец заключил я, усмехнувшись, и вновь потянулся к пухлым розовым губам для поцелуя, но Эва ловко увернулась и запихнула в рот сразу половину ролла. Я невольно сглотнул, глядя, как её щека надулась от еды. Член мгновенно дёрнулся от сравнений и образов, моментально вспыхнувших у меня в мозгу.       — Как прошёл день? — вопрос Эвы прозвучал мягко и обыденно, но мне почему-то захотелось зажмуриться. Я втянул воздух сквозь сомкнутые зубы и посмотрел ей в глаза. Лучше уж сразу — как пластырь сорвать, чтобы не мучиться.       — Есть хорошая новость и плохая. С какой начать?       Прохладные ладони медленно скользнули вверх по моим плечам. Эва чуть откинулась назад и прищурилась, уже догадывалась, что последует за моей нерешительностью — но всё равно позволяла мне продолжить.       — Начни с хорошей, — она обречённо закатила глаза.       — Ты встретишь свой тридцатый день рождения в кругу семьи и друзей.       Секунда, другая. В ответ — только выразительное моргание. Потом Эва выгнула бровь и скривила губы в сухой улыбке:       — Очень тронута, особенно учитывая тот факт, что ты вряд ли оплатил билеты моему папе, брату и десятку случайных гостей. Так что... Плохая?       Настала моя очередь вздыхать — медленно, с горечью, с какой говорят то, чего не хотят говорить.       — Я не смогу быть рядом на твоём празднике.       Глаза Эвы потемнели, и, спустя пару долгих секунд, она устало их прикрыла. В этой паузе я отчётливо ощутил всё: огорчение, недовольство и накопленную, уже едва сдерживаемую обречённость. Но когда Эва наконец заговорила, голос зазвучал ровно, почти синтетически:       — Как и в прошлом году. И в позапрошлом.       Без наезда, без крика — только обрубленные слова: факт, факт, факт.       — Мне наконец-то назначили боевую подготовку. Конец марта, база в Нонсане, на три недели. Перенести нельзя. Прости, я пытался, правда.       Я потянулся ладонью к нежной шее, но Эва мягко, даже как-то ласково отстранилась. Она соскользнула со столешницы, отступила от меня на шаг, и я почти физически услышал глухой внутренний стук, словно в ней осело что-то тяжёлое.       — Ты ни в чём не виноват, Юнги, — тихо сказала Эва, не поднимая на меня глаз, — но это и правда паршивая новость.       Она сделала неловкое движение плечами, будто пытаясь стряхнуть с себя хотя бы часть расстройства из-за сорванных планов, и вышла. Мягко хлопнула дверь ванной.       Ни сцены, ни драмы — и всё же это было для меня куда тяжелее, чем если бы она просто накричала.       Потому что я знал: если Эва замыкается в себе, это даже не сигнал — это настоящая катастрофа. Её досада не была вспышкой, она была цепной реакцией — медленной, но безошибочной, и если я вовремя не вмешивался, то оставался на руинах её терпения, растерянный и бессильный.       И хуже всего то, что Эва никогда не плакала.       За то время, что мы были вместе, я познал её во всех состояниях: радостную, пьяную, раздражённую, нежно влюблённую, голодную, злую, возбуждённую... Но не плачущую. За целых два года отношений я, чёрт побери, ни разу не видел её слёз, хотя поводы определённо были.       И даже сейчас, когда это казалось полностью уместным — выпустить пар, сбросить напряжение — Эва всё равно не дала себе право проявить слабость. Ни капли.       Я почувствовал себя настолько беспомощным, как в детстве — когда кто-то ломал твой мир, а ты просто стоял в стороне и смотрел.       Что она там делает?       Не в силах сдержать нервозность, я начал метаться по кухне. Потом — по коридору. Прислушивался, наклонялся к двери — ничего.       Потом не выдержал — постучал.       — Эва?       Молчание. Стукнул сильнее.       — Чего тебе? — голос был хриплым, немного раздражённым. — Юнги, я в порядке, но дай мне немного времени, хорошо? Мне просто нужно побыть одной и успокоиться, иначе я наговорю такого, о чём потом пожалею.       — Наговори, — умоляюще произнёс я, приложив ладонь к двери и уткнувшись лбом в дерево. — Ты же знаешь, что мне не нравится, когда ты так закрываешься. Выходи и ругайся, сколько душе угодно, а я надену наушники и буду просто кивать.       — Не смешно. Уйди.       Боже, как же сильно Эва сводила меня с ума! Не упрёками, не обвинениями, а именно вот этим — холодным спокойствием, идеально отстранённым и точно выверенным. Головой-то я прекрасно понимал, что, может быть, ей действительно нужно просто немного посидеть в тишине и переварить очередной неприятный сюрприз, и любому другому я бы без колебаний дал это сделать...       Но, чёрт возьми, не ей. Почему-то не Эве.       Я попытался придумать хоть что-то, любой, даже самый дурацкий способ, чтобы дотянуться до неё.       И вдруг меня настигло озарение — шальная, нелепая, но тёплая мысль.       Новый год. Одеяло. Мы, завернутые в него голышом, смотрим мультфильм, едим дешёвую пиццу из ближайшей забегаловки и поливаем её дорогущим соусом из мишленовского ресторана.       Я постучал снова, и, не дав Эве времени, чтобы послать меня повторно, тихо, почти шёпотом, пропел:       — Do you wanna build a snowman**…?       Сперва мой порыв снова столкнулся с тишиной, а спустя пару секунд — тонкий звук. Едва уловимый смешок, будто кто-то случайно выдохнул через нос. Я обнадёжился и, не упуская шанс, продолжил, не сдерживая улыбку:       — Do you wanna build a snowman?       Come on let's go and pla-a-ay...       I never see you anymore,       Come out the door,       It's like you've gone awa-a-ay!       — Юнги, прекрати сейчас же! — раздалось из-за двери, громко и крайне раздражённо, но я чувствовал, что в голосе Эвы уже дрожит смех.       Ну уж нет.       — We used to be best buddies,       And now we're not...       И тут дверь резко распахнулась — настолько резко, что я чуть не упал. На пороге стояла Эва — сердитая, взъерошенная, как воробей, но губы дрожали, а возле глаз скопились весёлые морщинки.       — Ты... — она сердито потрясла рукой, но оборвалась на полуслове, увидев, что я примирительно поднял ладони. Голос сбился, беспомощно дрогнув. — Ты невыносим.       — Ага, — я лишь согласно закивал, как китайский болванчик, и натянул ту самую улыбку, которую Эва называла «оружием массового поражения». В её взгляде ожидаемо мелькнуло что-то расфокусированное, но она тут же собралась обратно, явно действуя на чистом упрямстве.       — Ты вообще понимаешь, как сильно я сейчас злюсь? — хрипло выдохнула Эва.       — Знаю, именно поэтому я даже спел тебе песню, — я склонил голову, смущённо поджимая губы. — Жалостливую.       Наконец она рассмеялась, и этот смех прошёлся мурашками по коже — облегчение накрыло с головой.       — Ты иногда ужасный манипулятор, — сказала Эва сквозь улыбку. — Даже не даёшь мне по-человечески обижаться. Хотя я сержусь не на тебя, а, скорее, на себя, потому что умом понимаю — ты ни в чём не виноват. Но, знаешь, всё равно отвратительно — ощущение, что весь мир против нас.       — Не весь, — усмехнулся. — Только моё агентство, правительство и миллионы фанатов.       Я осторожно протянул руку, и Эва приняла её: упёрлась пальцами, вцепилась почти с болью — как будто хваталась за плот, чтобы не утонуть. Потом она сделала шаг навстречу и оказалась у меня на груди — быстро, словно боялась передумать.       