Часть 19. Апрель - Май 2024. Эва

      Апрель 2024       ***       Весенний ветер бил в лицо — такой холодный, что захотелось немедленно прикрыть глаза, но я не поднимала стекло. Пахло сырой землёй, проросшей зеленью и чем-то горько-сладким.       За окном машины мелькали красные крыши — покатые, одинаковые, будто с открытки, с облупленными трубами. Всё знакомо, всё до боли своё. Я усмехнулась и привалилась головой к двери.       Папа ждал меня в аэропорту, как и всегда, с этой своей дурацкой старой табличкой, которую он когда-то давно сделал из картона и клея, чтобы встречать меня со спортивных сборов. Он привозил её каждый раз с таким завидным упорством, словно хотел подчеркнуть, что абсолютно неважно, сколько мне лет и с какого континента я прилетела — рядом с ним я всё равно ребёнок.       Когда я приезжала к папе — мне было двенадцать. Всегда.       Он, как обычно, сидел за рулём: спина ровная, взгляд цепкий. Кожа на руках хоть и постарела, но пальцы тонкие и крепкие — те самые пальцы, что выдирали занозы, заклеивали разбитые коленки и когда-то таскали меня на плечах по горнолыжным трассам, пока я ревела от страха.       — А чего мелкий не приехал? — я скосила на него взгляд. Брат обычно встречал меня вместе с отцом, если была такая возможность.       — Может, потому что ты до сих пор зовёшь его «мелким»? — хмыкнул папа. В голосе — сухая ирония, очень папина.       — А как мне его ещё называть, если перед глазами до сих пор стоит картина, как он в пять лет в трусах и плаще Бэтмена жрал кошачий корм прямо с пола?       Папа засмеялся, не отрываясь от дороги.       За поворотом уже показалась белая табличка с названием города — тот самый знак, что до дома осталось минут пятнадцать.              Я невольно скосила взгляд на экран телефона. Глупо — Юнги ведь всё равно не напишет, по крайней мере, не раньше завтрашнего полудня. Телефоны на сборах выдавали только на час, и то не каждый день, но я знала: если бы Юнги мог, то он точно написал бы — хоть одну строчку, пусть даже чёртов эмодзи, хоть он их и на дух не переваривает.       Папа, не отрывая взгляда от лобового стекла, явно почувствовал, что я поплыла в своих мыслях. Он всегда умел так — замечать, порой так точно, что даже становилось не по себе. Иногда мне казалось, что он считывал меня быстрее, чем я успевала сама себя осознать.       — У меня тут выдалась пара свободных вечеров, — начал он издалека, — и я решил, так сказать, немного ознакомиться с творчеством.       Я резко повернула голову, не скрывая удивления. Ну конечно. Не надо быть гением, чтобы догадаться, чьё именно творчество он имел в виду.       Папа — человек, который, если и слушал музыку, то Dire Straits, Joe Cocker и что-то совершенно неизвестное, из аналоговой эпохи, где всё играли живые люди с грубыми руками и гитарами. А тут — рэп, да ещё и на корейском.       Ясное дело, что он это сделал только ради меня — ради понимания, ради того, чтобы хоть как-то прикоснуться к тому, что для меня важно.       — Ну? — я выжидательно развернулась к нему, поджав ноги на сиденье. — И как тебе?       Радостное любопытство разливалось по венам — не сердитое, не защитное, а нетерпеливое, потому что мне действительно было интересно. Папа всегда замечал вещи, которые я не улавливала, он видел глубже, цеплял суть. Понравилось ему или нет?       Но папа ответил не сразу. Вместо этого он тщательно поправил и без того отрегулированные зеркала, будто они не были выставлены идеально ещё несколько лет назад, а потом пригладил волосы — редкое движение, которое выдавало, что он слегка нервничает.       — Если честно, — протянул папа, сдвинув брови, — я долго сомневался, поднимать ли этот разговор. Но раз уж ты спрашиваешь...       Затянувшаяся пауза означала, что он подбирал слова, а когда, наконец, подобрал, то скупая настороженность в его голосе сбила дыхание.       — Мальчик, безусловно, гениален, — папа вынес вердикт уверенно, спокойно и даже как-то торжественно.       Я невольно закусила губу от нежности к отцу и гордости за Юнги, потому что папа никогда не раздавал комплименты просто так, чтобы меня порадовать. Если хвалил — значит, чувствовал по-настоящему.       Но прежде чем я успела облегчённо выдохнуть, он внезапно добавил:        — Ты выдерживаешь это?       Вопрос ударил в солнечное сплетение, как ледяная вода, и, чего уж там — я сразу поняла, что именно папа имел в виду.       Чёрт.       Этот разговор точно не был случайным. Папа выбрал момент, высматривал, как охотник в засаде, и раз уж решился сказать — значит, и правда волновался.       От этого стало неуютно и очень тревожно.              С Миком у них были, мягко говоря, натянутые отношения: папа презирал моего бывшего мужа и особо не скрывал этого, но даже тогда он не разговаривал со мной о чём-то таком, ни слова. Видимо, потому что он точно знал, что я справлюсь, что у меня есть своя голова на плечах, что, если что — я разберусь в своих чувствах сама, и нет нужды беспокоиться.       А сейчас, судя по всему, нужда появилась. Получается, сейчас он переживает ещё больше, чем тогда?       Но это же... Юнги.       Он ведь другой, совсем другой. Надёжный, как скала. Он никогда не причинит мне боли, не будет манипулировать или пытаться меня сломать. Я просто знала это.       — Поподробнее, пожалуйста, — выдавила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.       Папа неопределённо повёл плечом — словно объяснял что-то студентам, убеждённый, что всё уже и так давно очевидно.       — У Юнги очень серьёзные тексты, — уклончиво заметил папа. — Местами — пугающе личные, тяжёлые. В них много одиночества и тоски, которая не проходит. Он... непростой человек, Эва, и я, чёрт возьми, надеюсь, что ты это понимаешь и ясно отдаёшь себе отчёт, с кем строишь своё будущее.              Теперь уже я замолчала — не потому, что не знала, как ответить, а потому что не хотелось врать, особенно самой себе.       Кажется, папа и правда слушал музыку Юнги не просто так — не из любопытства, не ради вежливости. Он слушал, чтобы вглядеться, чтобы разглядеть за ритмом — суть, за голосом — характер человека.       