Часть 23. Август 2024. Юнги

      Колёса самоката мягко шуршали по гладкому асфальту, а тёплый парной воздух ночного Сеула лип к коже, проникая под ткань футболки и обволакивая лицо. Я не спешил, не ускорялся — просто катился по инерции, почти беззвучно, мимо редких фонарей, затенённых деревьев и чужих спящих окон.       Всё внутри было натянуто, как самая тонкая струна моей гитары — и в этой тишине я, наконец, начал по-настоящему осознавать, что произошло.       Чёрт. Всё оказалось проще, чем я думал.       Решение, которое ещё вчера казалось непреодолимой скалой, сегодня — после того, как я произнёс его вслух — больше не выглядело чудовищным. Оно стало... естественным. Будто я не прыгнул в пропасть, а, наоборот, вылез из неё. А может, просто больше уже нечего было терять.       Потому что самое дорогое я почти потерял.       Не помню, сколько просидел в той кабинке после того, как Эва встала и вышла, и смотрел в тёмный экран телефона, пытаясь не вскочить, не выломать стол и не пойти следом.       Внутри гремело от её голоса: от того, как она, даже дрожа, не теряла достоинства, как всё равно говорила — в лицо, открыто, до конца, словно держалась из последних сил, но всё же сказала всё, что было в ней — за те дни, недели, месяцы, когда она оставалась одна, даже когда была со мной.       Моя чагия.       Прямая.       Честная.       Свободная.       Упрямая.       Смелая.       Умная.       Принципиальная.       И такая невероятно сильная. Гораздо сильнее, чем я.       Решение поехать к Джину пришло как-то само собой. Это было даже не решением — скорее, телесным импульсом, потому что домой — невозможно. Если я окажусь там один и снова сяду у стены, закутаюсь в худи и отвернусь от монитора, чтобы не видеть, как мигает курсор — я просто не выдержу.       Я снова сорвусь, и уже некому будет меня остановить.       В такси я смотрел на окна, на вывески, на медленно гаснущие витрины, но перед глазами всё равно стояла только Эва — как она смотрела, как говорила, как сжала ремешок сумки, когда встала.       И когда первый шок прошёл, он оставил после себя только одну чёткую мысль.       Я не могу без неё. И не хочу без неё.       Да, она злится.       Да, она обижена, и имеет на это полное право.       Но я больше не сдамся.       Если она исчезнет — я подключу всех, кого только можно, чтобы её найти: Алису, её отца, чей контакт я на всякий случай сохранил, когда Эва связывалась с ним с моего телефона, друзей, отмеченных на фотографиях... Да хоть самого чёрта.       Буду напоминать о себе — мягко, незаметно, если нужно. Или наоборот — с размахом на весь грёбаный мир. Да как угодно, лишь бы она знала, чтобы услышала: я всё ещё здесь и теперь никуда не уйду, нужно ей это или нет.       Потому что, если отвлечься от всех этих кромсающих эмоций, если замедлиться и вслушаться — казалось, она просто бежит. Не уходит, не рвёт, а спасается от всего, что тянется за мной — как хвост из прожекторов, фанатов, вечного давления и хаоса. И я даже не знал, что больнее — то, что она больше не хочет быть со мной, или то, что, возможно, я сам на её месте тоже бы бежал.       И, когда я уже сидел у Джина, облокотившись на диван и уткнувшись взглядом в потолок, где-то между четвертым бокалом и не пойми какой по счёту затяжкой, сквозь пелену алкоголя и никотина вдруг проступило воспоминание.       Резкое, точное — как будто кто-то включил запись прямо у меня в голове.       Японский я знал не идеально, даже, откровенно говоря — так себе. Но тогда, в том разговоре, я больше боялся не промахнуться с глаголом, а упустить суть и пройти мимо чего-то важного из-за проклятого языкового барьера.       Но, как оказалось, великие люди умеют говорить просто.       — Вы ещё молоды, Юнги-кун. Могу Вас так называть?       Я кивнул в ответ, а Сакамото-сенсей усмехнулся — грустно, с каким-то почти детским теплом. Худой, в халате, с руками, похожими на высохшие стебли.       — Мне недолго осталось, я это чувствую. И, знаете... Немного жалею о некоторых вещах.       Он смотрел вдаль, на алеющий закат — как в безмолвный экран, где вспышками прокручивались самые важные отрывки его жизни: чья-то улыбка, слёзы, сцена, поезд, двери, которые он закрыл сам и те, что захлопнулись перед ним.       — Семья и призвание — не строгие противоположности, но они либо идут рядом, либо рвут тебя пополам. Сейчас, я уверен, мои слова не отзовутся в вашей душе — вы слишком увлечены, слишком талантливы и, к сожалению, слишком молоды, чтобы понять. Скорее всего, Вы вспомните эти слова только тогда, когда дойдете своим умом, своим опытом. И, надеюсь... У вас он будет менее горьким, чем у меня.       Он помолчал, словно проглатывал что-то тяжёлое, и добавил:       — Вы спрашиваете, как у меня получилось найти баланс? У меня не получилось. Может, у Вас получится.       И после паузы, уже почти шёпотом:       — Я не говорю, что амбиции — это плохо, просто иногда, Юнги-кун, приходится выбирать. Или, если будете долго тянуть... Выбор свершится сам.       