Часть 20. Май - Июль 2024. Юнги

      Входная дверь захлопнулась. Сразу после — высокий, короткий писк электронного замка и щелчок, как последняя точка. Эва всё же ушла. В магазин.       А я сидел перед монитором, не в силах ни нажимать на кнопки, ни думать, ни даже просто перевести взгляд с курсора — просто сидел, вцепившись пальцами в край стола, пытаясь собрать себя обратно из рассыпающихся обломков мыслей и воспоминаний.       ...       — Йо, айдол, — крикнул здоровяк из первой группы, лениво перекидывая полотенце через плечо. — Какими судьбами к нам? Ты же на альтернативной, должен бумажки перебирать, а не здесь с нормальными пацанами пыль жрать. Иди себе, изучай историю да сортируй приказы, как положено.       — У тебя забыл спросить, — отозвался я, не поворачивая головы, но уже безошибочно ощущая, как внутри начинает закипать.       Без Эвы, без привычного ритма — всё раздражало. Вопреки моим надеждам, на подготовке стало не лучше, а только хуже, и агрессия, которую я давно научился прятать, сейчас ходила где-то слишком близко к поверхности. Поэтому, когда этот кретин открыл рот, я даже обрадовался — значит, будет повод.       Парень в свою очередь и не думал отставать, а только подошёл ближе, улыбаясь перекосом губ.       — Я тебя даже, наверное, могу понять, — протянул он нахально, почти развязно. — Там, у тебя в архиве, одни прыщавые дохляки, а тут — нормальные мужики, как на подбор. Глаз радуется, да?       Классика. Прозрачный намёк на то, что «все вы там педики».       Кто-то отложил гантель, кто-то перестал говорить. Остальные чувствовали — сейчас что-то будет, но, разумеется, никто не вмешивался. Стадо баранов.       Честно говоря, сейчас мне было плевать, даже если кто-то потом сольёт инцидент в прессу, потому что нужно было хоть как-то выпустить это чёртово чудовище, которое уже выворачивало меня изнутри. Я чуть склонил голову, окинул этого придурка взглядом с головы до ног, словно оценивая, а потом медленно кивнул.       — Радуется, ещё как. Но конкретно твой зад не в моём вкусе, дорогой. Мне будет... тесновато, — а потом подмигнул и улыбнулся своей самой приторной улыбкой. — Так что, извини. Как-нибудь в другой раз, не расстраивайся.       Парень шагнул ближе: плечи расправлены, грудь колесом, в глазах — то ли ярость, то ли азарт, то ли всё вместе, словно он вызывал меня на бой, в котором уже считал себя победителем.       — А ну, повтори, — прошипел он в ответ. — Давай, айдол. Повтори.       Я не стал.       Я сразу ударил.       Просто — с размаху, без предупреждения, кулаком в скулу. Что-то хрустнуло — либо внутри меня, либо у него. Неважно.       Он отшатнулся, споткнулся об скамью, охнул, но удержался на ногах, лицо окрасил бешеный румянец. А я стоял, тяжело дыша от адреналина и ощущая, как по костяшкам начинает разливаться тупая пульсирующая боль.       — С ума сошёл?! — выкрикнул кто-то.       — Господи, Дживон, ты в порядке?! — откуда-то справа.       Но никто опять не вмешался. И правильно — лучше не лезьте.       Этот идиот снова пошёл на меня — резко, яростно, напирая весом и плечом. Мы повалились вместе, с глухим стуком ударившись об пол. Мгновение — и я снова влетаю кулаком в его подбородок. Он вцепляется мне в ворот, колено с хрустом врезается мне в бок. Кто-то наконец хватает нас, пытается растащить...       И вот уже все кричат, матерятся и разжимают наши руки, но я продолжаю — не из-за конфликта, а потому что внутри всё гудит, трещит и рвётся. Я не чувствую боли — только дрожь в груди, жгучую и невыносимую.       — Успокойся, блять! — кто-то толкнул меня в сторону так, что я влетел в шкафчик и скатился на пол, глотая воздух, как рыба на суше.       И всё. Тишина. Немного отдышавшись, я посмотрел на свои руки — кровь. Чужая? Моя? Неважно. Где-то вдалеке орали:       — В медпункт его ведите, быстро!       — А с этим что делать?       — В канцелярию, пусть пишет рапорт! Телефоны до конца недели изъять!       А я… Просто продолжал сидеть: спина к шкафчику, голова опущена.       Всё правильно.       Иначе — никак. Мне надо было выпустить это, хоть как-то, хоть на ком-то. А вышло, как обычно — глупо, громко и бесповоротно.       Сегодня — день рождения Эвы. И я встречаю его с разбитыми костяшками, мокрой от пота спиной и ощущением, будто снова всё проебал.       Я запрокинул голову, стукнувшись затылком о металлическую дверцу, и сомкнул веки.              Она, скорее всего, ещё спит, в Европе — только раннее утро. Наверное, свернулась клубочком под одеялом, как всегда: щека уткнулась в подушку, длинные рыжие волосы растрёпаны.       Может, ей что-то снится.       Может, сегодня она проснётся с лёгкой улыбкой — потому что день рождения, потому что она живёт, потому что она дома.       Как же я хотел быть сейчас рядом. Хотя бы просто... рядом.       Но она — там, а я — здесь, сижу на полу грязного спортзала, с ноющими кистями и пустотой в голове.       С днём рождения, нэ саран.       Ты заслуживаешь куда лучшего, чем тот, кем я стал.       ***       — Прости…       Наверное, она тогда даже не поняла, за что именно я прошу прощения. Да я и сам в тот момент ещё не понял. Осознание пришло только где-то в середине мая, после того, как я натянул Эву уже третий раз за сутки.       Я ломаю не только себя — я ломаю её. И, может, ещё хуже — я её использую. Словно она не человек, не моя любимая, а последняя сигнальная лампочка — последняя розетка, к которой я ещё могу подключиться, чтобы почувствовать хоть что-то.       Секс стал дозой. Как игла, как укол адреналина в сердце — резко, наугад. Я и раньше был зависим от близости с Эвой, только теперь это было не от страсти, не от любви*.       От ужаса.       Когда я в ней — глубоко, жёстко, до дрожи в запястьях — я ощущал, что существую. Не как музыкант, даже не как человек уже — а хотя бы как животное, которое ещё не сдохло.       Я мог схватить её за бедро, развернуть, вжаться в неё так, что она дёрнется, едва не вскрикнет.       Мог прикусить плечо, шею, кожу под ключицей — не потому, что это эротично, а потому, что мне необходимо, чтобы на ней осталось хоть что-то от меня. Хоть синяк, хоть отпечаток.       Я мог зажать ей рот не для того, чтобы она вела себя потише, а чтобы заглушить собственную тишину.       Я мог сделать так, чтобы она шептала моё имя, стонала, дрожала — и всё это не от наслаждения, а от перенапряжения. От бессилия.       Но я видел.       Видел, как она цепляется в простынь не потому, что не может сдержать себя — а потому что захлёбывается. Я наблюдал, как её глаза постепенно гаснут, и остаётся только инстинкт: отвечать тем же, проживать, не распасться.       Я видел, как то, что между нами происходит, становится не близостью, а полем боя. Как каждый её выдох — будто шаг через себя. Как позвоночник выгибается до предела, как пальцы цепляются в мою кожу — не от желания, а чтобы не утонуть.       Видел, как она ломается, но молчит — потому что любит. А я продолжаю — потому что не могу остановиться.       Потому что если остановлюсь — исчезну.       Потому что без неё, без этих касаний, без этой дрожи — я окончательно провалюсь в трещину. В чёрную дыру, где уже нет ни Эвы, ни сцены, ни себя.       Порно — не помогает. Руки — не помогают.       Только она. Только кожа. Только запах. Только её пальцы, её дыхание, её еле слышный всхлип.       Только она.       И Эва, к моему великому изумлению, не сопротивлялась.       Даже если каждый раз я отнимал у неё чуть больше, чем мог потом вернуть. Даже если разрушал её каждым движением.       ***       — Я буду тихо. Совсем. Обещаю.       Её голос был едва слышен, но в этой тишине — оглушал. Будь я в здравом уме, я бы, наверное, заметил, распознал в этих словах то, что читалось между строк.       «Пожалуйста, не вычеркивай меня. Не оставляй. Вернись ко мне, не отворачивайся».       Но я уже не был в здравом уме, по крайней мере, не в том смысле, в каком был прежде.       