Он пытался дотянуться до Юнги — не как к артисту, а как к мужчине, которому я доверила свою жизнь.       Папа справедливо боялся, что я, как и все остальные, вижу только свет и не слышу тьмы, из которой этот свет рождается, что я не чувствую — там, внутри, где музыка заканчивается, может быть боль: глубокая, опасная. Почти бездна.       Я сглотнула, отвернулась к окну и сделала вид, что рассматриваю прохожих, но сейчас стекло отражало не город, а мои собственные мысли.       — Понимаю.       Я ведь и правда понимала, особенно теперь.       В последние недели перед уходом на подготовку, Юнги стал немного другим. Нет, он всё ещё был рядом, но как будто через мутное стекло. Иногда он мог говорить со мной — и внезапно погрузиться в молчание посреди фразы, словно его мысли проваливались сквозь пол. Иногда он мог идти по комнате, как обычно, а потом остановиться, замереть, глядя в одну точку, чтобы затем — резко повернуть голову и начать что-то наигрывать на воздухе пальцами. Без звука, без внятных объяснений.       Я уже видела нечто подобное — той осенью, когда переехала к нему. Тогда он создавал альбом, был буквально одержим — и одновременно вымотан. Он не ел, почти не спал и часами сидел в темноте студии, разбирая по микрону свою боль. Но потом, после релиза, он прорвался — как если бы вынырнул с самых глубин океана своих запутанных мыслей. Мысль, ритм, свет — всё сошлось, и он стал легче. Тогда Юнги вернулся, стал собой, а сейчас...       Сейчас с ним творилась что-то совершенно иное — в этот раз его периодический уход в себя был не короткой вспышкой, а чем-то перманентным, тянущимся, переходящим в привычку. И вроде бы внешне всё было нормально: Юнги достаточно спал, ел, смеялся, шутил... Но где-то под кожей — лёгкое дрожание. Порой меня не покидало стойкое ощущение, что внутри него идёт работа, к которой меня не подпускают.       Меня всегда до глубины души поражало, как Юнги воспринимает реальность.       В нём — целый мир. Глубокий, слоистый, противоречивый.       Он — как лабиринт без карты.       Мир, в котором жара и лед соседствуют, и ни одна дверь не открывается дважды одинаково.       На сцене он один: властный, неприступный. В нём в эти моменты столько силы, что кажется — он держит весь зал одной рукой за дыхание, а потом уходит, не оборачиваясь.       В студии — другой: сосредоточенный, точный, словно звук может рухнуть, если дышать слишком громко.       А рядом со мной он третий — мягкий, притихший и такой домашний. Он мог гладить меня по спине, молча и так долго, как будто ничего в мире важнее этого прикосновения не существовало, или, стоя на коленях, аккуратно снимать мне кроссовки после долгой прогулки.       Иногда Юнги — все трое сразу, или кто-то четвёртый, кого я не знаю.       Просыпаясь, я иногда подолгу смотрела на него — в упор, жадно, как на редкое явление природы — и удивлялась, сколько в нём света. Не того, что ослепляет, не сценического, не глянца, а тихого, настоящего, внутреннего — света, от которого не щуришься, а к которому тянешься. Он не раздавал его намеренно — он просто был, и люди, даже не осознавая, становились чуть мягче рядом с ним. Они согревались, становились тише и честнее.       Я — в том числе.       Рядом с ним я буквально дышала иначе, словно кто-то наконец повернул меня к солнцу. Словно всё, что внутри, впервые в жизни перестало прятаться и рвануло наружу.       Но бывали и другие дни: когда Юнги замыкался, становился тенью и уходил в себя, не вставая с кровати. Он не отдалялся намеренно — просто что-то внутри уводило его, медленно, беззвучно, как если бы между нами снова вырастало расстояние.       И я не знала, как сократить его — ни словом, ни жестом.       Вот и в последние дни я всё чаще пыталась поймать его взгляд и понять: где он сейчас? Что за мысли крутятся у него в голове?              Я привыкла жить в простой системе координат — всё должно иметь объяснение, формулу, правило. Логика, структура, причинно-следственные связи. Цифры.       А он — бесконечность. Самое непостижимое из всего, что когда-либо изучала математика. Без начала, без конца, с нечёткой границей, за которую невозможно зацепиться разумом — только ощущением.       Папа облегчённо выдохнул.       — Хорошо, что ты это видишь, — тихо сказал он, внимательно вглядываясь в спидометр. — Потому что если бы ты совсем потеряла голову, я бы волновался в два раза сильнее.       Я слабо поджала губы: улыбка ещё только зарождалась внутри, не дожив до лица.       — А так — волнуешься в полтора? — спросила насмешливо, скосив глаза в его сторону.       — Примерно, — коротко кивнул папа, и в уголке его рта тоже что-то дрогнуло.       В конце концов мы оба неловко рассмеялись.       — Спасибо, пап, — я развернулась к нему сильнее и положила ладонь на плечо, — но ты зря переживаешь. И потом... Я же тоже не подарок.       — Это точно, — бросил он невозмутимо, надув щёки в притворном страдании.       — Пап! — я фыркнула и ткнула его в плечо кулаком.       Смех вновь раскатился по салону, тёплый, как старая настольная лампа, под которой он в детстве читал мне сказки.       — Судя по тому, что я увидел в прошлый раз, — папа снова немного посерьёзнел, глядя вперёд, — Юнги любит тебя. Очень, это видно, но... Всё равно, дорогая, будь осторожна. Иногда, чем больше любовь — тем больше проблем. Особенно — если это любовь выдающегося человека.       Я нахмурилась и хотела возразить, но не стала, потому что он сказал это без укора — спокойно, буднично, как человек, который знает не понаслышке. Который сам через это прошёл и до сих пор несёт внутри себя тень — лёгкую, но постоянную, как шрам, который не болит, но даёт о себе знать в плохую погоду.       И всё же, кивок, которым я поставила точку в этом странном разговоре, был скорее не в знак согласия, а в знак понимания.       Папе ведь и правда не о чем тревожиться. Мы с Юнги разговариваем друг с другом. Не всегда легко, не всегда сразу, но — неизменно честно: без недомолвок, без той тишины, в которой прорастают сомнения.       