И тогда, сидя в пьяной тишине у Джина, я будто снова оказался там. Словно он говорил это мне сейчас — а не тогда, в другой стране, в другой жизни.       И то, что я считал просто красивым моментом из прошлого, вдруг стало последней каплей.       Чёрт с ним, со всем.       С этой вечной сценой, с чужими ожиданиями, со страхами, с истериками в заголовках. Просто — будь, что будет. К чёрту деньги, к чёрту агентство. Ничто же не мешает попробовать. Просто — попробовать.       Ребята поддержат, я был уверен в этом. И даже если поначалу они будут охреневать или сопротивляться, всё равно — будут рядом.       Я уже был благодарен Джину за то, как он сегодня выслушал и за то, что не стал драматизировать. Да, завтра он протрезвеет, похмелье щёлкнет по затылку, и реакция будет совершенно другой — более трезвой, более практичной.       Но он всё равно поймёт.       Они все поймут.       Без давления — не будет срывов.       Без бесконечных расписаний — появится дыхание.       Без публичности — утихнет весь этот цирк. Люди забывают тех, кого не видят, особенно, если ты сам им не напоминаешь.       И вот тогда я, возможно, наконец начну делать только то, что сам действительно хочу. Без оглядки.       Эва была права, я постоянно метался. Хотел уместить всё: музыку, сцену, контракты, записи, её, идеального себя, и выжить под всем этим гнётом.       А теперь... В душе даже как-то спокойно. Не потому что всё хорошо, а потому что я впервые хотя бы внутренне разрешил себе не бежать.       Я затормозил перед последним перекрёстком к дому — и... Чуть не рухнул, настолько резко сработал тормоз.       Чёрт. Этот самокат Джин купил, кажется, лет пять или шесть назад — он всегда трясся над ним и даже возил на техобслуживание, как машину. Потому я так удивился, когда он сам мне его всучил, что даже не стал спорить. Не иначе, растрогался под градусом и решил показать, насколько я ему дорог.       Я невольно хмыкнул. Если сейчас влеплюсь в фонарь или окончательно доломаю этого хрупкого старичка, Джин-и будет припоминать мне это до самой смерти. Надо быть поаккуратнее и не лететь.       Кстати про «лететь». Как узнать рейс?       Сейчас приеду домой и сразу поищу. Эва всегда брала прямой билет из Инчхона, и, скорее всего, первым делом она поедет к отцу. Значит, утренний, часов в одиннадцать. Я даже помнил, как однажды мы вместе подгадывали под него выезд, чтобы не стоять в пробке.       А если не он? Слишком рискованно. Какие ещё варианты?       «Если честно, мне не хочется подбирать слова только потому, что ты начал выкарабкиваться».       Фраза эхом ударила по памяти, зацепилась, зазвенела. В груди кольнула догадка: раз она знает, что мне уже легче, значит...       Намджун. Больше некому.       Позвонить ему и спросить напрямую? Чёрт. Это даже не столько нечестно — сколько унизительно, что она вычеркнула из жизни меня — и всё ещё доверяет ему.       Усмехнулся. Действительно, смешно. Я, блять, дожил до тридцати — и ревную свою женщину к лучшему другу, как какой-то школьник.       Прямо во время движения провел ладонью по лицу, пытаясь стереть усталость и дурь из головы.       Совсем уже крыша поехала. Телефоны же в армии выдают только по вечерам и выходным. Зараза.       Да и, честно сказать, идея с аэропортом — бредовая до невозможности. Я почти прыснул, представив, как Эва скептически вскинет бровь и выразительно покрутит пальцем у виска, увидев меня у стойки регистрации. Слишком киношно. Слишком глупо. Слишком... не про нас.       Блять, вот же трус. Готов перебирать любые нелепые сценарии, только бы не сделать самого простого — написать ей напрямую.       Она же ответит. Я знаю, что ответит. Это же Эва.       Ладно. Я уже доехал, сейчас поднимусь, напишу ей, и...       Вдруг — резкий рывок, и я полетел вперёд.              Тормоза на повороте снова сработали слишком резко — старый самокат, будто устав от жизни, взбрыкнул, как загнанная лошадь.       Асфальт метнулся навстречу. Звук — короткий, глухой, как удар сердца о рёбра. Тело само поймало себя — руки вперёд, колено о землю. Всё — в секунду, и снова затишье.       На мгновение я остался стоять на ладонях, вжавшись в холодный бетон, и только потом — с опозданием — вспыхнула боль. Колено саднило, словно внутри него кто-то разжёг медленный костёр. Ладони жгло. Самокат, немного побуксовав, затих подо мной.       Я посмотрел вниз, чувствуя, как пульсирует в запястьях и горит под кожей, а потом, сквозь хриплый смешок, с губ сорвался нервный шёпот:       — ...Вот чёрт. Теперь Джин меня точно убьёт.       С трудом приподнялся, опираясь на ладони. Шлем валялся в стороне, блестя пряжкой в свете фонарей. Поднял.       — Извините, Вы в порядке? — раздался мужской голос, спокойный и вежливый.       Я обернулся.       