В какой-то момент агрессия сменилась безразличием. Безразличие — апатией. Я перестал различать цвета, запахи, ритмы. Жил — как будто нажал на кнопку «автопилот». Смотрел на мир через мутное стекло, в которое нельзя постучать с той стороны.       И не дай бог кому-то стать моим зеркалом. Даже ей.       Я не мог, просто не мог позволить ей сидеть в двух метрах от меня и наблюдать, как я часами пялюсь в экран, в стену, в небытие. Как мучаю микшеры, выкручиваю эквалайзеры и гоняю семплы туда-сюда, надеясь, что хоть что-то откликнется.       Как зову вдохновение, будто оно с минуты на минуту должно вернуться... А оно не возвращается.       И я знал: Эве больно. Знал: она ведь и правда не будет мешать. Но я уже и этого не мог выдержать.       Потому что её молчание делало меня ещё более пустым.       ***       Я снова шёл в студию. Кулаки сжимались сами собой настолько сильно, что ногти врезались в ладони.       Блять.       Каждый шаг отдавался стуком в висках. Каждая мысль — как удар о бетон.       Даже те, кого я раньше ни в грош не ставил — могут. Они пишут, создают, выдают хиты.       А я?       Я — нет.       И тогда, в голове будто взорвался чей-то мерзкий голос.       «А как же ты, гений?»       Громогласный, уверенный, «вам меня не достать», «я сам себе продюсер», «все завидуют», «я читаю так, что ты кончишь от моего языка»...       Где ты теперь?       Все мои тексты, все мои провокационные песни — обнулились к чёртовой матери.       Прошлые громкие заявления — о таланте, о гениальности, о том, что мне море по колено — теперь звучали, как пустая и жалкая шутка. Всю эту браваду сейчас можно было смыть одним ливнем — и ничего не останется.       На этом рынке, в этом мире, в этой игре — я больше никто. Сейчас даже самый захудалый битмейкер из самой посредственной группы стоил больше, чем я.       А я — пустышка.       Бесполезный.       Никчёмный.       Конечно, Эва слушает других музыкантов. Конечно, ей нужны новые имена, новые звуки, новые вибрации. Как и всем вокруг.       Мы ушли в армию — и мир не остановился. Про нас забудут, не сегодня — так завтра. А если и не забудут, то мы уже точно не будем прежними.       Но страшнее всего даже не это. Страшнее всего то, что я и сам уже забыл, кто я.       ...       И сейчас, когда я всё же не выдержал и в кривой, скомканной манере выдал Эве малую часть того, что творилось у меня внутри — она, конечно, отшатнулась.       Разумеется. Кто бы не отшатнулся? Потому что то, что я вывалил, — не просьба о помощи и не покаянный монолог. Это была рваная, обожжённая правда, та, от которой хотелось заслониться руками.       Блять. Как же всё дерьмово.       Я уже не знал, как с ней говорить — даже не потому что не хотел, а потому что просто не мог. Или разучился. Или потому, что внутри всё обратилось в пепел, и не осталось ни слов, ни сил, чтобы строить что-то между нами.       Я смотрел на Эву, слушал её голос, видел, как она старается, так чертовски трогательно и до боли упрямо, но чувствовал при этом только одно — вину. Вина пронизывала меня насквозь, как глухая рана, которая, вроде бы и не кровоточит, но болит всё сильнее с каждым днём.       Эва. Моя амигдала. Та часть меня, которая в нормальном теле отвечает за страх, за инстинкт, за выживание.       Раньше я был уверен, что она — моя опора, мой ориентир, мой голос, но теперь она функционировала как внутренний сигнал тревоги, который не выключается. Как датчик дыма, который орёт даже в пустой комнате**.       Я усмехнулся и закрыл глаза, проводя ладонями по лицу и сцепив ладони на затылке.       Теперь, нэ саран, ты чувствуешь за нас двоих.       Ты поднимаешь голову, когда я прячу глаза.       Ты обнимаешь, когда я выхожу из тела.       Ты зовёшь меня по имени, как будто это спасёт. И, наверное, спасло бы — раньше. Но теперь твоя близость не лечит, она — напоминает. Напоминает, каким я был, каким я должен был быть. Каким ты всё ещё меня видишь.       И от этого невыносимо больно, потому что я больше не могу быть этим человеком. Не сейчас. Потому что всё внутри — перегорело, потому что эмоции, которые ты мне предлагаешь — добрые, настоящие, живые — я больше не могу вместить.       Парадокс в том, что именно ты — и есть тот орган, который отвечает за чувствование. Моя эмоциональная система. Моя память на боль. Моя реакция на тепло.       Каждый раз, когда ты смотришь на меня с этой своей тихой, упрямой нежностью, — у меня внутри что-то дёргается. Не как любовь, а как судорога. Как будто сердце пытается вспомнить, как биться, но ритм уже сбился, и каждая твоя ласка — не облегчение, а напоминание о том, что я сломался.       Это несправедливо. Ты — не враг. Ты — лампочка в комнате, где я привык жить в темноте. Ты пытаешься спасти меня.       А я… Я боюсь, что если останусь рядом, то разрушу тебя своим молчанием.       Прости. Не за то, что я стал другим, а за то, что ты всё ещё жива во мне, в то время как я — уже нет.       Я ведь помню, как сильно тебя люблю.       Это чувство, которое когда-то жгло меня изнутри, — оно вплавлено в мои кости, в мою кожу, в самую структуру моего дыхания. Оно до сих пор было во мне так же неизменно, как сердцебиение, как сама способность существовать.       Но сейчас... Я просто больше этого не ощущал: ни тепла, ни дрожи, ни того притяжения, которое раньше сбивало дыхание одним твоим взглядом. Словно связь, некогда прочная, в одночасье оборвалась, и осталась только пустота — холодная, вязкая, расползающаяся всё глубже, будто чёрное масло в трещинах на старом орга́не.              И от этого становилось особенно тоскливо. Потому что любовь никуда не делась — она всё ещё жила во мне, выжженная на уровне инстинкта. А вот чувств — больше не было. Ни одного.              И всё, что мне оставалось — делать вид, что всё в порядке. Не ради обмана, как такового, — а просто потому что я не придумал, как по-другому находиться рядом с тобой, не разрушая всё окончательно.       Июнь 2024       ***       Я пришёл поздно, как обычно. В последние дни я стал ещё больше задерживаться на работе, каждый вечер оставаясь последним — и не потому, что было много дел: просто так было проще и безопаснее. Я уставал настолько, что притуплялось всё: боль, вина, собственное бессилие. А ещё я думал, что, может, если меня не будет дома, Эве станет чуть легче и свободнее без моей тени, без моего молчания, без этих странных полуразговоров и недосказанностей, от которых мы оба уже так сильно устали.       Я стоял у двери, так и не сняв кроссовки, когда услышал её шаги: лёгкие, быстрые. Эва выбежала в коридор — как раньше, когда всё было по‑настоящему хорошо.       — Привет. Как день прошёл?       Я заторможенно моргнул. Словно короткий удар в грудь: её улыбка — настоящая. Ни следа привычной за последнее время настороженности, ни отголоска мрачной оценки во взгляде, когда она ждала, что я сейчас снова нагрублю или уйду в глухую тень. Вместо этого Эва выглядела открытой и радостной.       — Нормально, а... У тебя? — выдавил я.       В последнее время я делал всё возможное, чтобы хотя бы притворяться, — хотя бы играть в жизнь, которой у нас, возможно, больше нет.       Видимо, это хоть немного сработало.       — Тоже ничего, — Эва пожала плечами. — Будешь ужинать? Я заказала еду из твоего любимого ресторана.       Из моего любимого... Чёрт, это почему-то почти тронуло.       — Да, можно, — я кивнул, пытаясь не смотреть слишком пристально, не анализировать, не дышать слишком громко, чтобы не спугнуть этот странный хрупкий мир, в котором она — рядом: добрая, тёплая и спокойная.       Я машинально стянул толстовку, прошёл вглубь квартиры и бросил взгляд на стол: аккуратно разложенные контейнеры, сервировка. Даже салфетки сложены в виде неказистых, но в целом милых цветов.       Чёрт. Как же сильно она старалась. До сих пор старалась, несмотря ни на что.              За что, Эва?       Почему ты ещё здесь?       И сколько это продлится?..       — Спасибо, — произнёс я, опасаясь нарушить тонкий баланс, в котором мы оба сейчас держались.       И тут же сам себе пообещал: сегодня я не испорчу вечер. Не сорвусь. Не уйду в себя. Просто съем ужин. Просто буду здесь. Просто буду её Юнги, хотя бы на час.       Эва суетилась, кружась между раковиной и столом. Лёгкий шаг, короткие домашние шорты, полупрозрачная майка, открывающая плечи, ключицы, тонкий изгиб спины. Я знал это тело до последней линии, до последнего жеста, и всё равно каждый раз реагировал так, будто вижу впервые.       Я так и замер в коридоре, не сразу решаясь двинуться за ней — слишком остро захотелось подойти сзади, обхватить за талию, а другой рукой скользнуть по бедру, потом под бельё и — ни слова, только дыхание, только телесность.       Желание резко ударило в пах, так сильно, что я стиснул зубы.              Я ненавидел это — то, что больше ничего не приходило: никаких слов, никаких жестов нежности. Только тело, только жадные прикосновения. Хотелось подойти и просто взять. Без ласк. Без прелюдий. Но я не сделал ни шага, а только сильнее сжал челюсть, откинул голову на косяк и выдохнул сквозь зубы.       Проклятье. Я сам себя боюсь рядом с ней.       — Ты в последнее время не готовишь, — Эва обернулась, угрожающе прищурилась и ткнула в мою сторону лопаткой, — поэтому я сама замариновала яйца. Но если ты скажешь, что невкусно, или что тебе вдруг разонравилась корейская кухня, — поверь, всё это окажется к чертям в мусорке.       — Понял, — я хмыкнул для вида, стараясь выдать лёгкость, которой не было.       Сегодня Эва явно была в хорошем настроении, и я уловил в этом что-то почти невыносимое. Таких дней в последнее время было мало, но всё же больше, чем в мае. Наверное, потому что я перестал спорить и огрызаться — просто замолчал и окончательно ушёл в себя.       И, возможно, для неё это выглядело как облегчение, как улучшение, может даже — как шаг вперёд.       Мы поужинали, я даже вовремя догадался похвалить еду.       — Очень вкусно, — сказал, и сам удивился, как непринуждённо прозвучали эти слова.       Эва радостно вжала уголки губ, словно поймала редкую победу, и подтянула к себе ноги, обхватив их руками. Локти уткнулись в колени, волосы сползли на лицо — и в этом движении было что-то до невозможности наивное и детское.       После ужина она, качая головой, снова пригрозила: если я и сегодня закроюсь в студии, то все мои пульты полетят в окно. Я сделал вид, что испугался, и даже изобразил улыбку, но внутри по-прежнему было всё равно — просто не было сил спорить. Ладно уж, один вечер я смогу прожить без попытки выдрать из себя хоть какие-то звуки. Пусть будет так.       Мы включили фильм, я даже не воспринял, какой. Что-то философское, с длинными диалогами и медленными планами, явно подобранное так, чтобы мне понравилось. Но я сидел и ловил себя на том, что смыслы ускользают, а слова не держатся в голове. Всё, на чём я мог сосредоточиться — как под майкой Эвы ритмично вздымается грудь, как мягко тянется ткань на изгибах тела, как плечо время от времени прижимается ко мне.       И я боролся с собой все полтора часа. Боролся, чтобы не превратить этот вечер в то, чем он слишком часто в последнее время заканчивался. Тело било тревогу, кровь гудела в висках, каждая клетка требовала её — но мозгом я помнил: так нельзя. Не должно быть только так.       Но в этот раз... Эва начала сама.       В какой-то момент она повернулась и пододвинулась ближе, её бедро коснулось моего, пальцы скользнули по руке — мягко, неуверенно. Я почувствовал её тёплое дыхание на щеке, и на секунду сам забыл, как дышать.       Я бы удивился, если бы хватало эмоций, но в итоге просто хмыкнул. Единственное, на что хватило сознательности — попытаться затормозиться, и снова больше на уровне памяти, чем ощущений. Я знал, как ей нравится: ритм, пауза, то, как я должен среагировать в определённый момент. Не чувствовал — а именно помнил, как выученный наизусть сценарий.       Но даже так я не смог спастись от них: от этих образов, вспышек, которые всё чаще врезались в мозг. Слишком резких, слишком жёстких фантазий, о которых я раньше даже не думал, а теперь они выскакивали и накатывали волной так, что порой я чувствовал — ещё чуть-чуть, и наш секс сорвётся в ту грань, где он окончательно перестанет быть близостью и станет чем-то другим, чем-то тёмным и опасным.       — Эва... Стой, подожди, — хрипло выдохнул я, заставив себя опустить взгляд.       Она сидела между моих ног, колени упирались в пол, тонкие плечи ритмично двигались в такт с головой, а волосы падали на лицо и щекотали кожу на бёдрах. Губы скользили горячо, влажно, и от этих движений внутри меня всё сжималось тугим, болезненным предвкушением.       Эва отвлеклась от своего занятия и вскинула подбородок, продолжая рукой.       — Что такое? Тебе не нравится?       Чёрт. Нравится.       Нравится так сильно, что тело уже не подчинялось: бёдра сами рванулись вперёд, мышцы живота свело от напряжения, а пальцы вцепились в край подлокотника так, что костяшки побелели. Я чувствовал, как горячая влага с её губ оставляет следы на коже, как воздух срывается из груди хрипами, и как всё внутри меня рвётся взять больше: схватить её за волосы, заставить идти ещё быстрее, ещё глубже. Затолкать.       Я почти протянул руку — пальцы сами дёрнулись к её затылку, — и только чудом я удержал себя, до треска сжав обивку.       Эва не дождалась ответа, но моя реакция сказала всё за меня. И, как следствие, сладкая пытка продолжилась.       Вверх — вниз.       Вверх — вниз.       Губами, языком. Ладонью.       Её ритм был мучительно точным. Каждое движение отзывалось во мне глухим ударом, грудь срывалась на тяжёлое дыхание, лоб покрывался потом, и я уже отчётливо ощущал, как напрягаются мышцы бёдер и изнутри поднимается волна, способная смести всё.       Волосы Эвы снова скользнули по коже, губы сжались сильнее, а у меня потемнело в глазах. Всё тело свело в одну точку: я слышал только её дыхание, свои сдавленные стоны и этот темп, который ломал меня изнутри.       Её движения сводили с ума. Вверх — вниз. Влажно, горячо, ритмично, чертовски глубоко.       Мокрый звук её губ. Выдохи, которые срывались, ломались, становились хрипом.       Я пытался оставаться в здравом уме и держать себя в руках, но тело рвалось вперёд, будто меня привязали к раскалённой проволоке. Пальцы соскользнули с дивана и всё же нашли затылок Эвы. Я медлил, стараясь не переступить грань, но скоро хватка стала крепче, и я потянул её голову на себя.       — Эва... Чёрт... — сорвалось с губ.       Она вскинула глаза — влажные, блестящие, приоткрытые, — и это добило.       Внутри что-то оборвалось. Я всё-таки не выдержал — сорвался.              Резко поднялся, так что Эва на миг отшатнулась, но я тут же поймал её за плечи, рванул вверх и толкнул на диван. Всё слишком быстро: её спина ударилась о подлокотник, футболка задралась, обнажив живот. Я навалился сверху, вжимая её бёдра в подушки, обхватил запястья и прижал к спинке.       Эва едва успела выдохнуть моё имя, как я впился в её губы — жёстко, жадно, до боли. Зубы стукнулись, дыхание смешалось, и я почувствовал терпкий вкус — соль, слюна, её тепло и мой собственный запах.       Мои руки скользнули вниз, под футболку, жадно обхватили талию, рёбра, грудь. Я двигался, как голодный зверь, не давая себе паузы. Эва извивалась подо мной — то ли принимая, то ли сопротивляясь, — и от этого я терял остатки контроля.       Краем сознания я слышал, как скрипит диван, как её ногти рвут мне спину сквозь ткань футболки, как она пытается перевести дыхание сквозь мои то ли поцелуи, то ли укусы. Я чувствовал, как кровь гудит в висках, как дрожь проходит по её животу, а бёдра напрягаются под моим весом.       И я понимал — это слишком: слишком грубо, слишком жадно, на грани. Но именно в этот момент я был жив.       Я ненавидел себя за это — и всё равно не мог остановиться.       