Я ведь спрашивала его, прямо, в лоб — как умею. Он посмотрел на меня тогда, чуть дольше обычного, с той своей тихой, невесомой серьёзностью — и уверенно сказал, что всё хорошо.       А Юнги не стал бы врать. Не мне. И если бы что-то было не так... Он бы сказал.       Обязательно бы сказал.       ***       Я проснулась медленно, без будильника, без звонков, без повода спешить. Комната была наполнена мягким утренним светом, который просачивался сквозь тонкие шторы, бросая бледные отсветы на покрывало. Потянулась, зевнула, неохотно нащупала телефон под подушкой и разблокировала.       10:52.       На экране — уведомления: сообщения от коллег, друзей, куча поздравлений, какие-то рабочие чаты, которые я решила пока что проигнорировать. Затем я привычно открыла Instagram и пролистала видео-ряд.       Юнги на сцене, Юнги с микрофоном, Юнги в архивном видео какого-то из выпусков Run BTS. Монохром, цвет, фотографии. Его взгляд, его руки.       Юнги. Юнги. Юнги.       Я рассмеялась, поджав ноги к груди — ну хоть где-то я его сегодня вижу. Хотя бы так, через экран, через лайки от чужих людей, которые не знают, как он выглядит, когда не наведён объектив камеры.       Я заблокировала телефон и уронила его на подушку.       Интересно, что Юнги приготовил для меня в этом году? У него всегда была особая манера поздравлять — не прямо, а как-то исподтишка, в момент, когда не ждёшь. То песня, записанная ночью, то старая, потрёпанная книга, в которую он вложил листок с запиской. А один раз — Юнги просто сел напротив, взял гитару и начал играть мелодию, которую сочинил специально для меня и про меня. Помню, тогда я так и опустилась напротив, не дыша, чтобы следить за тем, как его пальцы скользят по струнам — и, кажется, в тот день я влюбилась в него заново.       Материальное в день рождения он обычно не дарил, а покупал просто так, раньше или позже, или вообще без повода. А в дни рождения... Юнги всегда вытворял что-то такое.       Что же будет в этот раз? Что он успел придумать на фоне всей этой службы?              Я сбросила одеяло и свесила ноги с кровати, холодный пол щекотал ступни. Не успела я надеть пушистые тапочки — как в лицо ткнулся влажный, тёплый нос.       — Бим, — выдохнула я, опускаясь на корточки. Он ласково заскулил, поднял морду и вильнул хвостом. — Ты даже на пенсии всегда первый, кто меня поздравляет.       Я провела ладонью по его лохматой шее, Бим в ответ завозился и облокотился на меня всем своим старческим весом. Бедолага, уже даже не может сам прыгнуть на кровать и спит почти весь день, но всё равно утром — рядом, на втором этаже, в моей комнате.       Я села на край кровати, опёрлась локтями на колени и посмотрела вперёд — в окно, где в просвете между домами блестело весеннее апрельское небо.       Мне тридцать. Вот чёрт...       Пока я доедала незамысловатый завтрак, стрелки часов уже подползли к полудню. Я делала вид, что не слежу за временем, что просто ем булочку, просто пью кофе, просто листаю телефон, но внутри всё звенело, как натянутая до предела струна.       Полдень по центральному европейскому времени — именно в это время Юнги должны выдать телефон.       Я пыталась сохранять лицо хотя бы перед самой собой, но каждая нервная клетка уже смирилась, что ждёт именно этого момента — одной строчки и любимого голоса.       Боже, как же я скучала. Скучала так, будто мне отрезали часть жизни — и я ходила вокруг с этой пустотой внутри, стараясь не показывать, как сильно болит.       Я скучала по его резким вздохам, по сухому смешку, по его «хэй», которое всегда звучало по-особенному. По приоткрытому рту, когда он смотрел на что-то, или как он иногда с шипением втягивал воздух перед тем, как произнести слово.       Я скучала до физической боли, до дрожи в пальцах, скучала по голосу, который я, кажется, слышала тысячи раз, и всё равно — каждый раз он звучал для меня, как удар током: прямо под кожу, прямо в сердце.       Оставалась минута.       Тридцать секунд.       Я с трудом сглотнула и снова откусила булочку, стараясь не зацикливаться на том, как бешено стучит сердце.       Вот сейчас. Уже сейчас.       Прошла минута.       Другая.       Пять.       Десять.       Тишина.       Телефон лежал на столе, словно издевался: ни вибрации, ни звука, ни строчки. Мир притих, воздух сгустился, как перед бурей. Я даже не заметила, как опустела кофейная чашка.       Что происходит? Почему он не написал? Забыл, или ему не разрешили? Или что-то случилось? Разумеется, я не хотела думать о плохом, но мысли сами рвались на поверхность — острые, злые, цепляющиеся.       Он же точно знал. Он всегда помнил.       И вдруг — щелчок замка. Скрип двери. Я вздрогнула.       На пороге появился папа, скрытый почти с головой за огромным букетом — оттуда торчало что-то синее и лохматое, как будто только с клумбы. Он шагнул внутрь, радостно улыбаясь:       — Привет, дочь. С днём рождения!       Ответная улыбка расплылась по моему лицу помимо воли, вопреки терзавшим голову тревогам. Цветы и правда были красивые: живые, пахнущие чем-то медовым и свежим, с крупными лилиями и пышными пионами — всё, как я люблю.       Я спряталась лицом в букет, чтобы чуть дольше не поднимать глаз и не смотреть на экран телефона, потому что он всё ещё был чёрным. Мёртвым.       — Спасибо, пап, — выдохнула я с искренней благодарностью. — Очень красиво.       Пока мы наливали чай и раскладывали по тарелкам новую порцию булочек, стрелки успели переползти далеко за полдень.       Прошёл час, а от Юнги всё ещё было ни слова.       Я убеждала себя, что это нормально: что он может быть занят, что выдали телефон не сразу или почему-то не выдали вообще. Что связь плохая, в конце концов.       Но всё равно — каждые несколько минут я то и дело бросала взгляд на стол, где лежал мой Samsung. Я то и дело хватала его, чтобы проверить, не пропустила ли я уведомление — а потом открывала мессенджер, обновляла и огорчалась снова.       Так было, когда приехал брат — мы обнялись в коридоре, а я одним глазом уже искала, не загорелся ли экран.       