На пути выросли трое — все в полицейской форме. Шли налегке, без напряжения, просто обычный патруль. Первый, тот, что стоял ближе ко мне, — высокий, лет сорока, с резким взглядом. Второй — чуть младше, с круглыми плечами и насупленным лбом, будто уже прикидывал, что писать в рапорте.       И третий — совсем молодой, почти мальчишка, с растрёпанной чёлкой.       Я поставил самокат и попытался выпрямиться. Нога ныла.       — Всё нормально, спасибо, — кивнул и вытер ладони о шорты. — Немного не рассчитал тормоза, самокат не мой.       — Вы уверены, что не травмированы? — уточнил второй.       Я уже хотел отмахнуться, но вдруг первый, самый серьёзный, чуть прищурился:       — Простите, но... Вы, случайно, не выпивали?       Вот и началось. Я чуть усмехнулся, устало и с сожалением, но покорно кивнул — не отрицая, не оправдываясь.       — Да, пропустили пару бокалов с другом, как раз еду от него. Я не гнал, просто ехал с пешей скоростью.       — Извините, но в таком случае мы вынуждены будем провести тест на алкоголь.       Голос старшего был спокойным, без нажима. Он ловко достал из кармана алкотестер и отработанным движением поднёс к моему лицу.       — Выдохните, пожалуйста, сюда.       Я взял трубку двумя пальцами, глубоко вдохнул и медленно выдохнул, стараясь не закашляться. Пластик алкотестера зазвенел в тишине.       Почти на полминуты всё словно зависло между этим вдохом и ожиданием результатов, и тут вдруг молодой полицейский — тот, что с растрёпанной чёлкой, всё это время переминавшийся с ноги на ногу — всмотрелся в меня пристальнее. Его глаза округлились.       — Извините, Вы... Мин Юнги? — спросил он с сомнением.       Я не стал играть в молчанку — кивнул.       — Он самый.       — С ума сойти! — вырвалось у него слишком громко. — То есть, ничего себе. Простите, — он тут же осёкся, поймав тяжёлый взгляд старшего.       Тот хмуро вернул взгляд на экран прибора, а потом медленно выпрямил руку и слегка хлопнул по корпусу ладонью — словно хотел убедиться, что тот не врёт.       — Что такое? — шагнул ближе второй полицейский, тот, что с насупленным лбом.       — Да ну, что-то не так, — пробормотал старший. — Показывает 0,227.       — Ого, — второй заглянул через плечо, и брови у него тоже полезли вверх. — Сомнительно. С такими показателями он и на ногах держаться не должен, не то, что ехать или разговаривать.       Я усмехнулся про себя. Ох, ребята, вам бы мою работу. Вам бы эти туры, бессонные ночи, выгорания и бодрящие речи менеджеров перед камерами.       Иногда всё, что ты умеешь — держаться, даже когда уже должен был бы давно лечь.       Младший из них внезапно начал заметно нервничать: он закусил губу, не решаясь поднять взгляд, будто внутри у него шёл какой-то бой. Я видел, как он переминался с ноги на ногу, раз — другой, и, в конце концов, всё же решился подать голос.       — Но ведь никто не пострадал? — пробормотал он неуверенно. — И прибор, может... Ну, может, он все-таки сломан? Может, мы сперва проверим...       Он запнулся, осёкся. Двое других тут же уставились на него так, словно он только что предложил отпустить вооружённого грабителя. У старшего даже дёрнулась скула.       И мне стало почти жалко мальчишку.       Смелый маленький воробей — сам только вылупился, а уже хочет принять на себя часть вины и ответственности.       Я хмыкнул про себя: прощайте, водительские права.       — Всё в порядке с вашим прибором, — сказал я ровно. — Я приношу извинения за это происшествие и готов принять последствия.       Ну подумаешь: ехал и упал. Ничего страшного ведь не произошло.       Права — отберут.       Штраф — оплачу.       Главное, чтобы не конфисковали самокат. Ради всех святых — только не его, иначе Джин меня прикончит. Это же его сокровище, дедушка на колёсах, реликвия с вмятиной от Тайваня и скрипом после поездок по набережной.       Все трое стояли молча и переглядывались. По их лицам пробегали целые диалоги — от сомнения до лёгкого замешательства. Наконец старший выдохнул, а затем приподнял подбородок и перешёл в формальный тон:       — Господин Мин Юнги, Ваш уровень алкогольного опьянения в семь раз превышает допустимую норму, — произнёс он, как по бумажке. — Поэтому мы вынуждены изъять Вашу лицензию на вождение транспортных средств и доставить Вас на ближайший участок для оформления протокола. Пожалуйста, предъявите удостоверение личности. Акт остановки и акт выполнения теста на алкоголь мы оформим на месте. Есть ли у Вас какие-либо возражения или комментарии?       — Нет, — я покачал головой. — Я понимаю, что виноват. Пожалуйста, следуйте своим процедурам. Только, если возможно, побыстрее.       На лицах полицейских промелькнуло синхронное облегчение — будто они всерьёз опасались, что я сейчас начну спорить, кричать и уговаривать. Или, не дай бог, прикрываться именем и статусом.       Да что вы, господа. Мне бы просто пережить эту ночь.       — Спасибо за понимание, — кивнул старший. — Пока мы оформляем документы, Вы можете позвонить кому-нибудь и уведомить, что с Вами всё в порядке.       