Я крепко обнял в ответ и просто держал, ждал, пока в ней не уляжется этот ураган. Эве определённо нужно было время, чтобы снова собраться и прожить ещё одно «не сейчас».       Мы же заранее, ещё месяц назад забронировали домик на побережье, куда хотели сбежать на выходные и наконец-то по-человечески отметить день рождения Эвы. В первый раз — нормально, не на бегу между турами и записями.       Чувство вины, целый день плещущееся где-то на краю сознания, вдруг захлестнуло с головой, до судорог в горле.       — Тебе это дорого обойдётся, Мин Юнги, — буркнула Эва, уткнувшись в мою футболку. — Я официально запрашиваю две недели... Нет, три недели в своё полное распоряжение после твоей службы, без отмазок. Неважно, как ты это объяснишь Намджуну, мне всё равно.       Я хмыкнул, не в силах сдержать довольную улыбку.       Вот она — моя чагия. Её протесты всегда превращались в ультиматумы, а ультиматумы — в планы. И если она продолжает с такой непоколебимой уверенностью строить планы на нас — значит, всё не так уж плохо.       — Так-то лучше, — прошептал я, поднимая её подбородок, и поцеловал, пытаясь запихнуть в этот поцелуй всё сразу: извинение, обещание и невероятную благодарность.       Потому что в такие моменты я особенно ясно осознавал, насколько же мне посчастливилось, что несмотря на многочисленные срывы планов и там, где любой другой человек уже давно бы выбрал более спокойную жизнь — Эва держится.       И всё ещё выбирает меня.       ***       «Нужно попробовать ещё раз».       Эта мысль вертелась в голове с самого утра, едва я проснулся, но весь выходной я упрямо игнорировал её, как ребёнок — горькое лекарство. Мы отлично провели день: затяжной завтрак, прогулка в безлюдном зимнем парке, книги в тишине и уюте. Эва смеялась над чем-то в телефоне, лежа поперёк дивана, закинув ноги мне на колени, и сперва казалось, что всё абсолютно нормально.       Но на самой глубине, под всей этой беспечностью — зудело, билось, как раненая птица в клетке: надо что-то делать.       И вот теперь, когда Эва упорхнула по магазинам — с той своей лёгкостью, которой я одновременно завидовал и безумно дорожил, — я всё-таки решился.       Я зашел в студию, как человек, которого ведут на допрос или, может, на операционный стол: когда под кожей уже давно всё болит, но ты всё равно идёшь, потому что надо, потому что, возможно, где-то здесь лежит ответ.       Дверь впустила меня в бездушный сумрак комнаты, и, стоило переступить порог, она щёлкнула за спиной, заперев меня внутри — в пространстве, где ни одно окно не впускает дневной свет. Вокруг меня стелился только тёплый электрический полусумрак, пахнущий пластиком, металлом и глухой тишиной. Всё стояло, как и положено — на своих местах: пульт, наушники, гитары, монитор, пианино. Ни на миллиметр не сдвинуто. Я всегда так делал — в каждом доме собирал свою студию строго по схеме, строил убежище по шаблону, создавая педантичную копию — механически, без фантазии, но с надеждой, что привычная геометрия спасёт от внутреннего хаоса. Одним словом, расставляя по полочкам не аппаратуру, а скорее собственные нервы, я находил странное спокойствие и удовлетворение.       Я начал привычную рутину почти на автомате: взял салфетку, протёр стол, пульт, кабели. Пальцы привычно мазнули по клавишам пианино — глухо, беззвучно, словно я касался не своего любимого инструмента, а мрамора.       Потом я настороженно сел.       Включил ноутбук, подключил оборудование, открыл DAW и замиранием сердца запустил проект.       Обычно на этом моменте что-то всегда срабатывало — щелчок, толчок, хотя бы импульс. Даже если не было идеи — было предчувствие, старт.       А теперь — ничего.       Ни вдохновения, ни сопротивления. Просто — тишина. Белый шум в голове, как будто всё, чем я был, испарилось.       Надежда, которую я, сам того не признавая, снова притащил сюда тяжким грузом, выстрелила изнутри, как пробка из вина — и вместе с ней вышло всё тепло. Осталось лишь липкое разочарование.       Блять.       Музыка не приходила.       Словно ушла далеко и навсегда.       Словно... бросила меня.       Я больше не слышал её внутри. Раньше, сколько я себя помнил, она жила во мне — пульсировала в костях, обвивала каждую мысль, каждую идею. Я мог проснуться среди ночи и моментально сложить бас, бит, структуру. А сейчас — ничего, абсолютная звуковая немота.       Вот уже который день ни одной мелодии, ни единого слова, ни строчки, ни демо, ни грёбаного черновика. Всё будто отмерло, и чем дольше длилась эта пауза — тем громче в голове звучала паника.       Это не временный сбой. Не перегорание. Конец?       Я сжал виски, надавил с такой силой, словно мог выжать музыку из черепа, как сок из апельсина.       Самое паршивое то, что я даже не мог точно определить, когда это началось. В какой момент всё оборвалось? Это точно был не один день, не травма, не психоз, просто как будто кто-то постепенно вытаскивал по кирпичику из здания моих творческих процессов до тех пор, пока оно наконец не обрушилось.       Может, я сам виноват — захотел отдохнуть от туров, от камер и от чужих голосов в голове. Захотел тишины — и получил её с лихвой, настолько, что сам стал беззвучным.       А может... Я предал музыку?       Может, я сам её оттолкнул? Стал счастливым, а её оставил во тьме, забыв, как сильно она меня спасала. Может, музыка ушла, как ревнивая женщина? Ушла, потому что почувствовала, что я впервые поставил кого-то выше неё.       Это была до невозможности дурацкая мысль, но она приходила в голову снова и снова.       Я выдохнул. Стыдно было даже думать в эту сторону — Эва ведь никогда не требовала от меня жертв. Скорее наоборот, именно она чаще всего шла на компромиссы, подстраиваясь под меня, точнее под всё, что неизбежно шло со мной в комплекте. Она — не помеха, она — дом.       Но эти мысли... Они приходили ровно тогда, когда я меньше всего был к этому готов. Где-то глубоко внутри то и дело загоралась эта уродливая искра: может, я стал слишком счастлив, слишком стабилен? А, может, я просто больше не голоден?       Я взял резиновый мячик, валявшийся на столе, и с размаху кинул в стену. Тот рикошетом ударил стойку с гитарами. Инструменты качнулись, опасно зашатались, но не упали.       А вот я... Я, кажется, уже падаю.       Я опустился обратно в кресло, закинул руки за голову, тяжело выдохнул и уставился в потолок. В голове было слишком много страхов и сомнений, они бились, наслаивались и путались, выбивая меня из колеи.       Интересно, а как там ребята? Смешные мемы в общем чате — это, конечно, хорошо, но их слишком мало, чтобы заглушить тоску.              Я скучал по нам: по перекрестным понимающим взглядам, которые были в моей жизни все эти десять лет, по нашему шуму, по бессмысленным разговорам, по их вере в меня. И тут — ещё страшнее.       А вдруг я не могу писать, потому что без них я — уже не целый?       А вдруг я — не продюсер, а всего лишь часть команды?       И если их нет, то и я — ноль?       