Часть 21. Июль - Август 2024. Сокджин / Юнги

      Сокджин       ***       Жара стояла такая, что хоть плачь. Воздух — как пар из кастрюли: липкий, тяжелый, злой. Я вытерся рукой и тут же пожалел об этом — ладонь сразу стала мокрее, чем лоб.       — Ну и лето, — буркнул себе под нос. — Спасибо, Сеул. Обожаю тебя в июле.       Свернул за очередной угол и остановился, оглядевшись.       Чёрт бы побрал этот Ханнам-дон... Да, вид на реку, да, охрана, да, элитные квартиры, стены толщиной с танк. Но почему, скажите мне, почему на всю округу нет обычного магазина? Нет, серьёзно, тут что, один я сам себе готовлю что ли? У всех остальных личные повара и подписки на доставку по расписанию?       Ни одной нормальной лавки — одни галереи, салоны и какая-то модная выпечка с ценником за три ноля. А мне не сонпхён нужен, а еда — горячая, простая. Человеческая.       Престижный район, мать его. Зато голодный.       Юнги же не будет есть какую-нибудь трюфельную лапшу. Хотя... Он вообще сейчас ничего толком не ест.       Я затормозил у торгового автомата. Внутри — унылые коробки с едой, греющейся на свету.       — Лазанья? Серьёзно? — я скептически покосился на пластиковый контейнер, как если бы он мог обидеться. Но выбора не было, купил. Подержал в руках — ну хоть что-то.       Подъём в горку в такую жарищу давался тяжело — я то и дело чувствовал, как капли пота стекают по спине, но думалось, однако, совсем не о породе и не о неудобстве.       Интересно, в каком Юнги сегодня будет настроении?       Лежит ли опять в темноте, как призрак? Откроет ли вообще?       Он не писал, ничего не говорил, а иногда, казалось, и не дышал — а я просто не знал, как ещё быть рядом. Но вдруг — в этот вечер — что-то изменится? Всё-таки...       Уже неделя прошла.              Телефон завибрировал в пять с чем-то утра. Я еле проснулся: мне снилась какая-то ерунда про грибы и сцену, и вдруг — звонок.       — Алло?.. — голос севший, лицо всё ещё в подушке. — Чего тебе?..       — Дуй к Шуге. Срочно, — тревожный тон Намджуна бил в ухо, как отдача от пулемёта — того самого, за который меня однажды посадили на учениях.       — Куда дуть?.. — я сел и проморгался, пытаясь собрать мозги. — Ты ж вроде в соседнем доме живёшь, сам сходи.       — Ты совсем, что ли? Я в казарме, алё! — раздражённо прошипел он. — На выходные выдают телефоны, но это не значит, что я могу появиться в городе, как по щелчку.       — А чего ты тогда звонишь в такую рань… — пробурчал я. — Что случилось-то? При чём тут Шуга?       Повисла короткая пауза.       — Они с Эвой расстались, — наконец выдохнул Намджун. — И, судя по всему, у него снова рецидив. Он молчит и не отвечает на звонки, я с ума уже схожу. Просто проверь... Всё ли в порядке.       Теперь я был полностью бодр, сон как рукой сняло. Я в ту же секунду подскочил с кровати, даже не спросив деталей — просто начал действовать.       На автомате сунул ноги в шлёпки, даже не сменив шорты, которые за ночь слиплись от влажной, душной жары, и кое-как влез в футболку прямо на ходу.       Телефон — в зубы, ключи — в карман, и понёсся. На улице ещё было темно, но несмотря на ранний час, воздух — как пар из чайника.       Чёрт... Он опять сорвался?       Последний раз у Шуги случилась депрессия во время пандемии. Тогда всё держалось на тонкой нитке — бессонные ночи, замкнутость, тревожный туман в голове и эта проклятая неопределённость — отмены концертов, срывы планов и ощущение, будто у тебя отняли сцену, а вместе с ней — и воздух.       До этого — кажется, в семнадцатом или восемнадцатом, когда он изматывал себя перегрузом до полуобмороков: писал ночами, спал по два часа, забывал поесть. Тогда мы все старались не лезть — Шуга злился на всё подряд, но именно злость и говорила, что он более-менее жив и выкарабкается.       А сейчас-то что? Неужели это из-за разрыва с Эвой? Странно, вроде у них всё было нормально.       Да, он выглядел немного подавленным, когда я видел его после демобилизации: бледнее, тише, будто потёртый, но не так, чтобы очень, так что я списал это на общую усталость. Ни ярости, ни вспышек, никаких его обычных признаков, по которым мы понимали: всё катится вниз. Юнги в такие периоды бывал, мягко говоря, неприятным персонажем — раздражался, резался словами, отмахивался от помощи и прятался за сарказмом, как в броню.       Но в июне он просто молчал больше обычного, хотя... Он ведь всегда молчит, когда по-настоящему плохо.       Я бежал по ещё спящему Ханнаму, и в голове крутилась только одна мысль: хоть бы не поздно.       Первое препятствие поджидало у ворот: конечно же, закрыто. Но едва я достал телефон, как на экране одно за другим всплыли сообщения от Намджуна.       Код от ворот. Код от подъезда. И даже от самой квартиры.       Я несказанно удивился.       Шуга? Пароль от квартиры? Да он никому его не говорил: ни от квартиры, ни от студии в офисе. Даже когда я заезжал за ним ночью в аэропорт. Даже когда у него дома закончилась доставка, а у меня был запас рамёна, и я сам ему его принёс.       Это было что-то новенькое.       В лобби пахло дорогим деревом и кондиционированным воздухом. Ни тебе швейцара, ни администратора — всё через приложение и лицевое распознавание. Бездушно, тихо, элитно.       Лифт скользнул вверх без звука, поднялся на последний этаж и выплюнул меня прямо в приватных холл. Я отсчитал две двери и повернул направо.       Подошёл, постучал — громко, внятно.       А в ответ — тишина.       Я подождал, прислушиваясь. Ни шагов, ни даже шелеста — будто внутри никого не было. Может, он просто спит, и Намджун зря забил тревогу?       Убью его, если всё так и окажется. Хотя нет... Лучше бы всё так и оказалось.       Постучал ещё раз, уже сильнее.       — Эй! Это я! Джин! — протянул я тихо, чтобы не побеспокоить соседей.       Опять ноль реакции — только гулкий отклик моего собственного стука в глубине квартиры, какой бывает, когда звук отлетает от пустых стен.       Что-то в животе неприятно сжалось. Пальцы сами нашли экран и ввели код доступа. Зелёная индикация о том, что код введён верно, сменилась щелчком замка.       Я открыл дверь и нерешительно замер на пороге.       — Шуга?.. — позвал снова, а затем шагнул внутрь.       В квартире было темно. Невыносимо темно, даже для Юнги: занавески задернуты, света минимум. Запах стоял, прямо скажем, тяжёлый — не тухлый, не грязный, но унылый и застоявшийся, словно жизнь ушла отсюда вместе с кислородом.       