Я кивнул и машинально потянулся за телефоном.       — Кому хотите сделать звонок? — поинтересовался младший, чуть смущённо, будто пытаясь искупить попытку вмешаться.       Этот простой вопрос буквально ввёл меня в ступор. Глупый, простой — и чертовски сложный в моменте.       И действительно — кому?       Первая мысль — ей. Пальцы сами потянулись к экрану в импульсе, рефлексе, но я тут же остановился, а рука зависла в воздухе.       Пауза. Выдох.       Нет. Абсолютно точно — нет.       Эве нельзя нервничать, особенно сейчас. Ни в коем случае. И тем более не после того, как я поклялся — пусть и мысленно — больше не причинять ей вред.       Хорош же я буду: только пять минут назад ехал домой и клялся, что поддержу её, что больше никаких срывов — и вот, пожалуйста. Пьяное ДТП.       Я усмехнулся про себя: честно говоря, на отца будущего ребёнка я сейчас совсем не тяну. Хуже не придумаешь.       Тогда Намджун?       У него даже телефона нет — спит, наверное, как убитый, в казарме.       Джин? Да он сейчас пьянее меня. Мы вместе пили, чёрт возьми.       Прокручивал в голове лица, имена.       Ребята — в армии.       Родители — вообще не вариант.       Брат? Да зачем ему вообще знать, тоже спит уже, наверное.       Вот тебе и звёздная карьера. Дожил до тридцати, а некому, мать его, позвонить, когда ты лежишь на асфальте и у тебя отбирают права. Я провёл ладонью по лицу и огляделся.       Полицейские переговаривались чуть поодаль — всё ещё сдержанно, но теперь куда более деловито, чем в начале. Документы оформляются, протокол печатается, самокат стоит у фонаря, как наказанный ребёнок.       А я — стою посреди всего этого и думаю, кому же, чёрт возьми, звонить.       И тут — здравая мысль. Надо сообщить в агентство.       Это правильно. Им-то точно надо знать, потому что, как минимум, надо проследить, чтобы всё не вышло из-под контроля. Они хоть как-то умеют тушить, пока это не разлетелось по заголовкам.       Пальцы тоже были слегка ободраны, но я отмахнулся от ноющей боли и набрал номер. Не личный менеджер, потому что было уже поздно — горячая линия для экстренных случаев. Вот уж не думал, что когда-нибудь ей воспользуюсь.       Писк. Гудок. Один. Второй. Потом — голос: официальный, нейтральный, но взволнованный:       — HYBE Artists Emergency. Назовите имя и ситуацию.       Я сглотнул, прокашлялся и, отведя взгляд, сказал в трубку:       — Мин Юнги.       — Что случилось, господин Мин?       — Я упал с самоката, возле дома, прямо перед воротами. Полиция проводит проверку на алкоголь. Всё в порядке, я не сопротивляюсь, сотрудничаю. Просто, наверное, вам стоит знать.       Пауза на другом конце. Потом:       — Принято. Мы свяжемся с координатором. Оставайтесь на связи, пожалуйста, Вам перезвонят.       Я нажал на боковую кнопку, отключая экран, и снова посмотрел на полицейских.       Всё.       Теперь всё пойдёт по схеме.       Я сделал всё правильно: никого не подставил, не втянул в это дерьмо Эву, не напугал Джина, не разрушил никому ночь.       Ну, никому, кроме себя.       Сейчас всё быстро оформят, и я поеду домой. А с утра — к Эве.       ***       Я который раз бросил взгляд на электронные часы над входом: почти четыре часа утра.       Цифры безразлично мигали, раз за разом подтверждая одно: я здесь слишком долго. Слава богам, хотя бы доставили без наручников.       — Это не арест, а задержание, — пробурчал полицейский, не глядя на меня, но всё же с каким-то странным, почти сочувственным уклоном в голосе, будто хотел смягчить ситуацию.       Тогда я лишь благодарно кивнул, а сейчас уже думал: да какая, к чёрту, разница. Хоть бы и в наручниках, главное — отпустите побыстрее.       Патруль, тот самый, с которого всё и началось, уже давно покинул здание участка. Все трое даже пожали мне руки на прощание, а старший сказал:       — Берегите себя, господин Мин, и удачи Вам.       Я кивнул, со смесью благодарности и стыда. Они были... нормальные. Обычные люди: вежливые, даже мягкие — насколько это вообще возможно при их работе, но и они оставили меня здесь, на попечение других.       Теперь я сидел в другом крыле участка, в дежурной комнате, где не было даже окна — только щелчки клавиатуры за перегородкой, запах старого неработающего кондиционера и глухой гул за стеной. Плечи ныли от усталости, футболка прилипла к спине, а взгляд всё чаще упирался в стену.       В какой-то момент я поймал себя на том, что начал читать плакаты. «Сердце следует за чувствами, но руль — за ответственностью» — почти издевательская философия.       Пластиковый стул безжалостно втыкался в бедро. Я попытался вытянуть ноги, но это не помогло. Хотелось спать — сильно, настолько, что веки опускались сами собой, но я подскакивал от каждого шороха. И есть хотелось — до рези в желудке.       Я вообще редко ел по расписанию: завтрак почти всегда пропускал, обед — через раз. Зато ужин был священен — поздний, плотный. Иногда я мог что-то перехватить среди ночи, но сегодня, как назло, я только пил.       