Я чувствовал себя, как разобранный инструмент — без струн, без ладов, без резонанса. И самое дерьмовое то, что я даже не мог никому рассказать об этой проблеме: ни слова, ни намёка.       Ведь это не просто неприятно — это натуральный позор: горький, жгучий, липкий, как дешёвое вино, разлитое на белую рубашку. И чем сильнее я пытался его оттереть, надеясь, что никто не заметит, — тем глубже въедалось.       Да и кому про такое расскажешь?       Эве? Ей — хотел. Правда хотел. Были подходящие моменты — тёплые, домашние, когда атмосфера между нами была особенно безопасной. Я подбирал слова, собирался с духом, выстраивал в голове фразы, искал правильный тон, но всё тянул, всё откладывал.       И слава всем богам, что в итоге не решился, потому что, как только на Рождество выяснилось, что больше всего на свете она боится хоть как-то помешать мне творить, я сразу понял — нельзя. Ни в коем случае. Её страх казался чище и болезненнее, чем мой стыд, и если бы я тогда выложил всё то, что меня терзало и мучило, это было бы не откровение, не доверие. Это был бы тяжкий груз.       А я просто не имел права перекладывать ещё и это своё дерьмо на её и без того нагруженные плечи.       Намджуну? С него тоже уже хватит. Он и так спас всех нас, единолично приняв решение и самоотверженно избавив остальных от самых паршивых условий службы. Словно он точно знал, что я не вывезу, и, если честно, был абсолютно прав.       Потому что я даже с его помощью — не справляюсь.       Ичон? Нет. Сто процентов — нет. Он ребёнок, пусть и не по возрасту, а по сути — мой младший брат в мире звуков и битов, где я стал для него чем-то вроде путеводного маяка. И я просто не имею права погаснуть. Не при нём.       Я невесело засмеялся, проведя ладонями по лицу.       Блять.       Действительно. Смешно до истерики, до жжения в горле.       Я — продюсер, и больше не могу писать.       Господи, да это примерно так же дерьмово, как если бы у меня не стоял. Но тогда всё было бы решаемо: медицина, таблетки...       А тут что делать? Есть ли лечение от музыкальной импотенции?       Я же этим был — музыкой. Звуками.       Это было моё сердце, мои руки, мой язык, самая моя сущность.       А теперь — всё сломалось. И чёрт знает, вернётся ли.       Я просидел в студии столько, сколько смог: до тупой боли в пояснице, до горла, пересохшего так, будто я кричал, хотя не издал ни звука.       Сначала я уговаривал себя — надо остаться, чтобы додавить, разложить это состояние по слоям, по звукам. Нужно выжать хоть что-то: хоть ноту, хоть обрывок ритма. Но потом я всё же не выдержал и, спустя пару часов, вышел. Сбежал, как трус, с поля своей же собственной войны, признавая поражение без боя.       Эва вернулась из магазина как всегда шумно, радостно, с жизнью в каждом шаге. Она гремела ключами от машины, материлась на дверь, деловито возилась с сумками, как если бы только что вернулась из экспедиции, полной трофеев. Один пакет — в спальню, другой — на кухню.       — Как поработал? — мимоходом поинтересовалась она из-за холодильника. Слава всем богам, что в голосе не было подвоха или подозрения — обычный вопрос.       — Нормально, — я пожал плечами и натянуто улыбнулся, радуясь, что Эва всецело была поглощена покупками и не видела моё лицо. Она тут же начала рассказывать, где была и что делала, а я...       Я подошёл, обнял сзади, прижался лбом к её плечу и вцепился руками в талию, словно это могло остановить внутреннее падение. А потом я закрыл глаза и просто слушал: не слова, точнее, не смысл, — а интонацию, тембр, дыхание между предложениями, и как после подъёма по лестнице она выдыхала чуть громче, чем обычно.       Её голос.       Это был единственный звук, который ещё не стал для меня белым шумом. Он один не отталкивал, не царапал, не был пустым.       Он по-прежнему жил во мне — пропитывал кожу, заземлял.       И, кажется...       Он — последний, что у меня осталось.       Февраль 2024       ***       Я вышел из машины и сделал глубокий вдох. Холодный воздух моментально ударил в грудь и обжёг лёгкие — резко, но как-то отрезвляюще. И впервые за долгое время, когда я посмотрел на родительский дом, меня не сковало.       Ни привычного напряжения, ни внутреннего щита, только отчётливое, тянущее, почти щемящее желание — увидеть маму.       Она уже ждала у двери, всё такая же строгая, сдержанная, но невероятно красивая — в бордовом ханбоке, как и положено. Волосы аккуратно убраны назад, линия плеч выпрямлена, взгляд сосредоточенный.       — Здравствуйте, мама, — я привычно поклонился.       — Здравствуй, сынок, — её голос почему-то прозвучал мягче, чем обычно.       Я подошёл, и мама крепко обняла меня. В ответ внутри меня что-то дрогнуло, сильно, внезапно, почти болезненно, но она уже отстранилась и вдруг метнула взгляд за плечо, в сторону припаркованной машины.       — Ты один?       Я недоумённо моргнул. Честно говоря, даже не сразу понял, к чему вопрос, а когда сообразил — удивился и самому вопросу, и тому, как он прозвучал***. В мамином тоне было... Огорчение?       — Да, конечно, — я понизил голос в попытке оправдаться, сам до конца не осознавая, за что. — Эва всё понимает. Сегодня важный день, и она не хотела нарушать традиции, но... — я вытянул вперёд корзину, которую до этого держал за спиной. — Она шлёт тебе поздравления.              Я едва не усмехнулся, вспоминая, как именно Эва вручила мне эту корзину вчера перед своим отъездом:       — Это — маме, передай ей привет. Отцу ничего не передавай.       Моя упрямая, честная, огненная чагия.       Эва уехала кататься на своей чёртовой доске — с тем безумным восторгом в глазах, который появлялся у неё каждый раз, когда речь заходила о скорости, риске и ветре в лицо. Я лишь проводил её машину взглядом, стоя у окна, как отец-паникёр в первый школьный день.       И всё же я был рад — рад, что у неё появились здесь знакомые, с которыми можно провести время, даже если у всех них странные, на грани самоубийства, увлечения. Пусть развеется, проветрит голову.       Пусть просто подышит свободой, хотя бы пару дней.       Мама замерла. Она приложила ладонь к груди и осторожно взяла корзину, словно боялась повредить.       — Ох... Передавай Эве мои искренние благодарности. Не стоило так утруждаться, но мне очень приятно, — её губы едва заметно дрогнули, но она быстро собралась. — Если что, то мы были бы не против, даже если бы вы приехали вдвоём.       Я смущённо хмыкнул, пряча странное, тёплое волнение. Мама не смотрела в глаза, просто сказала между делом, но я отчётливо уловил — она явно имела в виду: «Было бы неплохо, если бы Эва тоже приехала, и мы бы попробовали ещё раз с чистого листа». Это было неожиданно, странно, и как-то… Обнадёживающе.       — Пойдём, — мама поманила меня рукой и повернулась к двери. — Остальные в гостиной.       Я кивнул и шагнул следом, всё ещё переваривая разговор у входной двери. В ноги тут же метнулся Холли — вихрь кудряшек и визга. Он скакал так высоко, что в верхней точке почти доставал до моего пояса. Когда я присел, он сразу ткнулся мордой мне в грудь, громко сопя от восторга, и я зарылся носом в его тёплую коричневую шерсть, пахнущую уютом и шампунем.       