Так было, когда прилетела Алиса — её чемодан ещё ехал по ленте, а я машинально в тысячный раз нажала на кнопку разблокировки.       Так было и вечером, когда мы все вместе сели за стол. На нём стоял торт, свечи трепетали от воздуха, кто-то хлопнул в ладоши, пошёл тост. Смех, песни, фотографии.       Я пыталась не придавать этому значения. Не позволять этому портить день, но внутри всё ныло — глухо, настойчиво.       Я не хотела признаться даже себе, как сильно меня это задело.       Я ведь всегда была... свободной. Самостоятельной.       И всё же — как вышло настолько дерьмово, что теперь, если Юнги не написал, всё остальное вдруг тускнело и теряло всякий смысл? Когда это произошло? В какой момент я начала бояться его тишины сильнее, чем собственного одиночества?       Почему он не пишет? Почему?       С этой мыслью начался мой день, и ею же — медленно, тяжело — он закончился.       На следующий день — тишина.       И на следующий.       И так — до конца недели.       Каждое утро я просыпалась раньше будильника, уже с протянутой рукой, уже нащупывая телефон на прикроватной тумбочке, и каждый раз сердце вздрагивало в надежде — вдруг.       Дни шли медленно, как через вязкую воду. Я всё делала — говорила, смеялась, гуляла, отвозила Алису в центр на папиной машине, покупала продукты, встречалась со старыми знакомыми. Но всё это — как будто не со мной.       К пятнице я уже плохо спала и ела через силу. Меня шатало то в сторону тревоги, то в сторону злости. Я написывала тревожные сообщения Намджуну, пытаясь держаться в рамках приличий и утешая себя тем, что в агентство не поступало новостей ни о каких происшествиях.       Я злилась, что скучаю.       Злилась, что зависима.       Злилась, что даже спустя пять дней — всё ещё проверяла телефон каждые двадцать минут, как сумасшедшая. Злилась, что хотелось сорваться с места и рвануть в Сеул — выяснять, что случилось.       А потом пришла суббота, и он позвонил. Экран загорелся знакомым именем — и у меня буквально перехватило дыхание от облегчения.       Юнги.       Блять. Наконец-то.       Я вскочила так резко, что едва не опрокинула чашку, вырвала телефон со стола, влетела в коридор и, перепрыгивая через две ступеньки, взметнулась по лестнице в свою комнату, лихорадочно захлопнув дверь.       — Что случилось?! — нервно выпалила я вместо приветствия, голос дрожал.       На том конце — долгая, невыносимая пауза, а потом — хриплый голос, ленивый, чуть ироничный:       — Всё в порядке, не волнуйся. Извини, чагия, так вышло. В качестве наказания телефоны выдали только сейчас.       Я не сразу поняла.       — Наказания? Какого? Ты в порядке?.. Юнги, ты в порядке?       — Да, я же сказал — всё нормально, — в голосе прозвучало непонятное раздражение, как будто я переспрашивала что-то глупое. — Немного повздорили с сослуживцем, и телефоны забрали вплоть до сегодняшнего дня. С днём рождения, кстати.       Кстати.              У меня внутри что-то дёрнулось. Нет, не дёрнулось — сорвалось и рухнуло вниз.       Пять дней. Пять, мать его, суток я ходила по стенке: пила кофе, не чувствуя вкуса, пыталась заснуть, но проваливалась в тревожную, рваную дремоту...       — Я тут чуть от беспокойства не сдохла, а ты мне со своим «кстати»?! Юнги, ты в своём уме?! Что там был за конфликт? Никто не пострадал? Почему даже не дал мне знать?       Он снова коротко хмыкнул.       — Пострадал, но не я. Я же сказал, что не мог выйти на связь.       Да чтоб тебя. Что это вообще было? Кто пострадал? Почему он говорит это так, будто у меня нет никаких причин переживать?       — Ты мог бы передать обычное письмо через ребят или через господина Ли, да кого угодно, у кого есть мой номер, чтобы сообщить! Такие письма доходят за сутки! Хоть бы дал понять, что всё в норме!       И снова пауза — густая, давящая.       — Я не подумал об этом, — сказал он наконец.       А внутри у меня всё сжалось. Я ведь знала, насколько он умеет думать — комбинировать, просчитывать, находить выход из любых тупиков... Если хочет. Но, видимо, сейчас не захотел, или, что ещё паршивее — просто не посчитал нужным.       Я выдохнула, с усилием проглатывая отвратительное ощущение, будто меня взяли и вычеркнули.       — Ладно, — я провела ладонью по лицу, успокаиваясь. — Неважно. Как ты?       — Нормально. Меня теперь держат на подготовке с основной группой. Сказали, что я смущаю остальных своим слишком здоровым видом, — Юнги фыркнул. Я тоже автоматически усмехнулась — больше из вежливости, чем от реального облегчения.       — Это вообще законно?       — Да чёрт его знает, — отмахнулся он.       И снова — неуютная тишина, такая, что напряжение ощущалось даже через телефон. Я уже растерянно набрала в грудь воздуха, чтобы что-то сказать — хоть что-то, чтобы вытащить из Юнги немного участия — но он опередил:       — Слушай, Эва, я не могу долго разговаривать. Телефон дали всего на десять минут, я ещё Намджуну должен написать, так что...       В этот момент моё терпение окончательно испарилось. Я мигом вспыхнула и молча нажала «отбой», даже не дав Юнги завершить предложение.       Потому что всё внутри замерло. Потому что вместо облегчения — только хуже. Потому что я ждала, так ждала. Уже бы и чёрт с ним, с днём рождения, просто услышать бы от него хоть что-то нежное и вразумительное...       Но я абсолютно неожиданно получила стену и тошнотворное ощущение ненужности. Я сползла на пол прямо у кровати, уронила голову на колени и сжалась так плотно, как могла. Телефон задрожал в руке.       Ладно. Ладно. Спокойно.       Наверное, всё можно объяснить. Есть же логичное объяснение, правда? Всегда должно быть. Он же не чудовище, это же... Мой Юнги. Просто он по-своему справляется с трудностями, замыкается, уходит в себя, поэтому и грубит. Может, он там бесится на всех подряд, может, ему так проще скучать.       А может он просто сегодня устал.       Я прижала пальцы к глазам, усилием воли прогоняя раздражение.              Всё это — просто расстояние, время и разлука. Мы оба скучаем, и всё. Я вернусь в Сеул, снова окажусь рядом, увижу его лицо и услышу голос не через динамик, а живьём. Тогда я скажу всё, что хотелось, и Юнги всё объяснит и извинится, как всегда.       