Образы не уходили, они возвращались снова и снова — яркие, липкие. Я видел, как держу её слишком крепко, до синяков. Как зажимаю её бёдра коленями, не оставляя свободы. Как прикусываю кожу до боли, до следов. Я чувствовал вкус этих картинок ещё до того, как они воплощались, и не понимал, где заканчивается фантазия и начинается реальность.       Мои пальцы так сильно сжали запястья Эвы, что костяшки побелели, вены вздулись. Её кожа пульсировала под моими ладонями, такая отзывчивая, такая живая, и вдруг...       Звук разорвал тишину.       Эва издала короткий вскрик — то ли стон, то ли боль, — и эта нота моментально пробила глухую эмоциональную стену, в которой я был замурован.       Туман в голове рассеялся, и сквозь пелену прорезалось не желание и даже не вина, — ужас.       Что я делаю?       Я отдёрнул руки так резко, словно обжёгся, и её запястья с облегчением выскользнули из хватки. На коже Эвы остались следы моих пальцев — красные, точные, как клеймо. Она дёрнулась, задыхаясь от остаточного возбуждения, грудь ходила вверх-вниз, а волосы падали на лицо. Я сидел, отшатнувшись, дыхание рвалось из груди хрипами, а сердце колотилось так, будто пыталось пробить рёбра.       И в этот миг меня настигло постыдное осознание: не так страшно то, что я мог причинить ей боль. Страшно то, что я хотел это сделать, и чувствовал при этом удовольствие. Что именно в этой жестокости моё тело оживало, именно в этой грани пустота внутри заполнялась чем-то похожим на жизнь.       Боже. Я опасен для неё. В таком состоянии я опасен.       — Эва, я... — голос сорвался, слова дались рывком, — я не могу. Давай не сегодня.       Она приподнялась, волосы прилипли к щеке, а глаза осуждающе округлились.       — Что такое? Ты теперь меня даже не хочешь?       Я опустил голову, чтобы не видеть укоризненный взгляд напротив. Потому что я именно её и хотел: хотел до боли в мышцах, до дрожи в руках, но внутри гремело другое: Эва и понятия не имеет, что творится у меня в голове.       Сглотнул, чувствуя, как горло пересохло, а язык прилип к нёбу. Эва всё ещё смотрела на меня, приподнявшись на локтях, её грудь быстро вздымалась, но уже, скорее всего, от бессильной ярости.       Пытаясь перевести дух, я заставил себя выдохнуть, а потом поднял руку и провёл ладонью по волосам Эвы, убирая с лица непослушную прядь. Успокаивая её — и себя заодно.       — Не в этом дело, — выдавил я хрипло, чувствуя, как предательски дрожит голос. — Я просто и правда устал. Голова гудит. Слишком много всего в последнее время, давай сегодня без этого.       Эва нахмурилась, прикусила губу, но... Снова ничего не возразила, хотя я буквально видел, как внутри её головы роятся многочисленные вопросы.       Я опустился рядом с ней, упёр локти в колени и провёл ладонями по лицу в напрасной попытке стереть с кожи всё то, что только что сделал, и то, что всё же не сделал. Пальцы зудели от воспоминания о стиснутых запястьях и о том, как легко я мог причинить физическую боль.       Эва смотрела на меня как-то странно, непонятно. В её взгляде не было ни привычной усталости, ни колкой иронии — что-то другое. И всё сегодня было непонятным: её улыбка, эта лёгкость, которой я давно не видел, инициатива... Но сейчас я не хотел даже думать об этом.       — Слушай, я пойду...       — В студию, работать, — закончила Эва за меня и усмехнулась. — Может, тогда хотя бы спать пойдём пораньше? Вместе.       Я снова протянул руку и нежно провёл ладонью по гладкому бедру, потом задержался ниже и скользнул по округлости ягодиц. Горячая кожа, отзывчивое тело — и мгновенно желание снова дёрнуло так, что дыхание сбилось.       Нет. Нельзя. Опасно.       Испытав мимолётный приступ паники, я резко отшатнулся.       — Прости, чагия. Лучше я пойду.       Даже думать не хотелось, как это всё выглядело со стороны, но мелькнувшая в родных глазах обречённость дала мне понять, что мы в полном дерьме. Эва смотрела на меня так, словно уже не сомневалась, что именно так и будет: что я снова уйду. Что я снова не выберу её.       Блять.       Но даже так — лучше, чем по-другому. Даже так — намного лучше, чем позволить себе сорваться.       Тишина студии вновь встретила меня густым облаком, и только слабое гудение инструментов и запах перегретого пластика напоминали, что это место до сих пор обитаемо. Я опустился на стул, но почти сразу встал снова, потому что сидеть было невыносимо, и, немного поколебавшись, шагнул к шкафчику, висящему на стене.       Щелчок дверцы.       Белая коробка уже который раз за месяц легла в раскрытую ладонь. Холодный пластик, мелкие буквы инструкции — те самые антидепрессанты, которые я когда-то обещал Джину хранить дома на постоянной основе. Кулак сжался так сильно, что футляр заскрипел.       Я ведь уже давно понял, что со мной происходит, хоть и боялся признать вначале.       Наверное, первые признаки осознания пришли в тот момент, когда я ни с того ни с сего подрался с тем гандоном. Драка вспыхнула как спичка, из ничего, и я сразу провёл аналогию — как во время предыдущего рецидива я вот так же чуть не набросился на Тэ из-за какой-то ерунды. Тот же вкус ярости во рту, тот же белый шум в ушах.       Сначала подавленность.       Потом — агрессия.       И, наконец, апатия. Вечно гулкая пустота, обострившееся либидо и желание до боли — все мои признаки налицо.       Но тогда, в прошлый раз, я хотя бы творил: впрыскивал терзавший меня огонь в музыку, разрывал себя — и собирал обратно в треках, в ритмах и в словах. Раньше это хоть как-то спасало.       А теперь этот кровожадный монстр разворачивался против единственного человека, который был рядом. Ей бы вспылить, оттолкнуть меня, защититься — но ведь раньше Эве никогда не приходилось защищаться от меня. Я сам, своими словами, действиями и поступками приучил её к тому, что рядом со мной безопасно — поэтому перед таким мной она оказалась абсолютно беспомощной, как физически, так и эмоционально. Раньше во время рецидивов подобное поведение едва выдерживали шестеро парней — а сейчас я обрушил это на неё одну.       Начать, что ли, терапию? Ради неё — ради Эвы. Чтобы хотя бы не пугать её своими срывами, чтобы не доводить нас обоих до грани.       Но я знал — с таблетками музыка точно не вернётся. Так всегда было: стоило заглушить боль химией — и вместе с болью исчезало всё остальное.       Таким образом, передо мной стоял нелёгкий выбор: или Эва — или музыка.       И я, к своему стыду, снова, как и все дни до этого, выбрал второе. Совершил измену — и даже не раскаялся.       Пластик коробки щёлкнул о деревянную полку. Я глубоко вдохнул и обречённо провёл ладонью по лицу, пытаясь стереть с кожи тревогу.       Скоро вернётся Джин. Может быть, с ним всё снова встанет на место, надо только немного потерпеть.       Я больше не прикоснусь к Эве, ради её же безопасности, пока всё не нормализуется. Чёрт с ней, с новой дозой дофамина — я смогу держать себя в руках.       Помимо продюсера я ведь ещё и айдол, актёр на сцене, и умею вести себя так, как необходимо. Просто представлю, что квартира — это сцена, что эти стены — всего лишь декорации, а каждый вечер — репетиция.       А пока... Только бы дождаться встречи с ребятами: там, рядом с ними, я хотя бы помнил, кто я есть.       Через неделю вернётся Джин.       Они соберутся.       Мы соберёмся.       Может, что-то сдвинется. Может, я снова стану тем, кто может свободно дышать.       Надо просто немного потерпеть.       ***       Дверь хлопнула, и меня сразу накрыло гулом — словно шагнул не в квартиру, а на стадион. Смех, крики, звон палочек о тарелки, запах поджаренного мяса и кимчи: густой, почти едкий.       — Наконец-то явился. Сказано же было — в три, — радостно пробурчал Тэ, прищурившись так, будто наказывал взглядом.       Я подошёл ближе и обнял Джина — коротко, но крепко.       — Ты похудел, — обеспокоенно изрёк он.       — А ты — подкачался, — ответил я, приподняв уголок губ.       