Аккуратно разувшись, я прошёл в гостиную.       Обычно у Юнги был почти стерильный порядок — всё по местам, никакой суеты, но сейчас на диване валялась пара футболок, а на полу — какие-то носки, шорты, бумажки и даже пустая бутылка. Всё выглядело не как обычный беспорядок, а скорее как след эвакуации — словно кто-то яростно выдрал себя из пространства.       Я даже на секунду замер от вспыхнувшей в сердце горечи.              Ох, Эва… Что же ты наделала?       Сердце сжалось — тонко и болезненно. Я покачал головой, почти виновато, будто это я не досмотрел, не уследил.       Как она могла бросить его... вот так? В такой момент?       Юнги же... Чёрт, он ведь смотрел на неё так, словно остального мира просто не существовало, словно она — центр гравитации.       А Эва — не сюсюкала, не липла, а держалась рядом с ним так уверенно, как если бы была всегда. Как будто лишь она одна точно знала, как с ним быть. Даже Чимин её зауважал, а у него, между прочим, нюх на неискренность.       Эти двое подходили друг другу, как две ложки из одного сервиза, и вдруг — такое? Просто в голове не укладывалось.       Я нашёл Шугу на кухне, и в ту же секунду по телу прокатилась волна облегчения.       Живой.       Целый.       В порядке, насколько это вообще можно назвать «в порядке».       Юнги сидел, полуразвалившись, за столом, в своей растянутой домашней футболке и свободных штанах. В левой руке — наполовину пустой бокал с красным вином, который он лениво крутил, глядя сквозь него, как через витраж. Перед ним стояли две бутылки: одна — уже пустая, вторая — почти.       Он был как будто высечен из камня, ни одного признака жизни, даже не отреагировал, когда я вошёл — ни взгляда, ни движения. Просто продолжал смотреть в стол, не обращая на меня никакого внимания, словно я — галлюцинация, которая сейчас исчезнет.       — Привет. А я пришёл узнать, как у тебя дела, — бодро поздоровался я, будто и правда зашёл просто посидеть.       Ответа, разумеется, не последовало. Он всё так же молча вертел бокал, покачивая им, как стрелкой метронома — ровно, безэмоционально, зарывшись в себя.       Я подошёл к холодильнику, открыл дверцу — глухо звякнули пустые стеклянные банки и контейнеры с просроченным рисом.       Ну ничего, если не хочет разговаривать — хоть поем. Хотя бы я.       Интуиция — и долгие годы общежитий, гастролей, съемок и ночей в одной комнате* — подсказывали: лучше вести себя, как обычно. Не давить, не лезть с вопросами, а просто быть рядом. Он сам скажет. Или не скажет. Главное — чтобы знал, что ты тут.       Я поморщился, нашёл пару яиц и остатки кимчи: гурманский набор, ничего не скажешь. Потом присвистнул себе под нос, включил плиту и достал сковородку. Всё, как в старые добрые времена. За спиной — тишина, иногда перемежающаяся глотками и тихим стуком ножки бокала по столу.       Юнги так ничего и не произнёс. Но, с другой стороны, он и не выгнал меня, хотя мог, и даже не попросил уйти.       И этого, на первый день, было достаточно.       На второй день я пришёл снова, с едой, которую сам приготовил — ещё утром, на всякий случай. Никто не открыл, да я и не рассчитывал особо.       А вот то, что при введении кода доступа панель загорелась красным, я не ожидал. Попробовал ещё раз — то же самое.       Поменял. Вот же засранец упрямый. Я постучал повторно и подождал минуту. Тишина.       Ну что ж… Я осторожно поставил сумку у порога, проверив, чтобы контейнер не протёк.       — Здесь еда. Не забудь съесть что-нибудь, а то я в следующий раз с ложкой к тебе полезу, понял? — пробормотал, зная, что, скорее всего, меня не услышат. Или сделают вид.       У лифта достал телефон, на экране — новое сообщение от Намджуна: «Он читает мои сообщения, но не отвечает».       Ну, хоть что-то.       Все остальные дни я приходил по вечерам, когда Юнги возвращался со службы — и каждый раз находил сумку с едой там, где я её оставлял, разве что чуть сдвинутой в сторону, словно её кто-то раздраженно отпихнул ногой или отодвинул дверью, просто чтобы выйти.       Юнги открывал мне сам и тут же исчезал в спальне, захлопывая за собой дверь.       Я не знал, чем он там занимается на службе — может, просто дышит и отмечается на входе, — но раз в агентство ещё не пришло ни одной жалобы, значит, как-то держится.       — Юнги, жрать надо, а не то коньки отбросишь, — умоляюще позвал я, ставя под дверь миску с мандаринами. Цитрусовые — не лучшая идея на голодный желудок, конечно, но уж лучше, чем ничего.       Ответа не последовало, как и всегда. Я провёл руками по лицу и выдохнул.       Понятно, почему Намджун не попросил отпуск, чтобы сменить меня. Они с Юнги — два сапога пара: если сядут рядом, то будет полная радиомолчаливая кома. А Наму и так сейчас тяжело. Если Юнги его утащит за собой в свою глухую несознанку — потом только фотки с мемориала останется листать.       Единственное, что Юнги, похоже, ещё делал сам — это доставал из шкафа бутылки с алкоголем, потому что их количество, как бы он ни прятался в спальне, неумолимо уменьшалось.       Сначала я даже удивился — он брал не виски, не соджу, не что-то привычно крепкое, а вино. Красное, терпкое — совсем не его стиль. Но потом я вспомнил, что вино пила Эва. Она всегда приносила бутылку-другую, когда приходила на дни рождения или общие встречи. Наверное, это были её запасы.       И, видимо, он теперь пил их. За неё. Или против неё, не знаю. Юнги пил, и при этом совсем не ел. Это было... Плохо.       И вот, я продолжал упрямо таскать ему еду, день за днём, как заведённый. Потому что... Ну с ума же можно сойти! В мире столько всего вкусного — как вообще можно ничего не есть? У меня от одной мысли, что кто-то добровольно отказывается от еды, живот сводит.       Привычно поднявшись на лифте, я постучал. Шуга открыл дверь и, не проронив ни слова, как обычно тут же растворился в спальне.       Катастрофа.       Я прошёл на кухню и с размаху швырнул эту несчастную лазанью в микроволновку — пускай разогревается — и решил, что ну его, так дальше нельзя. Надо прибраться. В квартире стоял затхлый воздух и ощущение брошенности, как в фильмах, где показывают дом, из которого уехали хозяева, но забыли выключить свет.       