В доме было чересчур чисто — даже по маминым стандартам. Всё блестело, как в музее: полы вылизаны до скрипа, каждая салфетка лежала углом к углу, в воздухе витал аромат цитрусов, жареного тофу и каких-то специй из детства. Видимо, мама готовилась в этот раз особенно тщательно — с любовью, бытовым упрямством и ожиданием.       В гостиной стояли отец, Гымдже и Суён. Все — в ханбоках, как по учебнику традиционного этикета: с прямыми спинами, будто сошли со старой свадебной фотографии. Лишь я один был в обычной одежде, выделяясь, как утка среди лебедей.       Я вошёл, поклонился отцу, чуть склонился перед Суён и хлопнул брата по плечу — по-товарищески, с привычным «ну, здорово, оболтус». А после коротких приветствий все трое вдруг, как по команде, скосили глаза на входную дверь так, будто тоже чего-то ждали.       Это ввело меня в ступор.       Неужели... Серьёзно?       И только я открыл рот, чтобы задать вопрос, как вдруг ответ уже пришёл оттуда, откуда я ожидал в последнюю очередь.              — Значит, проведём сэбэ как полагается. Неси коврики, — сухо, но совершенно спокойно произнёс отец. Мама в ответ кивнула и задвигалась быстрее обычного — засуетилась, но сдержанно, по-хозяйски.       Я буквально остолбенел. В голове медленно, будто с задержкой, складывалась удивительная картина: они реально думали, что мы приедем вместе, и даже решили не совершать традиционный поклон, чтобы не ставить Эву в неловкое положение.       Ладно, мама — она всегда была терпимее и ближе к реальности, чем традициям. Гымдже вообще ещё не определился, на чьей он стороне. Но отец?       Охренеть.       Брови невольно скрылись под челкой, выдавая крайнюю степень изумления, и в этот момент отец мельком посмотрел на меня. Взгляд — быстрый, резкий, проверяющий. В нём смешалось всё: недовольство, разочарование и что-то ещё — странное, не до конца понятное.       После поклона мы, как и всегда, сели за стол — по привычным местам, как будто ничего не менялось, как будто всё так и должно быть. Но атмосфера сегодня явно была непривычной, словно что-то неуловимо сдвинулось.       — Наконец-то, я ужасно голодный, — произнёс Гымдже, потянувшись к подносам и первым наложив еду — щедро, по-мужски, и, как обычно, только себе.       Покачав головой, я молча взял миску, налил сначала маме — аккуратно, чтобы не накапать на скатерть, — потом Суён, и только потом в свою тарелку. Суён дёрнулась, будто не ожидала и хотела возразить, но в итоге лишь тихо кивнула, принимая мой жест заботы. Её щёки вспыхнули легким румянцем.       Мама одобрительно посмотрела на меня, но вслух тоже ничего не сказала, а отец вообще никак не отреагировал, только шумно отпил из чашки.       Завтрак тянулся медленно, почти вязко. Временами за столом стояла густая тишина, нарушаемая лишь звоном ложек о фарфор и негромким шумом бульона. Потом кто-то начинал говорить — о погоде, о ценах на рынке, о том, что сосед купил новую машину, — и разговоры, такие же пустяковые, как пар над чашками, на миг оживляли комнату. Но едва фраза заканчивалась, всё снова гасло, и оставалось только мерное цоканье приборов о тарелки и осторожные движения стульев по полу.              Мы сидели за столом долго, почти до самого обеда. В какой-то момент мама встала и начала убирать — ненавязчиво, как всегда. Суён сразу вскочила ей помогать, и, на удивление, за ними потянулся и Гымдже — впервые, сколько себя помню.       Я уже не мог присоединиться, потому что четвёртый человек на маленькой кухне — это явно перебор. Мне пришлось вынужденно остаться в гостиной — наедине с отцом.       Не то чтобы я специально его избегал, просто говорить было особо не о чем. Он был подчёркнуто вежлив — и сегодня, и на свадьбе брата, и меня это полностью устраивало, но порой внутри так и зудело: почему тогда, когда я привел Эву, он вдруг решил устроить из этого события трагедию в трёх актах? Что мешало ему быть если не приветливым, то хотя бы спокойным и нейтральным? Упрямство? Страх? Или просто привычка всё держать под контролем?       — Налей-ка, — вдруг сказал отец, кивнув в сторону бутылки с настойкой, которую мама зачем-то поставила на завтрак.       Я удивлённо поднял бровь, но в его голосе не было ничего необычного. Просто — «налей». Решив понаблюдать, что будет дальше, я придвинул две стопки и налил до краёв.       Мы выпили молча. Глоток обжёг горло, и я уже почти поставил стопку обратно, когда отец вдруг заговорил.       — Как ты?       Я застыл. Вопрос был простым, даже банальным — но от него прозвучал неожиданно. Не формально, не с подвохом, а как-то по-человечески. Не такого ожидаешь после долгой ссоры.              Мы же целый год не разговаривали, если не считать нескольких показных фраз на свадьбе и его скомканного поздравления на мой прошлый день рождения.       — Всё хорошо, спасибо. А у тебя? — в голосе у меня проскользнули ироничные нотки. Отец кивнул.       — И у меня.       Вот и поговорили.       Отец сам заново наполнил стопки. В комнате вновь повисло напряжение, но уже не такое, как бывало раньше — не холодное и колючее, а скорее выжидательное, потому что в нём витало что-то невысказанное. Что-то, к чему он только подбирался.       — Как там дела на службе? — спросил он негромко, не поднимая глаз от стола.       Меня будто холодной водой окатило. Я почти физически ощутил, как по телу пробежал спазм, челюсти сжались.       Вот оно, сейчас начнётся. Сейчас обязательно последует что-то вроде: «Мужчина должен служить в части, как и положено». Или: «Тебя и так балуют слишком много».       Но, вопреки моим ожиданиям, ничего не последовало. Тишина затянулась. Я поднял глаза и увидел, что он просто ждёт.       — Всё нормально, — выдавил я, пока мозг пытался перестроиться с режима защиты. — Работаю. Документы, распределение, помощь... Люди приходят и уходят. Бывает сложно, но справляюсь.       Отец кивнул — медленно, вдумчиво, словно и правда спросил, потому что было интересно, а не просто заполнял тишину.       — Ты на все выходные приехал? — он нахмурился, а потом, будто спохватившись, что прозвучало суховато, зачем-то добавил: — Мама постелила вам в гостевой комнате, но раз ты один, то оставайся в своей.       Я снова налил — себе, не ему — и выпил залпом, а затем медленно поставил стопку на стол и посмотрел прямо на отца.       — Не нужно выдавливать из себя, пап, — сказал я тихо, с усталой усмешкой. — Мы же оба знаем, что это выходит у тебя дерьмово. Я уже не злюсь за тот раз, и Эва тоже.       Насчёт Эвы я, конечно, немного покривил душой, но она бы не осудила.       Отец как-то странно хмыкнул, будто отмахнулся от моих слов, и нахмурился. Ему никогда не нравилось то, с какой прямотой я обычно выражал свои мысли, поэтому взгляд на миг стал тяжелее, но теперь он был не колючим, а скорее задумчивым. Он потер переносицу, как всегда делал, когда хотел что-то сказать, но сомневался, стоит ли.       На кухне загремела кастрюля, мама окликнула Суён, и этот бытовой шум немного разбавил напряжение.       — Я знаю, но что поделать, — ответил он наконец.              