И всё наладится. Обязательно.       ***       Я прилетела накануне. За оставшиеся дни мы так толком и не поговорили по-настоящему. Созванивались, конечно, каждый раз, как у Юнги появлялся шанс, по пять минут, по семь — но в основном просто молчали. Он говорил «всё нормально» — и этого вроде бы должно было хватать, но... Не хватало.       Я пыталась не давить и не скатываться в упрёки, другими словами, старалась беречь силы — и свои, и его, но сердце всё равно сжималось каждый раз, когда разговор обрывался, едва начавшись.       А теперь... Я снова ждала.       Уже целый час я сидела за столом, бездумно листая что-то в интернете, и вдруг — долгожданный щелчок замка. Писк панели у двери.       Приехал. Дыхание мгновенно сбилось, сердце гулко ударилось в груди.       Чёрт. Хотела же сдержаться, хотела выйти в коридор спокойно — сдержанной, уверенной, целостной, но... Какая же я безвольная тряпка, когда дело касается Мин Юнги. Стоило мозгу лишь осознать, что Юнги переступил порог, как меня буквально сорвало с места — и я летела по коридору, сшибая плечом косяки, будто от скорости зависело всё.       И вот — он: уставший, в чёрной куртке, тёмные волосы чуть растрёпаны.       Юнги ещё даже не успел толком закрыть за собой дверь, как я уже врезалась, влетела него всем телом. Обняла, прижалась, вцепилась — так, как будто могла пронзить своей нежностью сквозь кожу, словно только одним этим объятием я могла всё в одночасье исправить.       — Хэй, — выдохнул он с тихим смешком, сумка с глухим стуком упала на пол. Он приподнял меня выше, сжал крепче. — Ты что, соскучилась?       Соскучилась... Это было явно не то слово. Чёртова бездна — вот, что творилось у меня под сердцем бесконечные три недели.       Я уткнулась носом в любимую шею, в этот запах, в котором хотелось раствориться — родной и выстраданный. Кожа под моими ладонями была тёплой и родной, но я сглотнула, собираясь с мыслями вопреки всему.       — Юнги, — прошептала я, — давай поговорим. Я правда... Мне нужно...       — Потом, — перебил он, но не отстранился, а наоборот, вжался всем корпусом, с жадностью терзая мою шею прямо на пороге. — Сначала главное.       Мысль — «с каких пор это главное?» — всплыла и тут же исчезла. Может, и правда... Может, нам нужно просто сбросить это напряжение через тело, через прикосновения.       Юнги решительно стянул с себя куртку и бросил на пол, затем потянул за ворот футболки — движение отточенное, нетерпеливое. Я наблюдала, как обнажается смугловатая кожа, как перекатываются мышцы на плечах. А потом Юнги шагнул ближе и придавил меня к стене — своим весом, руками, бедром. Его губы накрыли мои, быстро и настойчиво.       Всё тело тянулось к Юнги, а душа будто стояла в углу, обняв себя за плечи и наблюдая за происходящим со стороны. Остановить или сдаться? Закричать или раствориться?       Он целовал мою шею привычно и уверенно, сильные руки были там, где знали, что делают мне хорошо, и я, проглотив свою обиду, подчинилась. Сознание буквально вопило и выло о том, что сейчас происходит что-то неправильное, но я ничего не могла с собой поделать: с каждой секундой я всё больше слабела и растекалась под гнётом стальных пальцев, под этими прикосновениями и от осознания того, что Юнги наконец-то вернулся.       Плевать на то, что слов не было. Плевать, что он так ничего и не объяснил, не извинился и не разложил всё по полочкам, как мы это всегда делали.       Сейчас — он просто был. Его тело было тёплым, его запах — знакомым до одури, а голос — низким и урчащим, поэтому я окончательно сдалась и набросилась в ответ. Рука скользнула к молнии домашних шорт — решительно, словно перед этим сомневалась, но теперь уже не могла отступить.       Юнги провёл ладонями по моим бёдрам, помогая ткани соскользнуть вниз, а потом, едва дыша от возбуждения, сам опустился на колени. Горячие ладони обхватили бёдра и настойчиво развели их в стороны, а пальцы вцепились в кожу, удерживая меня на месте, так что мне оставалось лишь опереться спиной о стену, чтобы не потерять равновесие.       Потом, не теряя времени, Юнги наклонился и поцеловал внутреннюю сторону бедра — быстро, нетерпеливо, прихватывая чувствительную кожу зубами почти болезненно и настолько жадно, как будто время ускользало, а он боялся не успеть.       И вдруг Юнги замер: увидел или почувствовал.       Кровь.       Я тоже застыла, тяжело сглотнув — чёрт, хотела же сказать, но просто не успела, — и виновато поморщилась, ожидая, что Юнги отпрянет, но... Реакция последовала ровно противоположная: он наоборот вдохнул глубже, как если бы этот металлический запах лишь подлил масла в огонь, а затем — медленно поднял взгляд.       — У меня менструация, — всё же запоздало сообщила я, просто чтобы не оставлять это без упоминания.       В ответ — усмешка уголком губ и низкое, хриплое:       — Плевать.       В следующую секунду Юнги поднялся с колен, а ещё через мгновение — уже отодвигал в сторону моё бельё, отстраняя всё лишнее, чтобы снова оказаться там, куда его тянуло. Он двигался будто бы сам себе назло — не заботливо, не нежно, а стремительно и резко. Когда подушечки пальцев безошибочно нащупали мою слабую точку, я вскрикнула: пальцы ласкали слишком крепко и уверенно, потому что у Юнги не было ни малейшего сомнения в том, чего я хочу. Чего мы оба хотим.       — Шире, — выдохнул он прямо в губы и тут же сам развёл мои ноги коленом. Его движения стали ещё быстрее, ещё глубже — так, что мир вокруг просто исчез. Осталось только тело, только мы. Только глухие, рваные выдохи и влажные звуки касания.       Он довёл меня до предела до обидного быстро. Я кончила ярко, мокро, резко — прижав Юнги к себе и царапая, как будто тело не могло иначе справиться с этим напряжением, вцепившись в его плечи, пока мышцы судорожно сокращались. Ноги онемели, но Юнги не дал времени прийти в себя — он мгновенно развернул меня лицом вниз и поставил на колени, одной рукой крепко удерживая за талию.       