И самое паршивое то, что телефон сдох час назад, оставив в моей голове запоздалое сожаление.       Надо было всё же написать Эве. Плевать на страх, на эту дурацкую гордость, на тревожность.       Надо было. Просто, чтобы она знала, что нужна мне, что я хочу её увидеть.       А сейчас я сидел здесь один — мокрый от жары, измотанный, выжатый, — и даже не знал, что будет дальше. Откинулся спиной назад, уставившись в серый потолок.       Твою мать. Как же я устал.       Кажется, в конце-концов я всё-таки задремал. Неудивительно — Чонгук всегда смеялся над моей способностью скрестить руки и вырубиться в любом месте: в студии, на стуле с гитарой, в аэропорту, облокотившись на колонну... Один раз я даже умудрился заснуть в гардеробной, прямо во время съёмки, под шум фена и щёлканье фотоаппаратов.       Но вот в полицейском участке я не спал ещё ни разу.       Проснулся от звука шагов и едва слышного скрипа дверной ручки. Я моргнул, стряхивая остатки сна, и поднял взгляд — в дверях стояли двое.       Первый — явно представитель агентства: высокий, в костюме, с бейджем на шее, ноутбуком под мышкой и напряжённым лицом человека, которого неожиданно подняли с постели посреди ночи. То ли юрист, то ли антикризисник, то ли просто «свой человек на случай, если что-то случится».       Второго я узнал далеко не сразу. Он показался знакомым, но словно вырванным из другого контекста — как актёр, которого ты видел в одном фильме, а потом он вдруг играет антагониста в другом. Небольшой рост, тёмный пиджак, поблёскивающая на запястье тонкая цепочка.       Он скользнул по мне взглядом, — не особенно враждебным, скорее оценивающим, — и вдруг хмыкнул.       — Слышал, Вы расстались со своей пассией?       Пауза.       — Соболезную. Эффектная девушка.       Я замер, в ту же секунду вспомнив, где его видел.       Первый раз — в агентстве, когда нас вызывали на ковёр после инцидента с Эвой в торговом центре. Этот странный человек тогда молчал и просто сидел сбоку, но я то и дело цеплялся за его пристальный взгляд.       Второй раз — на заседании по поводу сроков службы. В тот день он тоже не произнёс ни слова, просто присутствовал, но рядом с ним все почему-то сидели ровнее.       Наверное, это какой-то чиновник. Может быть, старший советник, или внутренняя безопасность, или, может, кто-то из Министерства культуры... Чёрт его знает, но точно не случайный человек.       Осмыслив фразу, я сразу напрягся. Странный, по меньшей мере хамский способ начать разговор — особенно от человека, которого ты не знаешь лично, да и, если быть честным, не хочешь знать.       Он что, спровоцировать меня решил? Вот идиот. Чтобы вывести меня из равновесия, надо для начала хотя бы в него ввести, а я и так уже не соображал, как я тут оказался и почему так долго.       Но как бы я ни пытался не подать виду, что всё в порядке, в груди что-то нехорошо заворочалось, потому что — да, чёрт возьми. Это задело.       Не из-за фразы, а потому, что он сказал «расстались», как будто поставил точку, как будто уже всё решено.       А я-то... Я ещё не сдался.       Первым желанием было нахамить в ответ — огрызнуться, мол, ему-то какое дело. Но я сдержался: слишком устал. Слишком пусто внутри, чтобы смело размахивать словами, да и не стоит он того.       Я только вздохнул и отвернулся — медленно, сдержанно, чтобы не вспыхнуть, — и сжал челюсть, глядя куда-то в угол, на облупленную стену.       Эти двое сели за стол, представитель агентства — прямо напротив меня. Краем глаза я невольно отметил, как он мельком глянул на чиновника, чуть приподняв брови, но, конечно, ничего не сказал.       Как и всегда — в агентстве предпочитают не спорить, если за столом сидит кто-то «выше».       — Господин Мин, добрый день. Точнее, утро, — он говорил гладким, вкрадчивым тоном. Улыбка — приторная, искусственная, словно он собрался озарить своей беззаботностью весь участок. — Прошу, расскажите всё по порядку.       — Да, конечно, только... — я сглотнул, — ...не могли бы Вы сначала одолжить мне зарядку? Телефон сел.       Я произнёс это максимально спокойно — без нажима, без мольбы, просто попросил. Это ведь не сложно. Но неожиданно вместо исполнения моей просьбы — снова перекрёстный взгляд: короткий и сухой, как если бы я попросил не кабель, а ядерный чемоданчик.       — К сожалению, господин Мин, я не могу этого сделать, — представитель агентства произнёс это максимально вежливо, но внутри всё равно моментально начало закипать. — Будет лучше, если мы сейчас полностью сосредоточимся на Вас и на какое-то время полностью отключимся от внешнего мира.       Что за чушь? Я резко выпрямился и подался вперёд.       — Мне очень нужно зарядить телефон, — сказал уже жёстче. Не прося — требуя.       Тишина.       И тогда чиновник — всё с той же издевательской неторопливостью — скрестил пальцы на столе.       — Господин Мин, — проговорил он, дёрнув волевым подбородком, — двадцать минут роли не сыграют. Так что давайте Вы не будете причинять нам ещё больше неудобств, чем уже причинили, и мы наконец перейдём к делу.       Голос у него был всё такой же вкрадчивый, но уже с ледяным оттенком. Я долго молчал, вглядываясь в это странное лицо, и решал, хватит ли у меня сил гнуть свою линию. Молчание затянулось, представитель агентства даже слегка поёрзал на стуле, пытаясь скрыть неловкость.       Ладно. Может, если я не буду устраивать разборки и спорить, всё и правда пройдёт быстрее.       Я подавил раздражение, безразлично отвернулся и начал рассказывать — по шагам, без лишних эмоций, как есть: вышел от Джина, взял самокат, ехал домой. Да, пил. Да, не подумал, пренебрёг. Да, виноват.       И сначала они слушали — кивали, делали пометки, но потом начали безбожно перебивать.       — А Вы точно не встречали кого-то по дороге?       — А почему решили ехать именно через этот сквер, а не вдоль основной улицы?       — А с какого номера Вы в последний раз звонили? Кому?       — Уверены, что не переписывались с кем-то перед тем, как выехать?       Я медленно переводил взгляд с одного на другого.       Что?..       При чём здесь это?       — Простите, а какое это имеет отношение к произошедшему? — спросил, стараясь сохранить ровный голос.       Чиновник, всё с той же дежурной улыбкой, ответил:       — Просто уточняем детали. Понимаете, Вы — публичная личность, поэтому нам важно зафиксировать всю картину. Мы же не хотим упустить ничего важного.       Глубоко внутри что-то тихо шевельнулось — неловкое, липкое подозрение. Но я заглушил его и продолжил отвечать — коротко, честно, потому что... Эти ребята ведь хотят мне помочь, верно? Это же их работа.       Но чем дальше заходил разговор, тем больше возникало сомнений. Я скрестил руки на груди и сел ровнее. Никогда бы не подумал, что так остро почувствую вкус стены, к которой меня, пусть без наручников, но всё же подвели.       В какой-то момент я отвёл взгляд в сторону. Стало трудно дышать — не физически, просто... Пространство вокруг меня будто сжалось, как бывает во время лёгкого опьянения. Словно бетонные стены подались вперёд, а кислород стал гуще.       Что-то определённо происходило, но я не мог до конца понять, что именно. Может, это была проекция моего полупьяного сознания, но я буквально каждой нервной клеткой ощущал тяжёлое давление, словно внутри меня всё звенело — очень тонко, но настойчиво, как ультразвук.       Я сделал паузу. Горло пересохло.       — Извините, могу я хотя бы в туалет выйти? — голос прозвучал слабее, чем я ожидал. Оно и понятно: последний час я слишком много говорю, слишком быстро дышу. Нужно хотя бы на минуту выйти отсюда и перевести дух.       — Конечно, — любезно кивнул представитель агентства, а потом, уже не особо таясь, вопросительно стрельнул глазами в сторону чиновника.       Тот, не говоря ни слова, тоже согласно дёрнул головой.       Я встал под противный скрежет стула по полу и на секунду задержался взглядом на лицах напротив. Улыбка на лице агента больше не казалась тёплой — слишком выверенная, неестественно неподвижная. Чиновник же смотрел прямо на меня, излишне внимательным и изучающим взглядом, от которого хотелось укрыться любой ценой. Что я и сделал.       Когда я вышел в коридор, за спиной тихо щёлкнул замок.       Туалет. Холодная вода. Подумать.       Я включил кран, обхватил пальцами раковину и уставился в зеркало. Лицо бледное, чуть вспотевшее, веки тяжёлые. Зачерпнул воды ладонями, плеснул в лицо — надо собраться.       В зеркале за мной — стеклянная перегородка, за которой промелькнул кто-то незнакомый: в рубашке, без формы, никаких знаков отличия. Ни бейджа, ни знака отдела. Сначала показалось, что мужчина просто шёл мимо, но потом он вдруг остановился — и заглянул внутрь, в туалет. Наши взгляды встретились в отражении. Никакой лишней реакции, только удовлетворённый кивок — как будто он меня проверил и тут же исчез.       Что за чёрт? Не думают же они, что сбегу из полицейского участка? Я медленно вытер руки и вернулся в комнату допроса, внутренне собираясь перед продолжением моральной экзекуции.       Но на моём месте уже лежали бумаги.       — Господин Мин, — обратился чиновник мягко, почти ласково, — у нас есть предложение. Всё можно уладить максимально деликатно, но Вы должны с нами сотрудничать. Согласны?       Конечно, согласен. Я вас за этим и позвал, чёрт побери.       Я присел обратно, но уже как-то неуверенно. Веки вновь налились свинцом, в голове глухо стучало. Всё казалось тугим и замедленным — как будто воздух здесь был в два раза душнее, чем должен быть.       — Господин Мин, — начал представитель агентства, подглядывая в бумаги, — мы связались с прессой. Удалось договориться о том, чтобы в ближайшие дни вышла отредактированная версия случившегося, но нам критически важно, чтобы Вы со своей стороны не запутались в деталях. Понимаете?       Я приподнял голову, когда сквозь вату прорвался смысл сказанного.       — Погодите-погодите... Какая ещё версия для СМИ? — голос охрип, потому что пересох. — Я думал, вы здесь для того, чтобы, ну, предотвратить утечку, прикрыть всё по закону. Да, я нарушил правила, но ведь ничего страшного не произошло, и такого не повторится. У меня отозвали права, я заплачу штраф. Это же личное время — они вообще не имеют права...       — Господин Мин, — перебил чиновник, небрежно крутя в пальцах ручку, — не живите в мире иллюзий. Все медиа имеют доступ к полицейским базам. Вопрос не «если всплывёт», а «когда», и мы не имеем права запретить им писать, но вполне можем скорректировать подачу. Поэтому — Вы с нами или нет?       Я сжал челюсти, ощутив, как чиркнули зубы. Пальцы непроизвольно дрогнули на колене.       — Вам нужно только быть последовательным, — продолжал тот с убедительной, едва ли не учительской интонацией. — Уточните, пожалуйста. Самокат — он принадлежит господину Киму Сокджину?       Блять.       — Нет, — выдохнул я. — То есть, да, но... Если есть возможность что-то отредактировать, то хотя бы не впутывайте Джина. Ни слова о нём, вообще. Он здесь точно ни при чём.       На лицах обоих появилась одинаковая ухмылка, не саркастичная — скорее удовлетворённая, словно именно этой реплики они от меня и ждали.       — Прекрасно, — с готовностью отозвался агент. — Тогда мы всё упростим: напишем, что самокат был незарегистрирован. Вы ехали не от господина Кима, а... Ну, скажем, из какого-нибудь другого места — студии или ресторана. Подойдёт?       Я согласно кивнул, чувствуя, как гудит затылок.       — Пойдёт.       — Отлично. Тогда позвольте,— он протянул мне планшет, где уже была открыта черновая версия. — Просто ознакомьтесь. Мы всё адаптируем, чтобы Вам не пришлось оправдываться за каждое действие.       Я бегло пробежал глазами текст, где любое написанное слово — как будто не про меня, а про какого-то другого человека, про какого-то постороннего «Мин Юнги», который просто неудачно упал со самоката в поздний час.       Снова не стал спорить, просто откинулся на спинку стула. Вся эта ситуация продолжала казаться каким-то мутным сном, из которого я никак не мог выпутаться, и, если это действительно сон — то пусть он закончится как угодно, только бы поскорее.       — Пишите, что хотите, — сказал я глухо, не открывая глаз, — это ваша работа. Но отпустите меня уже домой, или, на худой конец, дайте зарядку.       Секунда тишины, потом — хруст ручки, которой что-то продолжили заполнять. Ни один из них не отвечал в течение нескольких минут.       — Господин Мин, — наконец подал голос тот, что с планшетом, всё тем же вкрадчивым тоном. — Мы понимаем, что Вы устали. Прошу ещё немного Вашего терпения, скоро всё закончится.       Я чуть не рассмеялся, потому что в этом «скоро» опять не было ничего определённого: ни времени, ни обещания, ни даже человеческого участия. Просто слово, которое произносится, когда хотят, чтобы ты замолчал.       Я отвёл взгляд на дверной проём. Там, за стенами этой комнаты, уже начинался рассвет. Пыльное стекло в коридоре отсвечивало бледно-серым, и я почти не чувствовал разницы между этим утром и ночью — всё одно. В груди зудело стойкое ощущение, что где-то вне этих стен опять упущено что-то важное.       Что прямо сейчас что-то происходит — и я снова не там.       Я попытался собраться с мыслями. Вдох — глубокий, медленный. Тело ныло, мысли путались, и всё, чего хотелось, — выйти отсюда. Неважно куда, главное — вовне.       Но я всё ещё был здесь.       Несколько минут спустя меня проводили в небольшую комнату — куда менее формальную, чем та, в которой я провёл последние несколько часов. Не камера, не допросная — просто тесное помещение с креслом, столом и запахом старой мебели.       — Всё в порядке, — сказал один из офицеров, на ходу закладывая папку под мышку. — Мы подготовим документы и дадим Вам знать. Через полчаса Вас уже отпустят, не волнуйтесь.       Я кивнул — даже не из благодарности, а просто чтобы закончить разговор.       Кресло оказалось на удивление мягким. После пластикового стула, в который врезались все углы тела, обивка обняла меня, как родного, поэтому я облегчённо выдохнул и закрыл глаза — всего на секунду.       ...       Проснулся я от собственного резкого движения рукой. Чересчур яркий свет безжалостно бил прямо в лицо, где-то за стенкой звонил телефон, а в коридоре раздавались шаги и чьи-то голоса.       Блять.       Блять. Блять.       Подскочил и слепо рванул к двери, сшибая плечом косяк. Голова кружилась, пересохший рот по-прежнему слипался. Я метнулся в коридор, — и тут же застыл.       Утренняя смена.       Полицейские: с папками, кто-то с кофе, кто-то просто зевал, проходя мимо. Пара человек остановились, увидев меня, и уставились с тем выражением, которое было мне более чем знакомо — смесь узнавания, неловкости и неуместного любопытства.       Чёрт. Маска.       