Потом я покорно обнял всех остальных.       — Ну всё, теперь и помирать можно, — захохотал Чимин, хлопнув ладонью по колену.       — А? — я недоумённо уставился на него.       — Говорю, ты так беспрекословно стерпел тактильность, что наверняка теперь до конца жизни не позволишь себя обнять, — он вытянулся вперёд и хитро подмигнул. — Признавайся, что ты сделал с Юнги?       Я спохватился, что чуть не спалился в самом начале, и поспешно отпихнул его плечом, сорвав дружный хохот. Сам я тоже натянул улыбку, от всей души надеясь, что она не похожа на оскал.       Все были здесь. Ребята даже взяли отпуск, чтобы встретить Джина в полном составе, и впервые за полтора года — мы снова были вместе.       Джин — сияющий, с неизменно громким голосом и этими новыми, ещё более широкими плечами, носился туда-сюда, расставляя контейнеры с едой и хлопая каждого по спине. Чимин развалился на диване с бутылкой пива: капюшон — натянут до самого носа, так, что лицо было скрыто аж на половину, и я поймал себя на странной мысли: он словно прячется. Намджун выглядел усталым, зато глаза светились спокойствием, словно он наконец позволил себе расслабиться.       Тэхён и Чонгук... Эти двое, как обычно, жили в своём отдельном пузыре. Тэ раскинулся на диване, локоть лежал на спинке, а Чонгук устроился так близко, что их плечи и колени соприкасались. Их пальцы встречались то «случайно», то слишком явно, и, казалось, — ещё чуть-чуть, и они окончательно забудут, что здесь есть все мы. Пока что эту грань они держали, упорно притворяясь приличными, хотя в каждом взгляде сквозило другое.       Хоби то и дело бросал на них укоризненные взгляды, а потом не выдержал и всё же взвыл:       — Эй! Ну вы хотя бы в другую комнату выйдите!       — Ничего мы не делаем! — возмутился Чонгук, но в глазах блеснул такой огонь, что все снова загоготали.       Я тоже улыбнулся, но внутри всё звучало тише — словно я сидел на расстоянии, наблюдая за чужим весельем через слой воды.       — Хей, Хоби, признавайся, наверняка танцуешь по вечерам где-нибудь в армейском коридоре? — Тэ прищурился от ласки, пока Чонгук водил рукой по его волосам.       — Зуб даю, там уже вся часть знает нашу хорягу, — фыркнул Намджун и отпил виски. Странно: не помню, чтобы он раньше пил что-то крепче пива.       — Да ну вас, это ужас, на самом деле, — махнул рукой Хосок. — Скорей бы уже вернуться.       — В чём дело? Тебя обижают? — Намджун тут же посерьёзнел и нахмурился.       Хоби в ответ лишь фыркнул и откинулся в кресле. Щёки уже начали розоветь — его стандартная реакция на алкоголь, даже лёгкий.       — Скажешь тоже... Просто армейская еда так достала, что уже на стенку лезть хочется.       — Бедолага, — почти умилился Намджун, театрально покачивая головой.       Хоби, уловив не очень скрытый сарказм, мгновенно умолк и отхлебнул ещё пива. Зато Джина это не смутило ни капли.       — И не говори! Я так соскучился по мульхве...       — Твою мать, опять он со своим мульхве, — прыснул Чонгук. — Разве Чим тебе не привозил из отпуска?       Джин картинно воздел руки к небу и отвесил Чимину такой низкий поклон, что почти распластался по полу.       — Эй, дедуля, ты сейчас не разогнёшься, — привычно подколол Гук.       — Вот по кому я точно не скучал, так это по тебе, кокосовая голова! — проорал Джин, разгибаясь.       — А вы заметили, что Юнги до сих пор молчит? — вдруг заявил Хоби, подозрительно прищурившись. — Я вот ждал, что как только он войдёт, то скажет что-то вроде «привет, клоуны», но он даже не вздохнул. Это тревожно.       — Он просто набирает мощь, — вмешался Чимин. — Готовится к одной убийственной фразе, которая нас всех сожжёт дотла.       Я опять натянул уголки губ в нечто похожее на улыбку.       — Просто забыл, как с вами разговаривать.       — Вот и зря, — хмыкнул Чимин. — А то Джин уже начал шутить вместо тебя, а это всегда заканчивается какой-нибудь моральной травмой.       — У тебя тоже была возможность молчать, Чимин, — фальцетом бросил Джин. — Но ты её потерял!       Следом — гул, смех, хлопки по плечу. Кто-то включил музыку, кто-то начал танцевать вполсилы, а Тэ внезапно предложил тост — за Джина, за встречу, за нас.       А я... Я просто сидел в этом шуме, словно внутри него была выдолблена ниша — тихая, немного пустая, но относительно безопасная. Не стало светло, не стало легко, но...       Хотя бы чуть-чуть — стало живее.       Музыка гремела, в бокалах плескался лёд. Я откинулся на спинку дивана, позволив себе несколько секунд одиночества даже в этой толпе, но именно в этот момент рядом приземлился Намджун.       Он подошёл тихо — так, как он это всегда умел: словно не хотел нарушать ход мыслей, но всё равно неизбежно оказывался рядом. Я невольно напрягся — не слишком заметно, но внутри что-то сжалось.       Из всей нашей семёрки, наверное, только он мог бы меня по-настоящему раскусить. Он — и Тэ, ведь по большей части именно Техён вытаскивал меня из тьмы в тот чёртов год — в двадцатом, когда из-за пандемии отменили все концерты.       Намджун сел чуть ближе, чем хотелось бы, и решительно поставил свой стакан на стол, локтём почти дотронувшись до моего.       — Ты как?       Вопрос прозвучал не громко, но отчётливо. Я усмехнулся про себя — заботливый, добрый Намджун. Он, наверное, и не подозревал, насколько сильно этот вопрос заставил меня съёжиться внутри, безжалостно вскрывая то, что я сейчас всеми силами держал запечатанным.       — Я? — фыркнул. — Да нормально всё, только немного ржавый. Ты бы тоже заржавел, если бы тебя месяцами использовали, как шкаф для архива.       Намджун тоже хмыкнул — коротко, с улыбкой, но без насмешки, а затем наклонился вперёд, глотнул виски и только после этого кивнул:       — Ага. Меня вот используют как метлу для грунтовой дороги, так что, думаю, примерно понимаю, о чём ты.       Я невольно бросил на него испытующий взгляд. Вроде бы прозвучало беззаботно, но в голосе что-то кольнуло — тонкая усталость, та, что не уходит ни с отпуском, ни со смехом, и этот оттенок мне был знаком лучше, чем хотелось бы.       Джун уловил мой интерес, но глаз не отвёл, а тоже скривился в том самом жесте, когда вроде бы улыбаешься — но лишь мышцами, а не сердцем. Мы оба сделали вид, что всё в порядке.       Кажется, не я один здесь сломан. Просто мы все научились молчать, каждый — по-своему.       Намджун снова поднял бокал, сделал очередной глоток и посмотрел в сторону кухни, где Джин с Хоби что-то бурно обсуждали, размахивая палочками. Воздух вокруг нас вибрировал от голосов, от смеха, от жизни.       — Чего не приехал встречать у ворот***? — поинтересовался Намджун, наблюдая за ребятами.       — Со службы не отпустили, — ответил я спокойно, пожимая плечами.       Ложь вылетела на автомате, слишком отрепетированная и слишком быстрая. На деле же — я просто не захотел. Я бы точно не смог сейчас вынести весь этот радостный шум, объективы камер, всеобщую радость и главное — свою неуместность в этом. В офис-то, для общей фотографии, — и то еле заставил себя приехать.       Джун никак не прокомментировал, а только приподнял бровь, всё ещё глядя мимо.       — Не верится, да? — улыбнулся он спустя несколько секунд. — Мы снова все вместе. Все.       Я кивнул.       — Полтора года, — добавил он, — а ощущение, будто всё это случилось в другой жизни.       — Или в каком-то странном сне, — пробормотал я.       — Ага. Только проснулись мы с седыми волосами, болью в коленях и абсолютно другим взглядом на мир, — усмехнулся он. — Хотя Гук с Тэ, кажется, вообще только из старшей школы сбежали.       Я не удержался — согласно хмыкнул.       — У них свой таймлайн.       Намджун искренне хохотнул, а мне, наоборот, захотелось выпить что-то покрепче — и забыться, просто чтобы не думать ни о музыке, ни об Эве. Хотя бы один вечер.       Я сжал стакан в руке, но не успел отхлебнуть, потому что как раз в этот момент подушка дивана просела от веса ещё одного человека.       — Ладно, философы, — голос Чимина, насмешливый, как всегда, но с тем самым мягким нажимом, от которого никогда не увернёшься. — Давайте уже по делу. Какие у нас планы на возвращение?       Комната замерла так резко, словно выключили звук, а все головы разом повернулись к Намджуну. Даже Тэ и Гук — которые секунду назад пытались выяснить, можно ли щекотать друг другу ладони и при этом не смущать старших, — и те затаились.       Намджун расправил плечи и с сомнением помотал головой.       — Не рановато ли? Вам ещё год служить, господа.       — Надо же понимать, ради чего я терплю под ухом этот страшный храп Гуки каждую ночь, — Чимин закатил глаза с такой театральностью, что Хоби зааплодировал. Но не успел Чим поклониться, — в него тут же метнулась подушка: Тэ. Попал чётко, в голову.       — По краю ходишь, мать твою, — буркнул Тэхён, поправляя кольцо на пальце так угрожающе, как если бы он собирался вызвать Чимина на поединок. Остальные прыснули, кто-то заржал в голос.       А Намджун между тем цокнул языком, подбирая слова.       — Ну, если серьёзно, — начал он, и все моментально притихли, — то я бы хотел, чтобы мы вернулись не просто с громким альбомом, а с чем-то... Другим, личным, прямым. С тем, что на сердце.       Я напрягся. Сколько времени у меня в запасе, чтобы вернуть утраченное? Чтобы остаться собой. Чтобы вообще понять, кто я теперь.       Успею ли я?       — Компания хочет, чтобы мы сразу после службы окунулись в работу, — продолжил Намджун, оглядывая нас поверх стакана. — Да и я сам этого хочу. Хорошо бы выпустить альбом уже осенью двадцать пятого.       Все сосредоточились, считая в уме. Осень двадцать пятого... В груди шевельнулось нехорошее — подозрение, которое быстро обернулось холодным осознанием.       — Это нереально, — вырвалось до того, как я успел сдержаться. Голос прозвучал жёстче, чем хотел. — Пока вы выйдете, пока хоть как-то раскачаетесь... Четыре месяца на альбом — это полная хуйня.       Хоби поморщился и кинул на меня осуждающий взгляд — он всегда так делал, когда я выражался слишком грубо. Но Намджун лишь спокойно пожал плечами, как будто был заранее готов к такой реакции.       — Поэтому, — произнёс он, — всем, кто возвращается «в мир» раньше остальных, придётся выложиться по максимуму: писать заметки, черновики... Словом — накидывать хоть какие-то идеи, чтобы через год уже было, из чего собирать, иначе мы и правда окажемся в глубокой жопе.              Джин протянул руку к соусу, но замер на полпути и присвистнул.       — Что-то не складывается. Джун, у меня сначала свой альбом в приоритете, мы же утрясли личное расписание еще два года назад, — сказал он с укором. — Хоби — вон, тоже поедет в тур, и ему нужен материал для себя самого.       Он опустил палочки и скрестил руки на груди.       — Кто, по-твоему, эти черновики писать-то будет?       Наступила пауза.       И вдруг — все взгляды, как по команде, обернулись в мою сторону: мягкие, доверчивые. Ожидающие.       А мне тут же захотелось провалиться сквозь пол. Я почти прыснул, но не от смеха — от истерики, которая сжалась где-то под рёбрами и не имела права выйти наружу.       — На тебя вся надежда, Шуга-хён, как всегда, — Чонгук хлопнул меня по плечу, и в этом касании было что-то беззаботно-родное.       Конечно. О чём я вообще думал? На что надеялся?       — Слушайте, ну не настолько... Шуга, тебя никто не пытается нагрузить, и не нужно взваливать на себя слишком много, — Намджун протестующе выпрямился, словно ощутил, как поменялось напряжение в комнате, и теперь пытался всё сгладить и повернуть назад.       Но от того, что он хотел смягчить удар, это не перестанет быть моей обязанностью — прикрыть всех.       Я поднял глаза, поправил очки на переносице и, насколько мог невозмутимо, встретил обращённые на меня взгляды.       — Понял. Хорошо, я постараюсь.       Прозвучало убедительно, даже сам почти поверил.       На этом всё и закончилось. Ребята вновь начали галдеть и болтать о всякой ерунде, не замечая, как я выпрямился чуть резче, чем нужно, а пальцы судорожно сжались на колене.       Свой альбом я писал целых два года. Да, с перерывами. Да, с туром. Но, с другой стороны, с братьями рядом и с верой в себя.       А сейчас у меня — всего лишь год. И возможность работать только по вечерам. И Эва. И тишина в голове. И нет — музыки.       Это катастрофа.       Настоящая, полная, и никто этого не понимал. И, чёрт возьми, как же хорошо, что не понимал, потому что если ребята догадаются — всё точно рухнет. Не только я — все мы.       Ведь без своего гения — я ноль. Не нужен. Бесполезен.       Июль 2024       ***       Ночь была густой и липкой, как клей. Я сидел в студии, склонившись над пультом, в свете единственной настольной лампы и монитора.       На экране — не проект, а просто папка с архивами. Я щёлкал один трек за другим: черновики, старые демки, забытые дубли вокала. Звук за звуком, фрагмент за фрагментом — я продолжал искать.       Что? Уже и сам не знал.       Мне всего-то нужна была эмоция. Импульс. Хоть что-то. Что-то, от чего пойдут мурашки по телу, и я вдруг пойму — вот оно. Вот, где я живой.       Пальцы постукивали по столу в такт битам, но злость нарастала с каждой аудиодорожкой. Всё звучало правильно, чисто, отстроено — и при этом абсолютно мёртво.       Я уже почти сдался, когда почувствовал её шаги — еле слышные, мягкие, как дыхание. Эва стояла в дверях и растирала лицо ладонями, пытаясь стряхнуть остатки сна.       — Юнги, — голос сонный, но твёрдый, — я засыпаю без тебя уже гораздо чаще, чем с тобой.       Щелчок — плейлист на паузу. Я снял наушники.       — Не трогай пианино, пожалуйста, — вырвалось у меня непроизвольно. Эва вздрогнула, а её пальцы, едва коснувшиеся клавиш, испуганно отдёрнулись.       — Почему? — она подняла на меня усталый взгляд. — Ты ведь сам разрешил. Я своё даже не стала перевозить, помнишь? — улыбка была перекошенной, как у человека, которому больно, но он старается держать лицо.       — Помню, но... Пожалуйста, не трогай.       Эва не двинулась с места, только взгляд стал ощутимо тяжелей.       — Юнги, мне нужно с тобой поговорить.       И она опустилась на диван так решительно, будто собиралась остаться там, пока не получит ответ. Я на секунду закрыл глаза, надеясь, что это всё просто исчезнет, растворится в ночи, как лишний шум в треке.       — Давай, может, утром? Я сейчас очень занят.       — Чагия, — Эва произнесла моё имя настолько тихо, что оно резануло куда больнее, чем должно было, — ты всегда занят. Я уже почти месяц пытаюсь с тобой поговорить. Месяц, Юнги! Пожалуйста, выслушай меня, дальше тянуть уже некуда.       Эва вела себя... странно — словно боролась с чем-то внутри. Она не злилась, не обижалась — просто сидела на краю дивана, обхватив себя за локти, как будто ей было холодно, и раз за разом прикусывала губу. Взгляд блуждал — то на мои руки, то на погасший монитор, то обратно на пол.       — Юнги, скажи мне честно. Это... депрессия?       Неотвратимое слово повисло в воздухе между нами. Оно буквально врезалось в грудь, как пуля, и прошло навылет. Я сглотнул.       — Сама додумалась или подсказал кто?       И снова — злость. Откуда? Почему именно к ней — когда она единственная, кто остался?       — Намджун, — ответила Эва и дёрнула плечами.       Я молча кивнул, ощущая привкус железа во рту. Челюсть свело.       — Часто с ним болтаете? — бросил грубее, чем нужно было.       — Чаще, чем с тобой, — с укором произнесла она.              Чёрт.       Я вновь прикрыл глаза, зная, что сейчас скажу что-то лишнее и сделаю больно. Опять.       — Слушай, мне не стоило... Я не хочу ссориться, — Эва вдруг ещё сильнее сжалась, а голос стал почти виноватым. — Я правда просто хотела поговорить...       Сухая усмешка сорвалась сама собой, а раздражение накрыло с головой.       — И на чём же я прокололся?       Эва повела плечами, явно не уверенная, стоит ли говорить правду.       — Намджун сказал, что в гостях у Джина ты не задал никому ни единого вопроса. Только отвечал, и всё. И он... забил тревогу.       Ага. Понятно. Конечно. Как всегда — всё видит, всё чувствует. Даже когда я пытаюсь играть, как чёртов профессионал, Намджун слышит лишь фальшь.       Я резко откинулся на спинку стула и покачнулся на пружине. Голова гудела.       — Значит, вы теперь на пару ставите мне диагнозы? — усмехнулся снова, но голос звенел на пределе.       Эва замолчала, уставившись на меня, и в её взгляде не было ни жалости, ни страха — только боль. Боль за меня, а не против меня.       — Почему ты не лечишься? Почему не сказал мне? Ты же знал, что с тобой происходит. В чём причина?       Я сглотнул. Слова были, как наждак внутри, — цеплялись за всё, что ещё оставалось живым.       — Потому что, — я наконец собрался с духом и скрестил руки на груди, — с таблетками я ничего не могу писать.       Краем глаза я увидел, как Эва нахмурилась — непонимающе, почти скептически — и будто на секунду отдалилась, стала чужой.       — Почему? — спросила вроде бы без наезда, но в этом вопросе было всё: недоумение, растерянность и ощутимая толика сомнения.       Я не представлял, как объяснить так, чтобы она поняла — и одновременно не поняла главного.       — Потому что, когда я начинаю терапию, я становлюсь плоским — меня словно оборачивают дофаминовой ватой. Словно всё внутри — в порядке: ни боли, ни историй, ни даже... звука. Я не чувствую ничего, а значит — не слышу музыку. Она не приходит, когда я ровный, понимаешь?       Эва смотрела внимательно, пристально, и молчала. Только склонила голову — верный признак того, что она что-то лихорадочно просчитывает, думает и анализирует. В воздухе повисла неуютная тишина, прерываемая лишь редким писком ещё не ушедшего в гибернацию микшера.       Наконец, Эва медленно встала со своего места и подошла ближе, почти вплотную. Её голос звенел от плохо скрываемой дрожи.       — То есть, ты хочешь сказать, — она сглотнула, — что всё, что происходит между нами... Это из-за того, что ты хочешь страдать?       Я содрогнулся. Даже не от слов — от того, что она так быстро и метко попала, произнеся вслух то, что я сам боялся сформулировать даже в мыслях.       Блять. Почему она всегда находит самое уязвимое место? Схватывает самую суть? Упрощает всё до абсурда?       Стараясь не закипеть от досады, я медленно перевел взгляд на лицо Эвы. Её взгляд — не просто злой, он был... разбитый. Растерянный, как у ребёнка, который только что понял, что взрослые тоже лгут.       — Я не хочу, — выдавил я. Голос хрипел, как гравий под ботинками. — Я просто по-другому не умею. Без боли — я пустой. Всё замирает: музыка, слова... Нет вдохновения.       — А с болью? — перебила она. — С болью ты хотя бы что-то чувствуешь, да? Но это — не жизнь, Юнги. Это выживание.       Она говорила жёстко, то и дело прикладывая ладонь ко лбу, словно боялась, что поднимется температура.       — Ты правда веришь, что без этого ты ничего не стоишь? Что если не страдать — ты перестанешь быть собой?       Слова ударили, как пощёчина — та, от которой стыдно, а не больно, потому что в глубине души понимаешь: заслужил.       Я хотел бы возразить, хотел бы закричать «конечно нет, чагия, ты что, я просто запутался», но... Я ничего не сказал.       Потому что, может быть, внутри себя... Я действительно так думал.       Эва вдруг замерла — и обхватила себя руками, плечи ссутулились. А потом она начала мерить шаги по студии — коротко, отрывисто, как будто тело само пыталось разогнать кровь, чтобы не замёрзнуть или не сойти с ума.       Я наблюдал, словно откуда-то со стороны, а внутри накатывало холодное предчувствие.       Чёрт, всё и правда плохо.       У Эвы в голове определённо начал складываться пазл — финальный, из тех, где готовую картинку видеть не хочется. Наоборот: возникает желание просто выдернуть деталь — и разрушить всё, лишь бы не видеть очевидное.       — Эва, слушай, давай ты успокоишься, и мы...       — Нет, не прокатит, — выпалила она резко, внезапно останавливаясь посреди студии прямо напротив меня. Голос, до этого то и дело срывающийся на дрожь, вдруг стал твёрдым, как сталь. — Почему, мать вашу, вы все так хотите, чтобы я успокоилась?! Я, чёрт возьми, столько времени сходила с ума, пытаясь понять, что с тобой происходит, пока меня буквально не ткнули в это носом! И вот теперь — наконец — выясняется, что всё это время ты знал. Ты знал, что с тобой, но просто тонул! Один, намеренно! И молчал!       В голове начало звенеть: от громкости, от смысла, от справедливости слов, которые били в грудь, в затылок, в каждый нерв. Голос, который раньше приносил облегчение и вытаскивал меня из самых тёмных глубин, теперь кромсал меня ножом прямо по живому.       Это было почти физически больно.       — Эва, пожалуйста, тише... — выдохнул я, зажмурившись, будто от этого хоть что-то могло стать лучше.       Но она уже не могла остановиться.       — Юнги, так нельзя! — не умолкала Эва. — Нужно что-то делать! Чёрт с ней, с музыкой! Ты погибаешь! Исчезаешь у меня на глазах! Да никто, чёрт возьми, не заметит, если ты сейчас просто начнешь пить эти чертовы таблетки и наконец стабилизируешься!       — Ты... — я резко расправил плечи, голос взвился, прежде чем хрипло сорваться. — Ты не понимаешь, о чём говоришь!!!       Она отпрянула на полшага, а я — впервые за долгое время — почувствовал, как изнутри что-то вскипает. Не грусть, не вина — а жгучая, неконтролируемая злость. Потому что она не понимает, потому что никто не знает, каково это — терять музыку. Терять себя — и остаться живым.       Меня буквально прорвало.       — Ты думаешь, это так просто?! — заорал я, и комната вдруг сузилась до её лица, бледного, с широко распахнутыми глазами. — Что я просто выпью грёбаную таблетку, и всё станет нормально?!       Эва ничего не ответила, только смотрела, а я не мог остановиться. Её последние слова — пронзительные, резкие, рвущие — продолжали откликом звенеть в голове, как свёрнутый в трубочку металл.       — Ты не слышишь?! Я не просто устал! Это началось раньше, намного раньше!       Сжал кулаки, потому что руки тряслись.       — А ты всё ещё считаешь, что просто «нужно что-то сделать»! — в срывающемся голосе просачивалось то, что я больше не контролировал. — Потому что у тебя в голове одни цифры, графики, чёрт побери, порядок и логика, и ты не понимаешь, каково это — ПРОСЫПАТЬСЯ каждый день и слышать только тишину! Ни звука, ни ноты, ни мысли!       Эва дышала тяжело и явно хотела возразить, но я не дал ей вставить ни слова.       — Музыка — это всё, что у меня было! — выкрикнул я, указав куда-то в сторону, мимо неё. — Я — это музыка! Это сцена. Это жизнь. Это... это всё, что у меня осталось! И если это исчезнет — меня больше не будет!       Я уже даже не кричал, я рычал — глухо, хрипло.       — Я не могу подвести ребят! Ты понимаешь это или нет?! Мы должны вернуться — и вернуться так, чтобы было не просто хорошо, а лучше, чем когда-либо! Потому что нас ждут! Миллионы людей! Потому что мы — BTS!       — И эти миллионы не дождутся тебя, если ты окончательно провалишься в эту яму!!! — я и не думал, что Эва способна кричать настолько громко. — Блять, какой же ты упёртый! Даже сейчас — вместо того чтобы просто признать и попробовать найти решение, ты упрямо продолжаешь гнуть свою чёртову линию! Надо выработать план, постараться! Люди лечатся, понимаешь? Они находят способы, ходят на терапию, борются, ищут выход, но ты...       — Я — НЕ ВСЕ! Я — Мин Юнги, чёрт возьми! — взорвался я. — Шуга! Agust D! А ты кого во мне видишь, а?! Того, кто будет до старости сидеть рядом, ходить за молоком, чинить полки, слушать твои аргументы и соглашаться? Я так не могу, понимаешь?! Может, из-за этого у меня и не выходит больше ничего!!!       И после этого надолго повисла тишина.       Никаких слов, только её дыхание — прерывистое, сбившееся, — и моё — тяжёлое и рваное.       