Когда Юнги вошёл, в комнате повис тяжёлый, глухой стон, словно вся его боль вырвалась наружу вместе с этим звуком. От первого же резкого толчка я застонала и подалась вперёд, едва не упав, но он удержал, обхватил за бёдра и вжал обратно.       Мы больше не разговаривали — был только этот момент, жёсткий ритм и рваные выдохи, которые срывались у меня каждый раз, когда вторжение было слишком сильным. Это было грубо, жадно, как будто вместо языка у нас теперь было только тело, и каждое движение — как крик, как упрёк, как попытка стереть всё, что случилось между нами.       Толчки были резкими, глубокими, он дотягивался до самого дна — и в моём теле, и в себе. Пальцы вцепились в мою талию с такой силой, что я готова была поставить на что угодно: останутся синяки.       Я закрыла глаза, стиснула зубы и почти зарычала — от смеси эмоциональной боли, невероятного удовольствия и бессилия. Всё слилось в один странный вихрь: его кожа, мои дрожащие колени на полу, наше дыхание, запах пота и крови. И непонятно откуда возникшее чувство — будто Юнги таким образом теряется во мне. Растворяется.       А я?       Я просто держалась. Не знаю за что — за момент, за него, за то, что ещё осталось.       Юнги кончил в меня с глухим, вырвавшимся из глубины груди звуком, а потом рухнул прямо мне на спину, всем телом, уткнув голову в изгиб между шеей и плечом. А я так и осталась стоять на четвереньках, с его тяжестью на себе, с собственным пульсом в горле, с горячей спермой внутри и с трясущимися от усталости руками.       Его грудь судорожно вздымалась, дыхание горячо обжигало шею. Кожа к коже, сбитые ритмы сердец, влажные от пота и крови ладони. В мыслях — пусто, осталась только дрожь в ногах, ломота в спине и странное, тупое эхо того, что между нами произошло.       Тишина была пугающей. Юнги молчал. Я молчала. Мы оба тяжело дышали, как бойцы после драки. Но драка была не снаружи, она происходила где-то глубоко внутри.       Вдруг:       — Прости.       Едва слышно, не то в воздух, не то в мою кожу. Как выдох, который вырывается сам, потому что держать его больше нет сил.       Я застыла.       Прости?       За что?       За то, как вёл себя всё это время? За боль? За то, что молчал? Или за что-то, чего я ещё не знаю?       Я так и не набралась смелости уточнить — просто лежала под ним, сжимая кулаки в паркет, потому что внутри — всё разъезжалось, и не было сил это собрать.              Это было не примирение — это было бегство. Его — в моё тело. Моё — в молчаливое согласие. Но всё же...       Я позволила себе закрыть глаза на всё, что меня тревожило. Позволила себе поверить: мы снова вместе. Всё ещё вместе.       И, может быть...       Завтра мы наконец-то поговорим.       Май 2024       ***       Юнги, как обычно после работы, засел в студии. Мне всегда нравилось наблюдать за ним в такие моменты — собранный, в очках, с тенью между бровей и с пальцами, порхающими по клавишам, по струнам или по тачпаду. Всё это было похоже на танец — его личный, сосредоточенный и недосягаемый.       Я тихо приоткрыла дверь и скользнула внутрь, стараясь не нарушать ритм. Потом на цыпочках прошла к дивану и привычно свернулась клубком под пледом — тем самым, который он держал здесь специально для меня.       Пахло энергетиком, проводами, чем-то металлическим и тёплым. Я открыла ноутбук, поджала ноги, устраиваясь максимально уютно и почти урча — как всегда. Это был наш маленький ритуал: Юнги творит, а я просто рядом.       Но на этот раз что-то пошло иначе.       Практически сразу я почувствовала, что атмосфера в студии резко поменялась. И действительно — Юнги развернулся и теперь смотрел прямо на меня нечитаемым, отстранённым взглядом. Слишком внимательно. Слишком долго.       — Что ты делаешь? — спросил он, наклонив голову.       — Эм... Работаю, — я пожала плечами и улыбнулась.       — Я... тоже работаю, — произнёс он вроде бы и не грубо, но как-то жёстче, чем обычно. С нажимом.       Я подняла брови, не сразу поняв, к чему ведёт этот разговор, и снова опустила взгляд в экран, чтобы набрать пару строк кода, и… Спустя несколько секунд почувствовать, что Юнги до сих пор наблюдает.       — Что такое, чагия? — спросила я осторожно, недоумевая.       Он закусил губу, а потом выдохнул:       — Я не могу сосредоточиться, когда кто-то сидит за спиной и щёлкает клавиатурой. Прости.       Глаза растерянно моргнули. Щёлкает клавиатурой?.. Это же всегда было нормально. Я всегда была здесь. Это было наше место, наш ритуал. Фактически первое право, которое дал мне Юнги — это право быть в его студии.       — Я буду тихо, совсем. Обещаю, — я поджала губы, пытаясь обратить инцидент в шутку и одновременно не веря, что этот просящий тон — мой.       Но Юнги продолжал молчать. Он мучительно колебался, не смотрел в глаза — и мне всё стало ясно.       Я аккуратно закрыла ноутбук, откинула плед, который ещё хранил тепло и поднялась.       — Ладно, вернусь в кабинет, — я произнесла это спокойно, стараясь не сорваться, но голос всё равно прозвучал тише, чем хотелось бы, и, какой позор, — умоляюще, как будто я всё ещё надеялась, что он остановит меня.       — Да. Спасибо, — отрезал Юнги и тут же отвернулся к монитору.       Я постояла пару секунд на пороге, а потом вышла и закрыла за собой дверь. Тупое недоумение стучало в висках. Я шла по коридору, будто во сне. Села за стол, сделала глоток холодного кофе и даже не почувствовав вкуса. Пальцы задрожали.       Он что, только что... выгнал меня из своей студии?       ***       Я окунула палец в хумус и поднесла к губам Юнги.       — Вкусно, — он мягко кивнул и ухмыльнулся.       В ответ я засмеялась. Вот оно — спокойное утро, наконец-то.       Юнги проснулся в хорошем настроении: мы никуда не спешили, долго валялись в кровати с привычными «вытекающими» и ленивым душем после, в котором больше ласкались, чем мылись. А теперь — кухня, чайник шипит свою утреннюю песню, из окна льётся мягкий свет, один наушник у меня, другой у Юнги: его — правый, мой — левый. Всё, как всегда.       