Отец никогда не просил прощения, ни разу, сколько я себя помнил. Ни у кого из нас. Не из упрямства, не из гордости, — хотя и из-за них тоже, — просто это было вне его системы координат. Он прорастал корнями из той эпохи, где слова извинения были лишними, особенно перед женщинами и детьми. Там чувства не проговаривались — только проглатывались.       Но если прислушаться к его жизни, как к старой виниловой пластинке, где щелчки между треками куда важнее самой музыки, если вспомнить все те взгляды, вздохи и неловкие попытки сближения, от которых мы оба отпрянули — этот момент был ближе всего к тому, что можно было бы назвать раскаянием.       Отец сидел рядом, руки сцеплены, взгляд не на меня, но и не сквозь — просто в никуда, чуть менее яркий, но всё ещё прямой. В его осанке держалась упрямая тень прошлого — как если бы он сам до конца не решил, быть ли сейчас отцом или просто мужчиной, который осознал что-то важное слишком поздно.       Я отметил про себя, как сильно он постарел. Это происходило не сразу — сначала седина в висках, потом осторожность в жестах и более долгие паузы между словами.       «С чего вдруг сейчас?» — мелькнуло у меня.       И тут же — почти механически — я усмехнулся. Криво, себе под нос.       — Ты стал мягче, — вырвалось у меня. — С возрастом?       Отец хмыкнул в ответ — знакомо, немного устало, с тем самым изгибом губ, который я унаследовал от него.       — Это ты стал взрослее, — тихо возразил он.       И всё вдруг встало на свои места: и изменившаяся атмосфера в доме, и его странное поведение, и непривычная неловкость между нами.       Видимо, за год, прошедший с нашей ссоры, отец многое для себя переосмыслил и наконец дал мне право быть взрослым. И, в ответ на эту неуклюжую попытку хоть что-то исправить, я и сам как будто только сейчас окончательно разрешил ему быть просто человеком — со всеми ошибками, страхами и молчаливыми жестами, которые всегда были его единственным языком заботы.       Мы снова замолчали, но теперь уже не из неловкости, а потому что действительно больше нечего было добавить.       Потом мама позвала нас на десерт — её голос разрезал тишину, как нож. Отец встал, поправляя пояс ханбока, сделал шаг в сторону кухни и вдруг замер на секунду, словно хотел ещё что-то добавить — но в итоге передумал и просто кивнул всё тем же упрямым движением головы, что сопровождал его всю жизнь.       Видимо, это и было его «прости», и глупо было рассчитывать на что-то более внятное.       Но, если быть честным, большего мне и не нужно было.       Ведь мы с отцом были похожи гораздо сильнее, чем он и Гымдже. Не внешне — хотя и в этом что-то есть, а внутри: упрямством, волей, желанием идти до конца и не прогибаться. И я даже не понимал до конца, хорошо это или плохо.       Может быть, именно поэтому нам всегда было так трудно друг с другом. Потому что, когда сталкиваешься с собой в чужом лице — это пугает. Или бесит. Или и то, и другое одновременно.       Перед сном я валялся на кровати, уткнувшись в телефон — читал новости от ребят и пересматривал видео, которые Эва присылала в течение дня: то, как она с визгом несётся на своей чёртовой доске, или то, как она мило щурится на солнце и кричит в микрофон: «Юнги, ты бы умер от страха!»       Я покачал головой, усмехнулся и хотел написать ей уже не помню какое по счёту наставление в духе «лучше смотри по сторонам и не сломай себе шею, ради всего святого» — но тут дверь скрипнула.       Мама стояла на пороге с подносом, на нём — стакан с сикхе.       — Мам, серьёзно? — я приподнялся на локте, уголки губ невольно дёрнулись в улыбке. — Я уже большой, мне тридцать два.       — Тс-с, — она заговорщицки округлила глаза и замахала ладонью, — а то Гымдже тебя засмеёт, — и села на краешек кровати, как если бы мы и правда вернулись в детство. Потом мама поставила поднос на тумбочку и сложила руки на коленях.       — Пусть попробует, — я хмыкнул. — Мне сложно воспринимать насмешки от человека, у которого ханбок уже едва сходится на животе.       Мама захихикала — тихо, по-девичьи, так, словно ей не пятьдесят с хвостиком, а двадцать.       — Я так рада, что ты приехал, — она ласково провела рукой по моим волосам. Пальцы задержались, мягко прошлись по прядям. Мама задумчиво нахмурилась. — Мне больше нравилось, когда они были длинными.       — Ты уже говорила это как-то раз, — я прикрыл глаза, наслаждаясь неожиданной нежностью, — но на службе и серьги снимать заставляют.       — Так положено, — произнесла она с лёгкой строгостью. Вот оно — волшебная формула, которой она всегда пыталась вылечить мои детские «не хочу» и «почему».       Я усмехнулся — хоть что-то в этой жизни неизменно. Это «так положено» всегда в ней жило, как закон, как корень под ногами. Раньше я злился, а потом просто понял, что она и правда иначе не умеет.       Я взял стакан и сделал глоток — сикхе был тёплым, как её руки.       Мама не спешила уходить, она продолжала сидеть, глядя в одну точку — куда-то в угол, будто там скрывался ответ на что-то важное.       — Что случилось? — спросил я, возвращая стакан на поднос.       Она едва заметно вздрогнула и на секунду замялась.       — Ничего, просто думаю, — ответила она наконец. — Ты ведь скоро снова уедешь в Сеул — у тебя там своя жизнь, работа. Я всегда знала, что ты добьешься успеха, и всё же... — она подняла взгляд от собственных коленей, — я каждый раз удивляюсь, каким ты стал.       — В хорошем смысле? — приподнял я бровь.       — В самом хорошем, — мама слабо улыбнулась. — Но иногда мне кажется, что ты не позволяешь себе быть счастливым.       Я сел, поставив босые ступни на пол, и невольно стиснул челюсти.       В целом мамина фраза прозвучала просто и безобидно, но в душе она незамедлительно откликнулась лёгкой болью, и я даже не понял, в какой момент моё выражение лица стало слишком серьёзным.       — Я... Стараюсь, как могу, — выдавил я.       — Стараться — это не то же самое, что просто жить, сынок, — она снова коснулась моих волос. — Ты всегда был слишком умным, слишком чутким и, при всём при этом, слишком гордым. Это трудное сочетание.       Из горла вырвался стихийный смешок.       — Спасибо за комплимент, мам.       — Это не комплимент, — она встала, оправив фартук и аккуратно пристраивая поднос на тумбочке. — Это напоминание.       Я задумчиво проводил взглядом мамину спину, и, только когда дверь за ней закрылась, позволил себе снова откинуться на спину. Сикхе так и остался недопитым, телефон погас.       За окном уже давно было темно, а внутри снова росла тяжесть.       «Не позволяешь себе быть счастливым»... Почему эта простая фраза звучала, как приговор?       Март 2024       ***       Я снова сидел в студии, глядя в монитор с таким остервенелым напряжением, будто мог взглядом выцарапать из него хоть одну приличную строчку, хоть один бит, но всё, что рождалось — было мёртвым и безжизненным. Из недр моего сознания теперь вываливались куски чего-то невразумительного, не имеющего ни души, ни формы.       Почему я не ценил, что раньше это шло само?! Как дыхание, как сердцебиение, как взмах ресницами. Я просто садился — и оно лилось, а сейчас... Я закрыл глаза, сжал кулаки: в голове стояла тишина, такая звенящая, как в снежной пустыне — ни звука, ни движения.       — Щибаль. Да чтоб тебя... — пробормотал я, резко откинувшись назад.       Злость опять поднялась как волна, и я, не выдержав, стукнул кулаком по столу — неожиданно яростно, сильно — просто чтобы хоть что-то почувствовать, хоть какой-то отклик, пусть даже через боль. Но даже боль оказалась глухой и бесполезной, потому что не принесла ни вспышки вдохновения, ни эмоциональной разрядки.       Что со мной, чёрт возьми?       И вдруг — хлоп. Вся студия погрузилась в темноту.       Секундное замешательство сменилось догадкой — вырубили электричество. Ни ламп, ни огоньков на пульте, ни сигнала в мониторе — только чёрная, липкая тьма и горящий экран ноутбука. Я невольно усмехнулся.       Вот оно. Лучше не скажешь. Аллегория года.       Абсолютная, кромешная чернота, как внутри.       У меня даже не нашлось сил пойти и выяснить, в чём дело, поэтому я продолжал безвольно сидеть в этой глухой, поглощающей темноте до тех пор, пока неожиданно не раздался щелчок двери. Я вздрогнул, почти физически ощутив, как страх и въевшаяся с самых ранних лет привычка скрывать своё состояние рванули вверх, но прежде, чем я успел что-то предпринять, дверь распахнулась — и свет ворвался внутрь.       В буквальном смысле.       На пороге появилась Эва, озарённая мягким тёплым свечением. В одной руке — торт, в другой — телефон, а с экрана мне махали шесть родных лиц.       — С днём рожде-е-е-енья тебя-а-а-а! С днём рожде-е-енья тебя-я-я! — тянули они хором, кто намеренно фальшиво, кто с гиканьем, а кто-то, кажется, Тэхён, вообще с набитым ртом.       Моё лицо само собой растянулось в искренней улыбке. Я даже не сразу понял, как это случилось — смех вырвался сам, громкий, облегчённый. Эва осторожно поставила торт на стол и подала мне телефон, а сама принялась хлопать в ладоши.       — С днюхой! Йооу! — выдал Джин, как всегда слишком громко.       — Юнги-э!!! С днём рождения!!! — подпрыгнул в экране Чонгук, а Чимин махал двумя руками, будто бы боялся, что я не замечу его. Тэ придвинулся к экрану вплотную, пытаясь поцеловать камеру, Хоби недовольно морщился от громкого звука, но тоже улыбался.       Я уставился на экран — на этот невозможный, абсурдный, трогательный балаган. Шесть счастливых лиц, каждый по-своему дурачится, кричит поздравления, поёт. Эва рядом — вся светилась и хлопала в ладоши, словно это не мой день рождения, а её.       И я... Я улыбался, наверное, даже слишком широко.       — Задувай! Загадывай желание! — Намджун выглядел немного усталым, но, в целом, собранным и, чёрт возьми, здоровым. Это радовало.       Я посмотрел на торт: свечи трепетали, их огонь отражался в стекле монитора и в моих глазах.       Когда-то ведь я считал это всё чепухой, мифами для детей и недалёких взрослых. А потом — пару лет назад — я подумал о том, что хочу найти Эву, загадал — и на следующий же день она написала сама.       С тех самых пор я относился к этим секундам до выдоха с суеверной осторожностью.       Что пожелать?              Я мог бы, как в прошлом году, попросить, чтобы у нас с Эвой всё было хорошо.       Мог бы — чтобы служба ребят прошла легко.       Мог бы — чтобы родители были здоровы.       Столько всего, на что можно было бы потратить этот шанс, но...       В самый последний миг, когда я сделал глубокий вдох и уже собирался задуть — она прорвалась.       Мысль. Стихийная, неровная, болезненная.       «Хочу, чтобы музыка вернулась. Любой ценой».       Я зажмурился и резко выдохнул. Пламя погасло, в комнате раздались радостные возгласы, хлопки, крики:       — Юнги-э!!!       — С днём рождения!       — Брат, мы тебя любим!       А я стоял с открытыми от шока глазами, и внутри — укол. Нет, даже не укол.       Лёгкий, но отчётливый стыд.       Как будто я... предал. Предал тех, кто меня любит, кто готов ради меня на всё, — потому что, имея возможность попросить что-то для них, или хотя бы для нас, я всё равно выбрал себя.       Но ведь если не будет музыки — не будет и меня, а значит... Разве это и не для них тоже?       Эва обняла меня сбоку, и её голос пронёсся мимо уха:       — Загадал?       Я кивнул.       — Угу. Надеюсь, вселенная всё ещё слушает.       Мы ещё немного поболтали с ребятами — перекидывались глупыми фразами, кричали громче, чем обычно, будто компенсируя расстояние. А потом они один за другим исчезли с экрана, прощаясь и клятвенно обещая встретиться во время отпуска. Последним отвалился Джин, не забыв напоследок изобразить «воздушный поцелуй», адресованный непонятно кому. Видимо, по привычке.       Как только Эва покинула студию, свет снова вспыхнул — резко, слепяще. Я прищурился.       — Что это было с электричеством? — спросил я, поднимаясь на ноги. Тишина после всей этой какофонии дружеских голосов казалась особенно гулкой.       Из кухни доносился знакомый, ритмичный звук ножа, разделывающего что-то мягкое. Я заглянул — Эва уже резала торт.       — А? А, я просто вырубила студию с автомата, — пожала плечами она, не отрываясь от дела. — Пока тебя вчера не было дома, я прозвонила в нашей щитовой панели все контакты и нашла нужный рубильник для отключения линии, которая туда ведёт. Надо будет так делать, когда после службы ты снова начнёшь пропадать в своей норе на целые сутки.       Она махнула ножом в воздухе — так небрежно, как будто речь шла о какой-то мелочи, а не о том, что она организовала мне праздник.       — Невероятно, — хмыкнул я. — Чем дольше живу с тобой, тем больше боюсь.       Я беззастенчиво сунул палец в крем, слизывая сладкую массу и провоцируя свою женщину на ворчание, но Эва только взглянула — пристально, почти серьёзно.       — Пустяки, я просто хотела, чтобы ты хоть на секунду улыбнулся. Ты в последнее время какой-то подавленный. Всё в порядке?       Вот этого вопроса я не ждал. И не хотел.       Ненавижу эти моменты — когда кто-то смотрит тебе в душу и ловит там ровно то, что ты сам от себя прятал.       — Да, всё нормально, — ответил я, отводя взгляд и скрестив руки на груди. — Просто работа не идёт так гладко, как хотелось бы.       Это же не ложь, а почти правда.       — Ты же знаешь, что можешь мне всё рассказать, да? — Эва прищурилась, чуть наклонив голову. — Я не буду осуждать, давать непрошенные советы или лезть, если ты не хочешь. Просто выслушаю.       — Да, знаю, — ответил я, вновь глядя куда-то в сторону. — Но всё в порядке, правда, просто настроения нет.       А внутри — скрежет, как если бы кто-то медленно водил мокрым пальцем по стеклу. Если бы Эва была хотя бы немного менее чуткой — мне бы, возможно, было проще, но я тут же мысленно себя одёрнул: что за чушь. Я же не хочу, чтобы она была другой.       Эва на секунду сузила глаза, будто прикидывая, стоит ли продолжать тему, но потом лишь повела плечами — не то чтобы сдалась, а скорее просто решила не лезть глубже. По крайней мере, пока.       — Тебя, кстати, в интернете потеряли, — проговорила она, отложив нож и тоже взяв кусочек торта прямо пальцами.       — М? — я чуть повернул голову, но мозг зацепился не за слова, а за тонкую фалангу, исчезающую между её губами. Уголок рта окрасился белой полоской крема.       — Говорю, фанаты тебя потеряли. От всех ребят хоть что-то есть — какие-то редкие фото, слухи, вести, а от тебя — ни слова.       Она говорила это без какого-либо намёка, скорее констатируя факт, но я всё равно почувствовал себя разоблачённым.       Формально во время службы нельзя заниматься публичной деятельностью, но даже в формальных правилах можно было найти лазейку, было бы желание. Я же... просто не хотел.       Стоило мне только что-то опубликовать — и понеслось бы: тонны сообщений, признания в любви, просьбы о свадьбе, сердечки, обсуждение длины волос, цвета кожи, теории, давление, ожидания...       А я и так — пустой. Ни строчки, ни аккорда, ни желания даже просто открывать софт.       — Я занят. У меня нет времени на глупости, — пробормотал я и, быстро извернувшись, перехватил губами палец Эвы, не дав ему в очередной раз дотянуться до торта, поймал его и обвёл губами, слизывая оставшуюся липкую, сладкую мякоть. Эва моргнула, закусила губу и улыбнулась.       Я всегда любил наших фанатов, правда. И мне всегда было важно находиться на вершине, в центре, быть любимым, желанным... В этом был определенный кайф.       Но сейчас... Я просто не мог.       — И агентство тебя не дергает? — Эва вновь подозрительно прищурилась.       — Ну... — я неловко пожал плечами и опёрся на край стола, чувствуя, как деревянная кромка врезается в ладони. — Они пару раз намекнули, что надо бы подать какой-то сигнал, что со мной всё в порядке, но я отказался — не хочу. А пару дней назад, когда попросил стандартное разрешение на пожертвование****, знаешь, как обычно — они сами отказали с отговоркой, что это может быть расценено военным комитетом как пиар-активность.       Эва замерла, а потом медленно подняла на меня взгляд, в котором отражалась крайняя степень изумления и невозможности поверить в сказанное.       — Чего-о? — протянула она. В её лице даже не было гнева — только непонимание, как если бы я заявил, что солнце теперь встаёт с запада.       — Такие дела, — усмехнулся я.       — Вот же паразиты, — заключила Эва, не глядя на меня. Затем она протянула руку — медленно, успокаивающе — и коснулась моей щеки.       Касание было лёгким, невесомым, но отозвалось глубоко под рёбрами чувством вины — как странно, что мягкость иногда больнее, чем удары. Я невольно прикрыл глаза, а когда распахнул обратно, Эва уже смотрела мне прямо в лицо — сосредоточенно, не отрываясь, словно пыталась через этот взгляд влить в меня утешение и поддержку.              — Знаешь, Юнги, — тихо, почти шёпотом, — иногда мне кажется, что этот мир тебя не заслуживает.       В горле встал странный ком, я улыбнулся, отвёл взгляд и моргнул, пытаясь разрядить обстановку.       — Да не, просто он иногда ко мне придирается.       — Вот именно, — тихо усмехнулась Эва. — А ты всё равно упрямо лезешь его чинить, иногда при этом... Даже ломая себя.       Я хмыкнул, зачёрпывая пальцем новую порцию торта.       — Сколько ты хотел перевести и куда? — вопрос прозвучал глухо, но уверенно. — Я могу сделать это за тебя.       В груди что-то едва заметно дрогнуло, даже не от самой фразы — от непоколебимости в её тоне, в котором, как обычно, не было ни капли сомнения.       — Сто миллионов, — ответил я нехотя, изо всех сил надеясь, что это прозвучало не как бахвальство. — Обычно так.       Эва поперхнулась воздухом и резко развернулась ко мне всем корпусом, её глаза — зелёные, распахнутые — стали больше, чем должны были быть в природе.       — Сколько?! — воскликнула она, подаваясь вперёд, будто хотела удостовериться, что я не шучу. — И ты при этом каждый раз в супермаркете ноешь, что рис дорожает?       — Так он и правда дорожает, — я пожал плечами, опираясь на край стола и склонив голову с самым невинным выражением, какое только мог изобразить. Мне просто хотелось снова её рассмешить, хоть чуть-чуть.       И это сработало: Эва фыркнула, откинула голову назад, а потом театрально выдохнула и встала, уперев всё еще измазанные кремом руки в боки.       — Ты понимаешь, что это добрая половина моих сбережений? Я, конечно, могу перевести, но, чёрт, может, хотя бы пополам?       — Ты с ума сошла? — я рассмеялся, испытывая к Эве невообразимую нежность. — Я переведу тебе всю сумму, а ты уже сама решай, сколько и куда. Как сочтёшь нужным.       Она замерла, на лице появилась характерная складка между бровей — я знал её наизусть. Это означало, что в голове у неё закрутился внутренний алгоритм — такой взгляд бывает у людей, у которых в голове одновременно и мозг, и эксель-таблица.       — Хочу перевести в исследовательский центр «Severance», анонимно. Ты же не против?       Я помнил это название. Конечно, помнил — тот момент, когда я впервые понял, что если с ней что-то случится — я просто... Перестану быть.       В ответ я лишь вытянул руки, потянул её ближе и уткнулся носом в висок.       — Сказал же, куда хочешь. Я тебе доверяю.       ***       Мы ехали уже почти три часа. За окном всё мелькало быстро: разбросанные деревни, поля, редкие заправки.       Эва за рулём выглядела сосредоточенной и хмурой. Она всегда так себя вела, когда нервничала — молчала и цеплялась за что-то простое, осязаемое, как сейчас — за дорогу.       — Ты же знаешь, что ты водишь хуже Чонгука? — пробросил я, глядя в лобовое стекло. Мне просто хотелось её побесить напоследок.       — Я вожу прекрасно, понятно? — беззлобно огрызнулась она, не поворачивая головы. — Будешь провоцировать меня — высажу тебя из твоей же собственной тачки, и топай сам, всего четыре километра осталось.       Я усмехнулся — мне всегда нравилось, как легко Эва могла вернуть мне ощущение нормальности.       Мы почти подъехали, когда я произнёс, неожиданно даже для самого себя:       — Сегодня годовщина.       Эва не уточнила — а только кивнула, не отрывая глаз от дороги. Она точно знала, кого я имею в виду — Сакамото-сэнсей.       Прошёл уже год, а в голове всё так же звенело его имя, как напоминание о чем-то большом и утраченно-важном. О том, как звучала честная музыка. Я весь день чувствовал это внутри — тихий траур и странное давление на грудную клетку, но только сейчас позволил себе озвучить.       Когда вдали показался серый забор и вывеска над пропускным пунктом, Эва неожиданно свернула на обочину и резко затормозила. Я даже не успел спросить, в чём дело, — как она уже развернулась и обрушила на меня шквал поцелуев. Быстро, жадно, скомкано. Я ответил — конечно, ответил: схватил её лицо, сжал в ладонях и впился губами.       Да, на территории уже не попрощаешься. Там будет быстро, официально, холодно, ещё наверняка и журналисты где-то у забора дежурят, так что Эве лучше даже из машины не выходить, а здесь ещё оставался миг покоя.       — Всего три недели, да? — прошептал я, прижимаясь губами к самому слабому месту на её шее, туда, где тонкая кожа и бешено пульсирующая вена. — Потерпишь, чагия?       В ответ — короткий, сдавленный стон. Её пальцы вжались в мой свитер на плечах. Молниеносное желание ударило в пах, и на секунду я даже всерьёз подумал: а может, чёрт с ним? Взять её прямо здесь и сейчас?       