В голове продолжало звенеть, оглушительно и навязчиво, как старый телевизор, у которого сломалась кнопка — и он орёт белым шумом так, что не выключить.       Голос.       Её голос всё ещё звучал внутри, как последний фронт обороны. Он кричал и бился о стенки черепа, проходился по сердцу и по всем тем местам, которые я годами пытался заглушить.       Я зажмурился, а потом опустился на корточки прямо посреди комнаты и стиснул голову руками — так сильно, что скулы свело.       Чтобы не слышать.       Чтобы не чувствовать.       Чтобы хоть на секунду заткнуть этот ад внутри.       — Мне уйти?       Эва была пугающе спокойна: ни надлома, ни слезы, ни малейшей трещины в голосе. Она всегда поражала меня этим: иногда казалось, будто она не человек — атлант. Атлант, который сейчас наконец-то расправил плечи, и теперь держит на себе не только небо, но и всё то, что я на неё свалил.       — Да. Пожалуйста, выйди. Оставь меня в покое.       Её шаги оставались лёгкими, почти невесомыми. И, вопреки моим ожиданиям, дверь не хлопнула — просто тихо затворилась.       ...       Не знаю, сколько я так сидел. Может, час. Может, два. Я продолжал корчиться на полу, пока гул в голове не стих. Пока не осталась только пустота и тупая, вязкая боль в черепе, будто кто-то выжег мозг внутри.       Больно. Как же, сука, больно.       Я впервые на неё накричал. Повышать голос — это же вообще не про меня. Даже когда рвёт изнутри — обычно сдерживаюсь, а тут сорвался, как последний идиот. Позор.       Даже вина уже не щемила — она так сильно мучила меня каждый день, что перегорела.       Я встал — надо извиниться, сейчас же, немедленно. Эва же всего лишь пыталась понять. Хоть и не преуспела — но она честно старалась, а я провалился с головой и всё испортил.       Собравшись с силами, я медленно поднялся, вышел из студии и на автопилоте прошёлся по коридору. Заглянул в кабинет — пусто. Уже собирался идти дальше, но смутное ощущение тревоги заставило вернуться и посмотреть внимательнее.       Вроде ничего необычного, но что-то было не так.       На столе нет ноутбука. Нет ни зарядки, ни проводов, ни планшета — только наша фотография с тех самых тёплых дней на Пхукете одиноко занимала своё законное место, а в остальном — стерильный, небывалый порядок.       Заглянул в ванную — и тогда, наконец, окончательно убедился.       Пропали все её бутылочки, крема и «самые нужные и очень дорогие, не бери это никогда» флакончики. С крючка исчез халат, который она вечно вешала за капюшон, а не за петлю, иногда специально доводя меня этим незначительным жестом до белого каления.       Я бросился обратно, пролетел мимо спальни с распахнутыми дверьми гардеробной, где уже было пусто на её полках, и наткнулся на Эву в коридоре — она стояла у двери, обуваясь. С чемоданом и сумкой.       И сомнений больше не осталось.       Она восприняла мою просьбу буквально.       Я смотрел на неё — а она смотрела мимо. Взгляд — чужой, стальной: так она смотрела на руководство компании, когда они пытались прогнуть её на подписание документов и загнать в рамки. Так она обычно смотрела на тех, кто причинял нам вред.       Теперь она так смотрела на меня.       — Я ухожу, Юнги. С меня хватит.       Мой финальный акт разрушения наконец дошёл до кульминации. Я нервно сглотнул.       — Чаг... Эва, ночь же на дворе, — здравый смысл, непонятно, каким образом, пробился сквозь глухую стену моей отключки.       Эва в ответ невесело рассмеялась. Конечно: мы расстаёмся, а единственное, на что меня хватило — это обратить внимание на время суток.       — Мы в Сеуле, а не в Детройте. Не пропаду, — она решительно пнула ногой увесистый чемодан, тот самый, с которым переезжала ко мне почти два года назад, и зачем-то уточнила: — Я взяла только свои личные вещи. Те, которые мы покупали с условием носить по очереди — оставила в шкафу.       Я стоял, как истукан, и не представлял, что сказать. Не знал, что чувствовать.       Эва замерла у двери и посмотрела на меня в последний раз — хладнокровно, устало, слишком взрослым взглядом.       — Знаешь, Юнги... Я раньше думала, что твоя клетка — это HYBE. Потом — что это сцена. А теперь я наконец-то поняла: твоя самая страшная клетка — это ты сам.       Она сделала паузу, и — почти с жалостью, но без слабости:       — И я не могу вытащить тебя оттуда, если ты этого не хочешь.       А потом Эва повернулась, открыла дверь, вытолкала за порог чемодан... И ушла.       И в этом чемодане она словно вынесла с собой всё то, что ещё не утратилось во мне от меня.       Когда дверь захлопнулась, я медленно осел на пол. Спина скользнула по стене, ноги подкосились. Холодный паркет впился в ладони, но я даже не почувствовал.       Казалось, будто из-под пола тянутся сотни рук — цепких, липких, острых. Они хватали меня за щиколотки, за запястья, вцеплялись в кожу, тянули вниз, в тёмную глубину, рвали и хотели вытащить из меня всё живое, что ещё оставалось.       Я не сопротивлялся.       И сквозь эту липкую пелену, сквозь тяжесть, где-то на самом дне сознания вырвалась мысль. Та, которую я долго гнал прочь, оберегал себя от неё, как от последней точки невозврата, потому что если признать её — можно свихнуться окончательно.       Может, именно поэтому я и отталкивал её. Ради этого момента.       Не специально, не из злости, просто...       Если любишь — отпусти.       Беги, нэ саран. Беги. Спасайся.       Мы договаривались вместе плыть по течению — но теперь… Я лишь тяну тебя на дно. _____________________________       * В справочнике Kaplan & Sadock’s Synopsis of Psychiatry указано, что депрессивные состояния могут сопровождаться не только гипо-, но и гиперсексуальностью, особенно если в основе лежит не просто классическая депрессия, а коморбидные состояния. Либидо взлетает до небес, потому что возникает поиск «дофаминового костыля». Гиперсексуальность (как компульсивное сексуальное поведение) характеризуется навязчивыми сексуальными фантазиями и действиями, которые сложно контролировать.       ** Во время депрессии миндалевидное тело (амигдала) и правда работает иначе. Это одна из причин, почему отрицательные мысли при депрессии звучат особенно громко и навязчиво, и человек просто НЕ СПОСОБЕН почувствовать, что всё в мире не так плохо, как кажется. В общем, я ничего не выдумываю, можете погуглить.       *** Джин завершил военную службу и вышел из армии 12 июня 2024 года. У ворот части его встретили все участники группы, кроме Юнги. Он присоединился только позже, на внутреннем праздновании в офисе HYBE. _____________________________       Третья стадия подошла — эмоциональный и энергетический спад, когда человек теряет контроль над эмоциями, но не может их выразить словами. Часто появляется ощущение бессмысленности, провала, беспомощности. Может болеть голова, грудь или живот.       Поздравляю, господа. Мы на дне. Я бы и рада сделать эту часть менее мрачной, но не могу, простите. Потому что... Ну вот так оно происходит.       Психологические ружья, которые я развешивала в течение всех предыдущих глав, бабахнули все разом.       Тема главы: BTS — Interlude: Shadow.       Хоть песня и входит в состав альбома Map of the Soul: 7 и вышла под именем всей группы, исполняет её полностью Юнги. Спродюсирована лично им и Ичоном (El Capitxn).       Это не просто трек, как обычно и бывает. В нём Юнги противопоставляет свет (амбиции) и тень (психологическую цену славы) — через текст, символику, звучание и внутренний конфликт.       Это предсмертная записка мечте, которую догнали последствия.       Сперва — шёпот. Потом — спокойная подача. Затем — нарастание тревоги и в конце — резкий, агрессивный взрыв. Ничего не напоминает? Это не просто красивый образ — это психологический закон, который Шуга переживает на собственной шкуре в каждый свой рецидив.       Смотрим:       https://youtu.be/PV1gCvzpSy0?si=5vaAQ-NmNBdAr-4k       Спасибо, что вы со мной. Что вы всё ещё со мной.