В ушах заиграл Bewhy* — тот самый момент после первого припева, который всегда заставлял меня подмахивать рукой в воздухе. Радуясь солнечному дню, я крутилась, порхала между плитой и столом и самозабвенно отбивала бит пальцами по столешнице, когда за спиной раздалось:       — Что ты делаешь?       Я обернулась.       — Танцую, не видно, что ли? — и усмехнулась, сдвинув наушник, ещё не осознав, что мирный настрой Юнги вновь улетучился куда-то в пучину темноты. Он уже был не со мной, не здесь, не в этом утре.       Мой любимый мужчина стоял, скрестив руки на груди, а взгляд стал какой-то отстранённый и задумчивый.       — Тебе нравится? — голос вроде бы ровный, но в нём было что-то тонкое, натянутое. Почти обидчивое.       — Ну, да. Очевидно нравится, раз слушаю, — я дёрнула плечом и снова отвернулась к плите. — Передашь соль?       Но Юнги даже не шелохнулся, просто смотрел, и лишь спустя пару секунд он настороженно уточнил:       — Больше, чем моё?       Я вздохнула, стараясь не закатить глаза, и, собрав в кулак всю свою выдержку, медленно повернулась.       — Нет, а что? — спросила мягко, но внутри уже закололо — не теми иголками, что ранят, а теми, что только начинают просачиваться под кожу накопившимся раздражением.       Юнги, как и всегда в последнее время, ответил не сразу, только сжал губы, как будто сдерживал что-то — то ли обиду, то ли... себя.       — Забей, — пробормотал он наконец. — Я не голоден.       — Юнги, — я сделала шаг, заглянула ему в лицо, ласково провела ладонью по щеке и с терпением, которого у меня никогда раньше не было, произнесла: — Это же просто трек, просто настроение. Ты же знаешь, что я люблю твою музыку, но могу слушать и что-то другое. Это вообще не связано.       Но Юнги уже не слышал или не хотел слышать: он вынул свой наушник и аккуратно положил на подоконник.       — Мне надо в студию, — пауза. — Спасибо за завтрак.       И вышел — почти бесшумно, даже дверь не скрипнула, — а я осталась на кухне одна, с кипящим чайником, недожаренным омлетом и щемящей, почти абсурдной мыслью:       Серьёзно?.. Он приревновал меня к чужой песне?       ***       — Юнги, закажешь доставку, пожалуйста? — прокричала я из кухни, уставившись в пустой шкаф. Пара пачек лапши, банка оливок и полбутылки соевого соуса — потрясающе.       — У нас вся еда закончилась! — повторила я чуть громче.       Молчание. Конечно, снова молчит.       Я вытерла руки о полотенце, раздражённо скрутила его и пошла в гостиную.              Юнги расположился на диване, растянувшись животом вниз, щекой в подушку, перед ним — открытая на середине книга. Я привычно навалилась сверху, уперев подбородок ему в плечо.       — Что читаешь? — глаза скользнули по корешку. «Фрейд. Я и Оно». Я невольно фыркнула. — Сомнительная работа... Скорее философия, чем психология.       Но Юнги всё равно не ответил. Медленно, осторожно, словно ступая по минному полю, я снова подала голос:       — Ты со мной не разговариваешь, что ли?       Юнги не шелохнулся, только выдавил, не глядя на меня, и почему-то на английском:       — Разговариваю.       Я подняла бровь.       — Тогда почему не отвечаешь? — прошептала я, просовывая ладони под его грудь и крепко обнимая. Пальцы нашли знакомое тепло, родную линию живота. Я уткнулась носом Юнги в шею и вдохнула. Его запах. Дом. Я.       — Пожалуйста, говори по-английски, — раздалось вдруг откуда-то снизу.       Я на секунду даже подумала, что слышалась.       — Чего?       — Я что, заикаюсь? Прошу тебя, не говори на моём языке — повторил он спокойно и холодно.       — Почему? — я хрипло усмехнулась, не понимая, откуда вдруг весь этот абсурд. А Юнги повернулся на бок, вытащил из-под себя книгу, и выдал:       — Просто... Ты фальшивишь. Мне физически больно слышать эти звуки.       Сначала внутри что-то лопнуло от недоумения, потом — разверзлось от обиды.       — Ты издеваешься? — голос сорвался.       Я выдернула книгу из его рук и села.       — Ты, блять, серьёзно сейчас?       Но Юнги даже не посмотрел на меня: он упрямо поджал губы, прикрыл глаза и вернулся в прежнее положение, так, словно ничего особенного и не сказал. Как будто я для него и правда просто шум в комнате.       — Юнги, — я заговорила медленно, по слогам, стараясь сохранить остатки самообладания. — Мне неприятно слышать такое. Да, у меня акцент, и он вряд ли исчезнет в ближайшие пару лет, но если я перестану практиковаться, он останется навсегда.       Раньше Юнги гордился тем, сколько языков я знаю, даже шутил и выпендривался перед Намджуном, что теперь у него есть личный переводчик.       А сейчас... Он не ответил. Блять. Он снова молчал.       Просто лежал.       И молчал.       Я вскочила, пронзённая внезапной догадкой.       — Ты, блять, серьёзно? Теперь ты просто не будешь отвечать, если я говорю на ТВОЁМ языке?!       Я уже не выдержала. Громкость, гнев, отчаяние — всё вырвалось наружу, а он даже бровью не повёл.       Знал же, как довести меня до белого каления. Нужно просто молчать.       — Окей! Отлично! Откатываемся назад! — я бросила, стиснув зубы.       Сердце стучало в висках. Мне хотелось выдрать из рук Юнги эту чёртову книгу и со всей силы швырнуть её в стену, но я просто вышла, и лишь на кухне, застыв в проходе, я безуспешно попыталась отдышаться. Всё гудело, мой мир пошатнулся.       Я взяла стакан, дрожащими пальцами налила воды и выпила залпом. Руки не слушались.       Что с ним?       Что происходит?       И тут... мысль. Я не хотела её, не звала, но она пришла сама. «Так делал Мик». Это же он вечно вот так хладнокровно выбивал меня из равновесия.       «Но Юнги бы так не сделал».       А потом... Я так и застыла на месте, пронзённая внезапным осознанием.       Он уже так делал.       Пытаясь хоть немного успокоиться и прийти в сознание, я обняла себя руками. Подбородок задрожал от едва сдерживаемой обиды.       А потом, спустя пару минут, раздались шаги — тихие, мягкие. Я не сразу поняла, что Юнги зашёл. Он остановился у порога, опершись плечом о косяк, и было слышно, как он шумно выдохнул, собираясь с мыслями. Я подняла глаза.       Он выглядел так, будто ему плевать, и в то же время — будто он смертельно устал.       — Прости, — тихо произнёс он. — Я, наверное, не хотел тебя обидеть.       