С первой попытки пылесос найти не удалось. Я открывал двери одну за другой — ощущая сначала надежду, а потом — досаду. Апартаменты у Юнги, конечно, ничего себе — то тебе спальня, то второй туалет, то ещё какая-то комната... И только когда я на очередной двери чуть не вывихнул запястье — за ней оказалась кромешная тьма.       Щёлкнул выключателем и замер.       Ого. Студия.       Я зашёл внутрь и осмотрелся.       Студия дома у Юнги выглядела почти как в офисе. В чём-то он был ужасно педантичен: кабели аккуратно скручены, пульты вычищены, кнопочки и экраны выстроены, как по линейке. Но пластиковая крышка на пианино открыта — а я, между прочим, знал, что он всегда её закрывает после того, как поиграл.              Если сравнивать со студиями Намджуна или Хоби — у каждого своя атмосфера.       У Наму — всё в книгах и бумажках, может, и небрежно, но продуманно.       У Хосока — как будто комната в кукольном домике: идеальная, стильная, с ароматическим диффузором и подушечкой в форме корги.       А у Юнги — всё строго по делу. Столько инструментов, что, казалось, он мог записать симфонию без оркестра: клавиши, дрампады, гитары, микшеры, диктофоны, какой-то железный ящик с ручкой (я даже не знаю, зачем он), и, конечно, мониторы, колонки, рекордер. У остальных такой полноценной студии дома и близко не было.       Это место буквально дышало Юнги. Точнее, сейчас оно дышало его отсутствием.       Сзади раздался какой-то звук — щелчок выключателя или, может, тихий вздох — и я обернулся.       Юнги стоял, прислонившись плечом к косяку. Руки скрещены, ноги — тоже. На лице — ровным счётом ничего. Пустота. Не маска, не злость, не ирония, просто тишина.       Он смотрел на меня в упор — так пронзительно, что по спине пробежал холодок. Что-то в груди нехорошо кольнуло: кажется, я действительно не имел права быть здесь. По крайней мере, сейчас, когда он в таком состоянии.       — Йо, Шуга, клянусь, я ничего не трогал, кнопочки не нажимал, держал руки в карманах, — затараторил я и, как идиот, тут же поднял руки над головой, сдаваясь. Потом спохватился — и опустил. А потом снова поднял, на всякий случай.       Юнги не пошевелился, но затем вдруг сказал:       — Да хоть бы и нажимал. Я всё равно хотел всё удалить.       Голос был глухой, хриплый. Когда Юнги был подавлен, в речи явственно просачивался сатури**, но я всё равно был рад, что он заговорил, хоть смысл фразы и вызывал огромные опасения.       Юнги. Никогда. Ничего. Не удалял.       Он был накопителем, коллекционером. Даже если демо не получалась — он оставлял. Даже если песня не складывалась — он записывал. Всё «на потом».       Он мог достать бит пятилетней давности, обернуть его в свежий звук, и мы все обалдевали, потому что оно складывалось. Потому что Юнги — это был наш последний козырь, наш маг. Если у кого-то не шло, мы все знали: идём к Шуге — он вытащит.       А теперь он сам... Хотел это всё стереть?       Я сглотнул, а Юнги уже направился к ноутбуку, открыл, включил, и... Правда начал удалять: демо за демо, трек за треком, методично и так отстранённо, как будто за каждой строчкой на экране не стояли годы его кропотливой работы.       — Хэй, Шуга, может, не надо? — я подскочил ближе, заглядывая через плечо. — Тут же сотни... Какие-то треки... Ты же потом пожалеешь.       Мой голос сорвался, но Шуга даже глазом не моргнул. Он не обернулся, не ответил, а пальцы, которые раньше танцевали по клавишам, сейчас глухо щёлкали по тачпаду: выделить — удалить, выделить — удалить.              У меня сердце сжалось. Даже не потому, что я был шокирован тем, как много он стирает, а потому что я знал, что он этим жил. Это было похоже не просто на отчаяние — всё выглядело так, словно он пытался затереть свою суть, как будто хотел вычеркнуть самого себя.       Какой-то акт самоубийства.       Я стоял, как приклеенный, не зная, что делать. Нельзя же просто подойти и выбить ноут из рук — вдруг и меня потом удалит.       Я ведь никогда по-настоящему не понимал, что у Шуги в голове, — и, честно говоря, никто из нас не понимал.       Он буквально думал иначе, слышал иначе. Он воспринимал этот мир не так, как остальные, как если бы у него внутри был собственный вселенский тюнер, улавливающий частоты, которых больше никто не замечал. С первого взгляда — молчаливый, спокойный, нелюдимый, со второго — шумный, заботливый, весёлый, а на деле — космос в одиннадцати слоях.       Даже Намджун как-то сказал мне по секрету на общей кухне: «В плане музыки я до него не дотягиваю. Никогда не дотяну».       А теперь этот человек просто выделял и удалял всё, за чем стояли годы труда, бессонные ночи, бессчётные демо и тысячи часов в студии, словно всё это — мусор. Я и раньше переживал за него, но в тот момент мне стало по-настоящему страшно.       Что делать?       Мозг лихорадочно соображал, как бы остановить это безумие — мягко, ненавязчиво, с правильными словами — но рука Юнги вдруг замерла сама. Бровь едва заметно дрогнула. Не веря своему счастью, я снова заглянул ему через плечо.       — Что такое? — спросил почти шёпотом не столько ради ответа, а чтобы хоть на пару секунд отсрочить тот момент, когда он опять начнёт эту инквизиторскую чистку.       Но Шуга внезапно ответил — машинально, отрывисто, не мне, а скорее просто в пространство.       — Папка аудиорекордера. На пианино выведен. Но я... Давно не играл.       Понятно. Давняя привычка Намджуна и Юнги — всегда записывать то, что играешь, чтобы не пропустить ни одной импровизации.       Он навёл курсор на строку, дата создания — примерно две недели назад.       Я хотел уже было бросить какую-нибудь шутку, мол, как не играл, если ты со своим пианино разве что в обнимку не спишь, но тут Юнги резко скривился, словно что-то внутри него прояснилось и тут же надломилось, с хрустом.       Палец в сомнениях завис над кнопкой удаления.       Он сжал кулак. Разжал, и снова сжал, словно решал — стереть или оставить. Оставить или удалить.       Юнги раздумывал так долго, что, кажется, прошло несколько минут.       Наконец он кликнул, но не на иконку с корзиной — вместо этого открыл папку. Выбрал самую последнюю запись.       И после короткой паузы — нажал «Play».       Сначала был лёгкий треск — как всегда на живой записи. Потом — первые звуки пианино: осторожные, будто кто-то проверял, живы ли клавиши. Несколько пробных нажатий, два аккорда, третий чуть мимо лада — но уже четвёртый лёг так чисто, что я сам невольно задержал дыхание.       