Тем более стекла затонированы. Тем более мы уже так делали — не раз — когда выбирались на выходные из города, прямо на обочине дороги, я насаживал Эву на пальцы или на член, быстро, рвано, под музыку, под прерывистый смех и стоны, под шорох пролетающих мимо машин.       Но мы и так почти выбились из графика, и Эва знала это, поэтому и отстранилась первой. Она с сожалением облизнула припухшие губы, быстро-быстро дыша, и прижалась ко мне лбом, обхватив лицо руками.              — Три недели. А потом — возвращайся ко мне.       Я провёл носом по тёплой щеке, скользнул к уху и глубоко вдохнул, вбирая в себя любимый запах и это мгновение с такой жадностью, как будто мог запастись присутствием Эвы впрок, на все дни вперёд.       Мы уже давно не разлучались так надолго.       — Куда я денусь.       А в голове — непрошенная мысль: я уже давно не могу вернуться. По крайней мере, не по-настоящему. Не тем, кем я был.       Последние триста метров мы ехали молча, сердце глухо било в груди. Дорожные знаки, ленточные ограждения, строгие формы и лица. На проходной офицер с каменным выражением проверил документы и кивнул. Ворота открылись с хриплым металлическим звуком.       Я набрал в лёгкие воздух и напоследок провёл ладонью по бедру Эвы — мягко, но с нажимом, оставляя на ней невидимую метку. Она слабо улыбнулась, но ничего не сказала.       И я тоже — просто открыл дверь и вышел, не оглядываясь, подхватил сумку и направился в сторону здания с табличкой «Центр сбора».       Три недели.       Я позволю себе последние три недели вынужденного отпуска от работы над музыкой. Это будет моя последняя возможность для борьбы с собой, с тишиной в голове, с бесконечной виной за то, что ничего не получается. Пусть даже под уставом и физическими нагрузками — это будет проще, чем снова и снова терпеть бессилие перед пустым проектом в студии.       Но потом…       Потом всё.       Надо будет вернуться, принять какое-то решение и найти выход, потому что нельзя бесконечно полагаться на вдохновение, на прихоть вселенной или на то, что «всё само пройдёт».       У меня есть работа, есть обязательства, есть имя, которое я строил не один год. И есть гордость. Я должен справиться. Сам.       С каждым шагом к вершине моя тень росла. Сначала я не замечал, потом притворялся, а теперь... Она меня поглощает.       Я живу, будто в чьём-то сне. Всё размыто, как в дыму. Моя музыка стала эхом, мои собственные слова — ловушкой.       Я ведь хотел всего лишь тишины, но теперь всё внутри меня буквально орёт. Каждая секунда — как сирена в голове.       Хотелось просто лежать. Не двигаться. Не думать. Не чувствовать.       Потому что нет ничего хуже, чем чувствовать всё. Слишком много. Слишком ярко.       И одновременно — будто сквозь стекло.       Я есть — но меня нет.       Мне всю жизнь говорили, что я гений. Я и сам себе это говорил. Но теперь я даже не могу заставить себя нажать на клавишу.       Белая, чёрная — без разницы. Всё звучит фальшиво.       Я — фальшивка.       А ещё — Эва.       Она обнимает, смеётся, живёт и радуется миру.       А я? Я смотрю в потолок и думаю, что если он рухнет — я даже не шелохнусь.       Какой смысл подниматься, если ты не знаешь, зачем?       Когда я был на сцене — я был кем-то. В толпе — я был Богом, но теперь... Я просто одинокий, отчаянно вопящий в пустоту голос.       Забытый бит. Незаконченный трек. Черновик, который никто никогда не сохранит.       Я боюсь.       Боюсь, что всё это — ложь.       Боюсь, что для того, чтобы творить — мне нельзя сиять.       Все говорят: «Ты сильный». Но я устал, просто не показывал.       Иногда я думаю: что если бы я пошёл другим путём? Если бы остался в Тэгу, в подвале, с наушниками на шее и таблетками в кармане?       Но разве тогда я не мечтал именно об этом? Разве не бежал, не жёг себя, чтобы достичь того, что имею сейчас?              Вот он, мой успех. Моя вершина. А под ногами — пустота.       Тьма следует за мной.       А что, если она и есть настоящий я?..       Чёрт. _______________________________       * В феврале 2024 года Google Maps представил функцию отображения кратких маршрутов на экране блокировки (glanceable directions), добавил иконку с погодой и индексом качества воздуха, а также начал тестировать генеративный AI для поиска заведений по описательным запросам. Поверьте, у Эвы и правда было много работы.       ** «Do You Want to Build a Snowman?» — одна из ключевых песен из мультфильма Disney «Frozen» (в русском дубляже — «Холодное сердце»). Анна пытается достучаться до Эльзы, чтобы выйти поиграть и вернуть былую близость.       *** Соллаль (кор. 설날, произносится Сольналь) — корейский Новый год по лунному календарю, когда взрослые дети обязательно приезжают к родителям, чтобы выразить уважение, совершить сэбэ (традиционный поклон) и отметить праздник всей семьёй. Обычно принято приезжать к родителям только с официальным, зарегистрированным супругом или супругой — это важная часть соблюдения семейных традиций. Привезти просто девушку или парня в большинстве семей считается как минимум неловким, поэтому Юнги так сильно удивился вопросу.       **** Каждый год на свои дни рождения Юнги делает благотворительные пожертвования, предпочитая помогать в тишине и без лишней огласки. Но пожертвования айдолов (как через агентство, так и личные) обязательно проходят согласование: агентство проверяет происхождение средств, репутацию фонда и прочее. Это делается, чтобы избежать юридических рисков и координировать с пиар-стратегией, если (или когда) пожертвование будет обнародовано. _______________________________       Облекать такое состояние в слова — врагу не пожелаю. Не помню, как вообще я это писала, но даже во время редактирования было непросто, мягко говоря. Но так нужно.       Чёрт. Кажется, нужно выпить что-то крепкое...       Надеюсь, вы заметили, что в этой главе не так много Эвы, потому что Юнги от неё неосознанно дистанцируется. Клинические признаки депрессии налицо — первая стадия по DSM-5.       Так сказать — начинаем замес.       Сопровождение главы: Agust D — The Last.       Это одна из самых личных песен Юнги. В ней он показывает, что даже айдол может остаться один на один с тревогой, паническими атаками и депрессией — и этим нехило так разрушает табу на разговоры о психическом здоровье в Корее. Это не просто песня — это мощный удар в сердце молчаливой культуры.       В «The Last» Юнги не скрывается за образом, он выходит к слушателю как обычный человек, и этим навсегда меняет правила индустрии, одновременно превращая уязвимость в акт силы.       «За успешным рэпером-айдолом       Скрывается моя слабая личность.       Немного опасно:       Временами случаются рецидивы депрессий, навязчивых состояний...       Чёрт, нет! Может это и есть настоящий я, не знаю...       ...Чувствую, что со временем всё больше превращаюсь в монстра.       Чудовище по имени «успех», на которое я променял свою молодость, никак не насытится».       Смотрим:       https://www.instagram.com/reel/DF_SBQFt7Ok/?igsh=OHU2OXZleHdzOHEw       Спасибо, что вы со мной.