Моё сердце дёрнулось в слепой надежде: вот оно, сейчас он мне всё объяснит. Скажет, что просто сорвался, что день был тяжёлый, что он не так выразился. Что любит.       Но Юнги продолжил:       — Просто... Я больше не могу делать вид, что всё нормально. Это не из-за тебя. Это... я. Мне многое стало невыносимо. Шумы. Слова. Люди. Даже... голос. Иногда.       Он опустил взгляд.       — Это... не к тебе. Просто я не выдерживаю.       Я застыла в ожидании, потому что всё еще надеялась услышать что-то вроде «но я всё равно хочу, чтобы ты была рядом». Или хотя бы «мне плохо, помоги».       Но вместо этого — тишина, как будто он уже всё сказал.       — То есть, — я нервно сглотнула, — ты хочешь, чтобы я была рядом? Или не хочешь?       Юнги поднял глаза, и снова — этот пустой, мертвенно спокойный взгляд.       — Я уже и сам не знаю, чего хочу.       И тут мне стало очень холодно, как если бы между нами открылась дверь прямиком в зиму. Я медленно кивнула, не доверяя своему голосу.       — Ладно, — прошептала я наконец. — Тогда... Я, наверное, сама схожу за продуктами. Не переживай, я донесу. А ты... Отдохни.       Юнги снова, опять, чёрт возьми, не ответил, только чуть склонил голову в безмолвном согласии. Я прошла мимо него, почти не дыша, и — впервые за долгое время — не дотронулась. Не обняла, не задержалась в проёме, как обычно. Просто прошла мимо.       И потом, уже в коридоре, до меня окончательно дошло: он не хочет, чтобы я ушла, но он и не хочет, чтобы я осталась.       Хуже уже некуда.       Я вдруг почувствовала, насколько устала.       Устала от себя.       Устала от него.       Устала от этого в судорогах умирающего «мы».       Устала тащить. Искать слова, искать выход, искать тепло.       Помогите. Кто-нибудь. Я так больше не могу, правда.       Кого теперь спасать?       Его — или себя?       Было больно — так больно, что я уже не знала, куда себя деть. В каком углу спрятаться, чтобы просто перестало ныть и колоть, чтобы хоть на минуту отпустило.       Одеваясь, я ходила по квартире, как привидение: слушала звук воды в ванной, его шаги, скрип двери в студию — и не верила, что всё это происходит со мной. С нами. Что я здесь, а он — в десяти метрах, и, несмотря на физическую близость, мы теперь чужие, хотя раньше, ещё совсем недавно — были счастливы.       Я не знала, как выдрать это из себя: всю эту боль, эту вину и липкое ощущение, будто я что-то сделала не так.       Я же старалась.       Говорила. Тянулась. Понимала. Я даже прогибалась — молча, незаметно. Выбирала слова. Терпела.       Но Юнги всё равно отдалялся — день за днём, слово за словом, молчание за молчанием.       Я где-то облажалась? Где-то пропустила момент, когда нужно было уйти? Или когда наоборот нужно было остаться — и кричать, биться и не отпускать?       Как вернуть нас? Или ещё хуже — вернуть себя, потому что я уже не узнавала себя рядом с ним.       Я обратилась в тень, в призрак, в эхо того, кем была. И чем больше я старалась быть мягкой, гибкой, понятной — тем больше исчезала. И главное — я уже откровенно не понимала, зачем.       А Юнги?..       Он просто смотрел мимо, так, как будто меня никогда и не было. Будто я пустое место.       В памяти прокручивалась последняя пара месяцев, снова и снова.       Где мы сломались? На каком слове? На каком взгляде?       Это из-за того, что произошло на Рождество, или после?       Не так обняла? Не так посмотрела?       Я правда старалась, особенно сейчас, так сильно и отчаянно, что даже почти убила свою суть. Может, в этом всё дело?..       Почему, блять, он молчит?       Почему ведёт себя так... паршиво? Так, словно меня не существует?       И тогда мне в голову пришла заключительная мысль. Такая простая. Такая очевидная. Такая страшная, что я подняла голову, расширив глаза от ужаса.       От этой мысли сжалось всё тело, словно ток прошёл по позвоночнику. Словно воздух исчез. Словно меня распяли изнутри — между догадкой и правдой, между верой и реальностью.       Мозг, натренированный анализировать, логически разбирать, искать причины — выдал один-единственный, холодный, как лезвие, вывод.       Наверное… всё дело в том, что Юнги меня больше не любит.       Вот и всё. Очевидно же, потому что... Разве можно так поступать с тем, кого любишь?       Он больше не любит. А я... просто остаюсь.       Со своей необъятной, жертвенной любовью, которую уже некуда приложить. _____________________________       * BewhY (настоящее имя — Ли Бён‑юн, Lee Byung‑yoon) — талантливый южнокорейский рэпер, чья популярность возросла после победы в Show Me the Money 5 (SMTM 5). Он известен своим быстрым флоу, христианскими текстами и творческой независимостью (собственный лейбл Dejavu Group). У Юнги очень редко просачивается профессиональная ревность, но в данном случае это личное: Бён‑юн ровесник и реально хорош, и к тому же в «The Last» есть слова, прямо указывающие на пренебрежительное отношение Юнги к SMTM :       «Show me the money       It's not that I couldn't but I didn't shit» _____________________________              Что ж. Эта часть о том, как психологические проблемы близких могут влиять на неподготовленного человека. Эва ни разу с таким не сталкивалась, и к тому же это наложилось на разлуку и её страх потерять себя в любви.       Согласно DSM-5 (Diagnostic and Statistical Manual of Mental Disorders, 5th edition) — у Юнги тут вторая, углублённая стадия (средняя депрессия). Симптомы: апатия, чувство вины, снижение самооценки, социальная изоляция, нарушение пищевого поведения, периодические мысли о смерти (без плана), агрессия.       Эва тянется к Юнги и находится в ахуе от происходящего (как и я), а Юнги — не в себе. Ведёт себя не так, изолируется и неосознанно (или осознанно) отталкивает. И молчит. Не просит помощи. Поэтому Эва от страха и боли начинает искать причины не в нём, а в себе, чтобы хоть как-то логически объяснить это поведение. И находит.       Надеюсь, вы там ещё живы. Простите, скоро будет лучше, я обещаю. Или хуже... Как посмотреть.       Спасибо, что вы со мной.