А потом полилась музыка. И женский голос.       Я вслушался — и точно: Эва. Только звучала она иначе, не как обычно.       Ведь голос для пения — это совсем другой голос, особенно, когда поёшь для себя, когда никто не слышит, ни одна живая душа. У неё он был более глубокий, чуть с хрипотцой.       — Не знал, что она так классно поёт, — пробормотал я и перевёл взгляд на Юнги, который вдруг резко дёрнулся и уставился на меня так ошеломлённо, словно только сейчас вспомнил, что я здесь.              Его грудь взымалась от тяжёлого дыхания и опадала вновь, как если бы он только что пробежал десять километров без остановки.       Глаза — широко распахнуты.       Рот — чуть приоткрыт.       Шуга схватил со стола первые попавшиеся наушники и воткнул в ноут: буквально оставил меня недоумевать в тишине, а сам продолжил слушать — один.       Жадно.       Плотно прижав амбушюры к ушам, словно боялся, что мир отнимет у него звук — будто кто-то, кто голодал несколько месяцев подряд, наконец-то наслаждался первым тёплым блюдом.       Я уже даже не пытался ничего понять. Что это была за запись? Почему он её не помнил? Почему так реагирует?       Что с ним вообще происходит?       Я только наблюдал. Спустя примерно минуту Юнги вдруг изумлённо округлил глаза, вытянул вперёд подрагивающую руку и провёл по ней другой ладонью.       А по коже — бежали мурашки.       Буквально. Волнами.       Я скосил глаза на экран — полоса воспроизведения уже почти достигла конца трека, а Юнги всё ещё находился в прострации. Дыхание резкое, грудная клетка ходит вверх-вниз.       Наконец, когда дорожка доиграла, он сдёрнул с головы наушники, — и они повисли на шее, как забытая цепь. Потом Юнги зажмурился на пару секунд и приложил ладони к ушам. А затем — недоверчиво, почти испуганно — вновь открыл глаза.       Нацепил наушники обратно.       Огляделся, словно видел свою же собственную студию первый раз в жизни, и, отключив провод от ноута, нерешительными шагами направился к пианино. Подключил наушники, сел.       Руки — над клавишами.       Пальцы подрагивают.       А потом — одно нажатие. Второе.       И он начал что-то наигрывать.       Я выдохнул и покачал головой.       — Ни черта не понятно с тобой, — пробормотал себе под нос и вышел.       Пусть играет.       Юнги не выходил из студии несколько часов. Сначала я просто сидел и ждал, потом — заказал что-то поесть, ткнул пару раз в экран, включив какой-то тупой сериал, где все друг друга предают, воскрешаются и заново предают. Полежал, повозился и, в конце-концов, вырубился прямо на диване, как был — завтра всё равно выходной.       Под утро послышался скрип двери. Я проснулся, приподнял голову — и в проёме возник Шуга.       Он без слов прошёл мимо — медленно, той своей характерной, чуть покачивающейся походкой, будто всё тело само балансирует на грани. Не обращая на меня никакого внимания, он остановился посреди кухни и втянул носом воздух, словно что-то вспоминал.       Потом повернулся к микроволновке. Открыл. Вынул контейнер с лазаньей, которую я засунул туда ещё вечером и, честно говоря, благополучно забыл.       Он поставил её на стол, достал нож, вскрыл упаковку, потом — достал ложку. Первый кусок. Второй.       Шуга смотрел на пластиковую упаковку, явно не видя её содержимого, но, тем не менее, ел.       Я откинулся на спинку дивана и медленно выдохнул. Что бы там ни происходило — он хотя бы начал есть.       На следующий день я просто сидел на диване, листая ленту в телефоне, и услышал шаги.       Шуга вышел из спальни с тем же отрешённым лицом, что и вчера, но пошёл не на кухню и не в студию, а в гостевую ванную. Я услышал характерный звук воды, льющийся на кафель.       Интересно, почему он не принял душ в ванной, прилегающей к спальне?       А через пару дней я услышал, как в студии впервые зазвучали барабаны. Не фоновый шум, не треки чужих артистов — его собственный ритм.       Значит, он начал собирать структуру.       Я не стал заходить к Шуге, просто, как обычно, принёс вечером еду, налил кофе, поставил всё на стол и ушёл. Но на следующий день я заметил, что кружка была убрана, вымыта и поставлена обратно в шкаф. И контейнер от еды — тоже.       А ещё через пару дней он впервые сам начал разговор.       Я стоял у плиты, лениво протирая её после очередной микроволновочной трагедии, и вдруг — голос за спиной:       — Откуда взял код от входной двери?       Я вздрогнул, потому что... Ну, просто не ожидал: ни слов, ни его самого. Как в кино, когда герой не верит, что привидение заговорило.       Юнги стоял в дверном проёме. Голос хриплый, словно кто-то прокрутил наждачку по голосовым связкам, без окраски — ни тепла, ни холода. Просто звук, но он прозвучал, и взгляд карих глаз — уже не стеклянный.       На меня, а не сквозь.       — Намджун прислал, — я пожал плечами. — Я думал, ты сам ему дал.       Он кивнул, как будто что-то для себя отметил, и тихо хмыкнул.       — Если Намджун... Тогда понятно, откуда.       И всё — опять тишина. Но мне и этого хватило. Я воодушевленно принялся драить плиту с двойным энтузиазмом, так, что часть воды выплеснулась на пол и пришлось срочно браться за тряпку.       И, ползая кверху задом по полу, я вдруг заметил, что возле кухонного острова что-то валялось — маленькое, тёмное. Я уже машинально протянул руку, чтобы поднять, но...       — Не трогай.       Шуга вдруг резко подошёл, нагнулся и перехватил то, что лежало на полу — скрученную в узел чёрную резинку. Он сжал её в пальцах, словно что-то очень личное, а затем хмыкнул и, не глядя на меня, медленно натянул на запястье.       — Вечно ты пытаешься её схватить, — буркнул он себе под нос и вышел.       Я пожал плечами, в который раз совершенно не понимая, о чём он. Да, если честно, не хотелось голову ломать.       Главное я для себя уже выяснил — Юнги возвращается.       Медленно. Очень медленно. Через боль и сопротивление тела.       Судорожно вцепившись в музыку, как в последнюю надежду.       Он ещё не выплыл.       Но гребёт.       И это — уже огромный прогресс.       Юнги       ***       Я чувствовал, что Джин где-то рядом. Каждый день я слышал, как он звякает ложками, как гремит дверцами шкафов и что-то бормочет себе под нос. Видел, как мелькает его тень под дверью студии, как он останавливается, а потом идёт обратно в гостиную — как будто ходит по краю моей воронки, ненавязчиво проверяя, не засасывает ли меня обратно.       Но меня не засасывало, наоборот — впервые за долгие месяцы что-то внутри потянуло вверх. Появилось что-то похожее на якорь. На импульс.       Это случилось без предупреждения, без подготовки, просто... Щелчок. Как игла, опущенная на пластинку — и в следующий миг я перестал дышать.       Моё пианино и её голос. Он не вошёл — врезался в меня, сразу в грудную клетку. Ни в уши, ни в мозг — в тело.       Глухой, чуть хрипловатый, такой родной, хоть и звучал совершенно непривычно.             Уверенный, местами сбивающийся, но невероятно тёплый — такой, каким бывает утренний свет на подушке, когда ты всё ещё спишь, но уже улыбаешься.       И я сам не понял, как просто остолбенел. Замер.       Звук прошёл сквозь меня, как ток.       Все волосы на теле — встали.       Мир — исчез. Был только её голос и музыка.       Она ведь почему-то никогда не пела при мне всерьёз, по-настоящему. Только однажды — в самый первый раз, когда я сам попросил, но тогда это было через смущение, с неловкой улыбкой, осторожно, как босиком по стеклу.       Иногда она, конечно, что-то мурлыкала себе под нос — короткие строчки, какие-то обрывки, но... Не так.       Господи, не так.       И когда Джин сказал, что не знал, что она поёт... Чёрт. Да я и сам не знал.       Наверное, она тоже не осознавала этого в полной мере, потому что, когда поёшь для себя, в тишине, в одиночестве, — ты не задумываешься о технике, не контролируешь дыхание, не отдаёшь себе отчёт в том, как получается — хорошо или плохо. Просто выпускаешь звук, как часть себя.       И в этом, возможно, и был весь секрет.       Блять.       Как же всё было просто. До абсурда. До боли.       Я был уверен, что музыка ушла, потому что приревновала, отвернулась, обиделась на меня за то, что я в какой-то момент выбрал не её.       А оказалось, что они не враги и не конкуренты. Они обе прекрасно существуют, и, чёрт возьми, взаимодействуют друг с другом даже без моего участия.       И это буквально взорвало мне мозг.       Днями напролёт я переслушивал записи с пианино: ту, последнюю, и предыдущие, как наркоман, снова и снова вдыхающий одну и ту же дорожку. И с каждым прослушиванием музыка в моей голове звучала всё громче, всё объёмнее, будто нащупывала путь обратно сквозь ту серую жижу, в которой я барахтался последние месяцы.       Я постепенно пробуждался. Очень и очень последовательно, но чувства возвращались. И первое, что я почувствовал, когда вышел из эмоциональный комы — тоска.       Тоска по ней. Это было первое, что вернулось, и с этим я уже не мог ничего поделать.       Я пытался отмахнуться — не смотреть туда, где всё напоминает. Я гнал от себя воспоминания и мысли о ней, загонял их вглубь, словно они были заразой. Затолкал в шкаф оставшиеся вещи, её подушку, которая пахла так, что в пору было на стенку лезть, и дурацкого кота, которого я выиграл ей на Рождественской ярмарке.       Когда впервые за долгое время мне захотелось принять душ, я даже не смог зайти в ванную, потому что там до сих пор витал запах её шампуня. Пришлось идти в гостевую.       Второе, что вернулось — это благодарность. К Джину. И к Намджуну.       Понятное дело, это она дала им все пароли. Последний, ничем не заслуженный акт заботы — вручить им ключи, чтобы кто-то мог присматривать за мной. Чтобы я не развалился окончательно.       И, слава богу, что тем, кто оказался рядом, был именно Джин.       В плане темперамента он был «легче» всех нас: не грузился, не лез, не требовал от меня реакции или разговора. Он уже знал, что со мной происходит, и точно понимал, как надо реагировать. Точнее, НЕ реагировать, а просто находиться рядом.       Джин ходил по квартире, ел, убирался, что-то бубнил себе под нос и этим — спасал. С ним я не чувствовал вины, потому что... Ну, это был Джин. Мой единственный хён. И, наверное, единственный, перед кем мне было не стыдно быть слабым.              Я снял наушники и медленно опустил их на стол. На сегодня хватит. Что-то даже получилось — не идеал, но уже не пустота.       Надо скинуть Ичону. Пусть послушает и скажет, что править, что от меня ускользнуло, пока я в этом состоянии.       Потянулся за телефоном. Наверху — сообщения от Намджуна, уже второй день висящие без ответа. Ниже — какие-то ветки переписок, о которых я давно и сам забыл. Эшли, менеджер, ещё кто-то...       Но не она. Её не было. Она не писала.       Я даже не отдавал себе отчёт, зачем проверил. Я же знал — знал, что не напишет.       Последнее сообщение — две недели назад. Она спрашивала, что я хочу на ужин, а я не удосужился отреагировать хотя бы парой слов.       Рука с телефоном дрогнула и застыла. Сердце сжалось на секунду — и отпустило. Я выдохнул сквозь зубы и отшвырнул телефон на край стола.       Хватит.       Нельзя. Нельзя о ней. Нельзя думать. Нельзя вспоминать.       Нельзя. Нельзя. Нельзя.       Она ушла, и, наверное, это действительно правильно. Она была права во всём, с самого начала. Не хотела публичности. Не хотела замуж. Не хотела такой жизни — этой жизни. Моей жизни. И, может быть, единственное, что я теперь могу — это уважать её выбор: не мешать, не тянуть. Не лезть.       Но мысли всё равно приходили, как сквозняк в плотно закрытом доме.       Где она?       Что сейчас делает?       Всё ли с ней в порядке?       …и — с кем она?       Я сжал челюсти, выдохнул снова и медленно провёл ладонями по лицу, усмиряя моментом вспыхнувшую ярость.       Нет.       Об этом — точно нельзя. Об этом думать — всё, конец. Иначе я опять сойду с ума.       Наверное, впервые в жизни мне хотелось не прожить боль, не превратить её в источник вдохновения — а просто отмахнуться от неё, как от чего-то постороннего, чуждого, мешающего жить, потому что это было уже слишком.       Та душевная боль, что терзала меня раньше, не имела ничего общего с нынешней: теперь она не резала — она буквально выжигала, словно кто-то вылил внутрь меня ведро кипятка, и теперь я ходил с этой обваренной грудной клеткой, стараясь не дышать слишком глубоко, чтобы снова не вспыхнуло.       Я осознавал: стоит только остановиться и позволить себе вспомнить, какими счастливыми мы были — как всё опять рухнет, поэтому я старался не думать о том, что станет, когда я проснусь по-настоящему. Когда окончательно дойдёт, что её нет в этом доме.       Нет в моей жизни.       Август 2024       ***       — Будь моя воля — глаза б мои тебя больше не видели, — голос господина Чхве разрезал воздух с театральной тяжестью. Он отодвинул папку на середину стола, будто она ему противна, и выдохнул с надрывом, словно я — его личное наказание.       — В каждом отчёте какая-нибудь ошибка. Я уже устал за тобой хвосты подчищать. Обычно к нам присылают альтернативщиков с профильным образованием — тех, кто хоть что-то понимает в бумажной работе, а тебя зачем подсунули — загадка.       Потому и подсунули, что я ненавижу цифры. А они — меня.       Но я ничего не сказал: просто стоял перед его столом, как мебель. В таких ситуациях тишина — надёжнее слов. Чхве махнул рукой.       — Ладно. Отвези отчёты за июль в главный офис, а потом можешь быть свободен, — он прищурился, глядя куда-то мимо. — На тебе в последнее время что-то совсем лица нет.       В коридоре пахло пластиком, пыльным линолеумом и чужими обедами. Флуоресцентный свет давил на глаза. Я шёл, не глядя по сторонам, с папкой под мышкой — как хомяк с ненужным багажом.       Джин перестал приходить в конце июля, но я и сам понимал — он уже просто не имел возможности нянчиться со мной, у него запись альбома, свои дела. А я...       Я вроде вылез из самого дна — но так и не всплыл, просто болтался в трясине, как дерево без корней: то тянет вверх, то — снова вниз, на исходную равновесную точку между пустотой и существованием.       Служба. Студия. Доставка еды. Пара часов сна. В целом — нормально, жить можно.       Перед стойкой секретаря я остановился, привычно постукивая пальцами по лакированному покрытию.       — Мне нужна служебная машина.       — Ваш айди, пожалуйста.       Я приподнял брови, чуть склонил голову и невольно хмыкнул — устало, без насмешки, почти по инерции.       — Минсо, ты издеваешься? Ты что, и правда не знаешь, как меня зовут?       Она подняла глаза, медленно, как будто прокручивала в голове, позволительно ли ей улыбнуться в ответ, а потом поправила огромные очки, выпрямилась, и, с напускной строгостью — но с заметным румянцем на щеках — произнесла:       — Такой порядок, и не мне его менять.       Мне не нужно было ничего додумывать — всё уже было на поверхности. Я знал, что нравлюсь ей. Это ощущалось в том, как она замедляла речь, когда говорила со мной, как чуть дольше, чем уместно, задерживала взгляд, как всё время ждала, что я скажу что-то ещё.       И, возможно, когда-то в другой жизни я бы не прошёл мимо, чисто ради азарта. Я бы мог легко — даже лениво — сказать пару нужных слов, иначе посмотреть, наклониться ближе, создать ту иллюзию близости, которой бывает достаточно, чтобы все правила канули в лету. Я умел это без особого труда.       Но... Нет. Не хотелось даже этого — флиртовать: легко, ни к чему не обязывающе.       Глупо, наверное, но... Вот так.              Поэтому я лишь сунул руку в один карман, потом переложил папку, проверил в другом и нахмурился, нащупав только мятую маску.       — Кажется, оставил дома, — пробормотал я, не скрывая раздражения, но уже не на секретаря — на себя.       Минсо вздохнула с облегчением — словно это сняло с неё необходимость делать выбор между симпатией и служебными обязанностями — и чуть мягче, но всё тем же ровным тоном ответила:       — Тогда езжайте на такси. Извините, господин Мин, я не могу выдать машину без документов.       Я кивнул, не возражая, не уговаривая — просто развернулся, прошёл обратно через кабинет, взял остальные папки, которые чуть не забыл, переоделся в раздевалке, сменив форму на обычную одежду, надел маску и, наконец, вышел из здания в рассыпчатый, пыльный воздух.       Приложение на телефоне открылось после продолжительной загрузки, как если бы я впервые им пользовался. Впрочем, ощущение было именно таким: я давно уже не заказывал машину — не было надобности. Весь мой путь в последние недели сводился к короткому маршруту: служба, дом, и так по кругу.       Когда экран наконец отозвался и главная страница подгрузилась, пункт назначения уже был введён — подтянулся автоматически из последней поездки, как это всегда и бывает.       «Клиника Severance».       Я замер, не сразу поняв, почему эта строчка так больно резанула по глазам, а потом вспомнил.       Совместный аккаунт. Тогда это казалось бытовой мелочью, сейчас — как след. Как надрез.       Разумеется, после той ночи она вышла из аккаунта, но что-то — даже в этой банальной детали — застряло, как заноза: слишком живое, слишком настоящее. Я почувствовал, как в груди что-то поднимается — насильно, против воли, — и снова заставил себя быстро переключиться, выбрать вручную нужный адрес, нажать кнопку вызова и свериться с номером машины.       Такси подъехало почти сразу. Я сел на заднее сиденье, не глядя на водителя и просто уставился в окно, куда-то в залипшую дорожную пыль и чужие машины.       Думал, что смогу отпустить, но нет. Конечно, блять, нет.       Через пару минут я всё же открыл приложение и пролистал вниз — в историю поездок. Просто, чтобы убедиться, что это мне только кажется. Может, я что-то путаю.       Но там опять было Severance: шесть раз в июне, три — в июле. Последний — в день, который хотелось стереть из памяти навсегда.       Я застыл, телефон продолжал светиться у меня на коленях. Горло пересохло.       Что, чёрт возьми... С ней что-то случилось?       В голове поплыло, как если бы воздух вдруг стал тяжелее и липче, чем обычно. Мысли одна за другой натыкались друг на друга, не давая зацепиться ни за что конкретное.       Что-то не так. Что-то не так. Что-то не так.       Почему так часто? Зачем? Что с ней? Блять, что с ней?       — Доехали, — сказал водитель, и резкий рывок машины вернул меня в реальность. Перед глазами — стекло и бетон, фасад главного офиса, такой же унылый, как и десятки таких же зданий в округе.       Я посмотрел на него и в тот же миг понял, что плевать: на отчёты, на службу, на всё это серое барахтанье.       — Извините, — голос прозвучал глухо, — можем перестроить маршрут?       Пока водитель удивлённо моргал и чесал затылок, я уже вбивал в строку поиска нужный адрес. Пальцы дрожали, экран едва слушался.       — Так это другой конец города, — протянул пожилой мужчина, скосив глаза на телефон.       Я кивнул, не раздумывая, чувствуя, как внутри всё дрожит от нетерпения и страха одновременно.       — Ну, поехали, раз так, — наконец сказал он, переключил передачу, и машина тронулась вперёд.       Я даже не понимал, зачем сюда явился. Что я рассчитывал услышать? Мне ведь всё равно ничего не скажут, максимум — вежливо отмахнутся. Но ноги сами понесли внутрь, и вот я уже стоял в холле под слишком ярким светом, от которого резало глаза, и чувствовал себя чужим среди запаха антисептика и пугающей стерильности.       Помявшись немного перед входом, я собрался с духом и подошёл к главной регистратуре. Девушка за стойкой подняла взгляд, улыбнулась по-дежурному:       — Здравствуйте, вы к кому?       Слова застряли в горле. Я кашлянул, нахмурился, не зная, к кому же я.       — Э... Наверное, в гинекологию.       Её взгляд чуть смягчился. Она не стала уточнять, не стала задавать лишних вопросов, просто кивнула и рукой указала направление:       — Вам в соседнее здание, а потом в левое крыло.       — Спасибо, — выдохнул я шёпотом и пошёл туда, куда было велено.       Каждый шаг отдавался пустотой. Что я здесь делаю? Зачем я хожу по этим коридорам, как будто у меня есть на это право?       В отделении меня встретила ещё одна сотрудница — в белом халате, с аккуратно собранными волосами.       — Добрый день, чем могу помочь?       Я открыл рот, но слова снова не хотели складываться, словно застревали где-то в горле, превращаясь в глухие звуки, которые так и не становились речью.       И даже если бы получилось — что я собирался спросить? Какую чушь выдать на свет, чтобы хоть немного оправдать собственное появление здесь?       Чёрт...       Мысль билась о стенки черепа.       Блять. Блять.       — Здравствуйте, я... М-м... В общем, я э... Э...       — Вы пришли на УЗИ или на сдачу анализов? Назовите, пожалуйста, имя супруги, — девушка улыбнулась чуть мягче, чем вначале. Очевидно, она сразу смекнула, что от меня толку — ноль, и лучше самой вытащить нужную информацию.       В её голосе не было ни тени насмешки — только спокойная натренированная вежливость, но для меня эта банальная во всех отношениях просьба прозвучала, как удар.       Имя. Мне нужно было произнести её имя.       То самое, которое я уже давно не решался даже вспоминать, обходил стороной даже в мыслях, будто оно могло меня обжечь.       Я сглотнул, почувствовав, как ладони вспотели, и ответил, неуверенно и чуть тише, чем следовало бы:       — Эва Каплан.       Сердце скрутило изнутри. Я выговорил — и стало так больно, словно вырвал кусок из себя.       Она оторвала взгляд от монитора и уставилась на меня так, словно я только что назвал как минимум «принцессу Диану». В глазах мелькнуло короткое замешательство, после чего медсестра быстро взяла трубку, набрала внутренний номер и прижала её к уху.       — Профессор Хо, тут пришёл муж госпожи Каплан. Да-да, всё верно. Хорошо, — коротко отрапортовала она, положила трубку на место и вежливым жестом указала на ряд кресел у стены. — Подождите, пожалуйста, здесь. Профессор сейчас освободится.       Я кивнул, подошёл и сел, ощущая под собой мягкую кожаную поверхность, которая сразу впитала в себя всё моё напряжение. Сердце билось так громко, что я едва слышал окружающие звуки.       Хоть бы она была в порядке...       Не прошло и пары минут, как тишину приёмного зала нарушил быстрый топот. К стойке почти бегом примчался невысокий, коренастый мужчина средних лет. Его дыхание было сбивчивым, будто он пробежал куда большее расстояние, чем короткий коридор. Он метнул быстрый взгляд на медсестру, та молча указала в мою сторону, и в следующий момент он бросился ко мне так стремительно, что я едва успел подняться на ноги.       «Что за чертовщина тут творится?» — только и успел подумать, прежде чем мужчина, едва остановившись передо мной, протянул руку.       — Добрый день! Господин... — он вопросительно вскинул брови.       — Мин, — коротко ответил я.       — Приятно познакомиться, меня зовут профессор Хо, — с явным воодушевлением произнёс он, крепко обхватив мою ладонь сразу двумя своими, хотя был явно старше. — Я так рад Вас здесь видеть! Госпожа Эва наконец-то передумала?       — Э-э, да, — наугад кивнул я, мысленно извиняясь перед этим милым человеком за враньё, но не в силах выкрутиться иначе.       — Отлично! Словами не передать, как я рад, — он сделал приглашающий жест рукой и пошёл вперёд по коридору так уверенно и быстро, что мне оставалось только догонять его, всё ещё ничего не понимая.       Впервые кто-то незнакомый встречал меня с таким воодушевлением, хотя явно не знал, кто я. И при этом почему-то всё равно ждал.       — Хорошо, что она всё-таки согласилась передать Вам мою просьбу, — обернувшись на ходу, добавил профессор. — В противном случае это был бы полный провал всей клинической картины! Мы не можем основываться на результатах программы, не имея исходных данных...       Я нахмурился.       — Исходных данных?       — Ну да, Ваших анализов, — профессор улыбнулся так тепло, словно говорил о чём-то будничном. — Госпожа Эва у нас почти что первопроходец, и если моя теория подтвердится, то вы даже не представляете, скольким парам мы сможем помочь! Но не будем спешить, сначала нужно провести ряд тестов...       Сердце заколотилось громче. Я сглотнул.       — Простите, профессор, а можно чуть подробнее, какие именно тесты? — старался говорить спокойно, хотя внутри всё уже грохотало от предчувствия.       — Разумеется, конечно, простите, я сам немного волнуюсь, — он наконец открыл дверь в кабинет, пригласил меня внутрь и, усевшись за стол, начал заполнять какие-то бумаги быстрым, уверенным почерком.       Спустя минуту, показавшуюся мне вечностью, он протянул целую пачку листов.       — Вот, это направление на анализ крови, на спермограмму и несколько сопутствующих исследований. Часть можно сдать прямо сейчас, часть — натощак. Лучше всё пройти в нашем центре, так надёжнее, ведь мы отвечаем за результат, — он повторно улыбнулся и мягко развёл руками. — После нашей встречи Вам нужно будет отдать эти бумаги в регистратуру и показать удостоверение, моя помощница заведёт на Вас профиль и объяснит, куда идти. Всё строго конфиденциально и, в рамках программы, абсолютно бесплатно, так что не волнуйтесь.       — А... Да, хорошо, ладно, — выдавил я, машинально принимая бумажки и всё ещё находясь в какой-то туманной прострации.       — Конечно, это феноменально, — профессор Хо сиял от воодушевления. — Два года никаких результатов — и вдруг такое! Если бы я был верующим, то назвал бы это чудом. Даже двойным чудом!       Он хохотнул, легко, с искренним восторгом, а я автоматически хмыкнул в ответ, не соображая, чему именно должен радоваться.       — Двойным чудом? — переспросил я, чувствуя себя полным идиотом, но в этот момент у меня просто не нашлось других слов. Я уже ни черта не понимал, и единственное, что оставалось, — повторять за ним, как попугай.       — Да, — профессор оживлённо кивнул, — хоть я и ненавижу это слово. Госпожа Эва объясняла Вам... Э-э... Ну, физику процесса? — уголки его губ дёрнулись, он явно пытался скрыть смущённую улыбку.       — Нет, — ответил я глухо, уже предчувствуя, что вот сейчас меня окончательно добьют.       Профессор взял указку, развернулся к яркому постеру на стене и с привычной лёгкостью начал объяснять, словно читал лекцию:       — Вот, смотрите. Здесь изображена женская репродуктивная система. Если маточные трубы непроходимы, то сперматозоиды просто не могут пробиться к яйцеклетке, и, соответственно, зачатие не происходит, — он ткнул в схему, словно это было самое простое и очевидное. — В случае госпожи Эвы наша экспериментальная терапия дала отсроченный эффект: спаечные процессы в тканях отступили, и со временем проходимость трубы частично восстановилась. В итоге «материал» не только проник туда, куда нужно, но и оплодотворённая яйцеклетка сумела пройти по трубке в полость матки. В противном случае мы бы имели дело с внематочной беременностью.       Он обернулся ко мне, ловко швырнув указку на место, и с вызовом добавил:       — И чем Вам не двойное чудо, а?       Я сидел, глядя на красные стрелки на плакате, и, кажется, даже не дышал. Слова профессора тонули в гуле крови в ушах, сердце провалилось куда-то вниз, а вместе с ним и весь воздух вокруг.       — Можете собой гордиться, господин Мин, — продолжал ликовать профессор, даже не замечая, что каждое его слово колотит по мне, как молотком. — Вы, можно сказать, пробились в непробиваемую стену. Видимо, очень старались, да? Поэтому для меня так важно исследовать вас вдоль и поперёк, чтобы понять, насколько сильно на зачатие повлияли именно Ваши показатели. А госпожа Эва, знаете ли, ни в какую не соглашалась предоставить контактные данные, и я уже почти отчаялся... Но я безумно рад, что она в итоге передумала.       Я сидел, оглушённый. Слова не складывались в смысл, а смысл — в реальность. Голос профессора плыл мимо, как будто через стекло.       — В общем, я, наконец-то, лично и от всей души поздравляю Вас с радостным событием.       А мир внутри меня просто рухнул.       Наверное, только азарт профессора и его увлечённость собственными словами и схемами не позволили ему заметить, что я сижу в полном шоке. Звуки вокруг начали расплываться, голос доносился словно из-под воды, слова теряли очертания. Я уже ничего не слышал и не осознавал — кроме одного. Главного.       Твою ж мать.       Грудь стянуло, дыхание сбилось, я поймал себя на том, что почти задыхаюсь, но не могу заставить себя вдохнуть глубже. Ладони вспотели, пальцы свело, и я сжал их так сильно, что суставы побелели.       Я сидел, не шевелясь, и не знал, что чувствую. Радость? Страх? Паника? Вина? Всё навалилось разом, и в этой мешанине я не мог ухватить ни одного ясного ощущения.       Только одно: земля под ногами ушла.              Я не помнил, как вышел из кабинетам — просто шёл за профессором, машинально переставляя ноги, словно меня вёл чужой ритм. Не помнил, как достал телефон и на автомате набрал сообщение Чхве, короткое и сухое: болен, прошу отгул на завтра. Всё это происходило вне меня, мимо сознания.       Но зато я отчётливо помнил другое — тот миг, когда открыл чат, который считал захороненным навсегда. Пальцы дрожали, экран плыл, а я уставился на её имя, такое знакомое и невозможное одновременно, и всё равно написал.       Одно-единственное предложение, в котором звенела вся моя оглушённость, страх и... надежда.       «Нам надо поговорить». ______________________________       * В втором и третьем общежитиях BTS (приблизительно с конца 2014 до конца 2017 года) Юнги и Джин проживали вместе, и эта пара считалась одним из самых стабильных roommate-союзов в группе.       ** Сатури — диалект/акцент в корейском языке, отличающийся от стандартного сеульского варианта речи. У Юнги — сатури региона Кёнсан. ______________________________       Ну что, приехали мы наконец-то в эту точку.       Ладно уж, конкретно этот поворот висел перед носом с самой первой главы: имя Эва (или Ева) имеет древнееврейское происхождение и означает «дающая жизнь».       Первый трек к главе — Agust D «Honsool». Honsool буквально означает «пить в одиночку», и это ключ ко всей песне. Она не про алкоголь как таковой, а про изолированное проживание боли, когда человек остаётся наедине с собой, без зрителей и без утешителей. Главная тема — одиночество как выбор и как ловушка. Лично мне очень тяжело слушать этот трек, потому что вся песня построена на передаче ощущения, когда ты пьян и начинаешь плыть сознанием.       И, как антипод — Jin «Another Level». Это эмоциональная история Джина о движении сквозь страхи и темноту, где каждый новый шаг символизирует не просто преодоление себя, но и рождение надежды там, где недавно была только усталость и отчаяние. В этой композиции слышится и грусть, и желание не сдаваться и помогать другим. Песня не кричит о победе, а очень по‑человечески говорит о поддержке, совместном пути и вере, что выход обязательно найдётся, если идти вперёд — даже медленно, даже на ощупь.       «Завтрашние дела — завтра и буду волноваться,       fuck, I don’t care...       Теперь мне кажется, будто я лечу.       Закуску не беру —       стоит что-то закинуть в рот, и, кажется, вырвет.       Опьянение подступает —       пора быть честным с собой, со своей жизнью».       «Пусть это накатывает без конца — я не остановлюсь.       Никто не сможет меня остановить...       ...Не бойся —       даже если я иногда рушусь,       ещё один шаг.       Мы поднимемся и ударим снова».