Пошарил в кармане, нащупал, натянул — так резко, что чуть не порвал резинку. Потом я направился вперёд и свернул к стойке с перегородкой, за которой сидела девушка. Она смотрела в монитор, но, как только заметила движение, подняла глаза.       — Извините, — выдавил я, опираясь на край стойки. — А где...       Стоп. А как их зовут? Эти двое, представитель и чиновник. Они вообще представились? Или это я так и не узнал, кто они? Но девушка, видимо, была проинструктирована заранее.       — Два господина ушли примерно три часа назад, — ответила она с готовностью.       Три часа назад? Они просто ушли и... Оставили меня тут? Не разбудили? Не вызвали водителя?       Я машинально вытащил телефон, чтобы набрать менеджера, но тут же выругался сквозь зубы: вместо спасения — чёрный экран. Мёртвый электронный камень.       Блять. Я проебался по всем фронтам.       Эва.       Рейс.       Сообщение, которое я так и не отправил.              Всё это время она, возможно, ждала. Или не ждала — не важно.       Главное, что я не был рядом. Опять.       ***       Когда я наконец-то зашёл домой и закрыл за собой дверь, то облегченно выдохнул. Несмотря на то, что все признаки усталости немного притупились, я до сих пор находился в лёгком оцепенении, то ли от усталости, то ли от резкой смены пространства: только что был гулкий коридор участка, запах бумаги и душный перегар чужого кофе, а теперь — домашняя тишина, тёплый пол и стены, которые узнавали меня по звуку эха.       Мыслей в голове почти совсем не осталось — всё сводилось к одному глухому осознанию: она улетела. Какой смысл спешить?       Ведь теперь я обязан каким-то чудом вытянуть ситуацию, в которой не осталось ни рычагов, ни права на ошибку, потому что даже если бы я прямо сейчас, сию секунду захотел сорваться и полететь за Эвой — я физически не мог: служба, правила, границы.       Чёрт. Кажется, я снова в клетке.       Выпуская наружу малую часть сдавленного отчаяния, я шумно выдохнул: ладно. Соберись. Хватит. Сперва душ, всё остальное — потом. Необходимо было смыть с себя этот день, эту ночь, этот идиотский участок и этот чёртов непонятный цирк.       Двигаясь на автопилоте, я поставил телефон на зарядку и побрёл в ванную, ощущая, как влажная от пота футболка неприятно прилипает к спине, будто кто-то держит меня за лопатки, не давая двигаться свободно. Я стянул её через голову и бросил прямо на пол — с тихим, влажным шлёпком.       Не раздеваясь до конца, прямо в одежде я шагнул под тёплую воду — и она сразу начала струиться по плечам, по груди, стекала по животу и впитывалась в шорты и бельё, пока я просто стоял, не двигаясь, с закрытыми глазами.       И вдыхал.       Мокрый хлопок, мятный отголосок запаха зубной пасты, и — вдруг — сильный, узнаваемый аромат шампуня Эвы, оставшийся, должно быть, на полотенце, которое у меня так и не хватило духу убрать за три недели.       Этот запах вонзился в меня, как удар под рёбра, от которого перехватывает дыхание, но я продолжил неподвижно стоять, словно хотел раствориться под этим потоком воды. Будто надеялся, что с каждой новой каплей, стекающей по позвоночнику, из меня потихоньку вымоется то, что слиплось внутри.       Я не знал, что делать дальше, но точно знал, что нужно что-то делать.       Спустя несколько минут я выключил душ и решительно стащил с себя насквозь мокрые шорты и бельё, и в тишине, которая меня накрыла, я услышал только собственное дыхание — резкое, сбивчивое, как после долгого бега, и гул сердца, стучащего так громко, как если бы кто-то бил по железному барабану прямо внутри груди.       Я завернулся в полотенце, босыми ступнями ступая по тёплому полу и оставляя за собой мокрые следы, и вернулся в спальню, всё ещё немного безучастный ко всему, что происходило вокруг.       Телефон завибрировал, едва успели пальцы к нему прикоснуться. Экран засветился слабо-жёлтым отсветом, отразившимся в стекле прикроватного столика. Я потянулся — как к чему-то чужому — но всё же взял его в руки.       Может, она?..       Может, всё же...       Но — нет.       «Господин Мин, днём приедет курьер и доставит Вам пакет документов. Просим оставаться по адресу и ожидать дальнейших инструкций».       Я в полном недоумении смотрел на экран, даже не моргая.       Чёрт побери. Какие ещё инструкции?       Всю ночь меня держали в участке, потом эти двое, как из мыльной оперы — с их таинственным исчезновением, а теперь ещё и курьер с бумагами, как будто это не моя жизнь, а театральный сценарий, где я — не главный герой, а бандит, которому ещё и доставку назначают по расписанию.       Я устало опустился на кровать, голова снова затрещала.       Ладно, наверное, я зря так злюсь. Если они всё замнут, как делают обычно, то... Я даже лично приду и поблагодарю этих двоих, потому что последнее, что мне сейчас нужно — это скандал. Если всё вытечет наружу, то Эва точно больше не захочет меня видеть. И тогда это будет...       Полная катастрофа.       Телефон лежал в ладони — тёплый от зарядки, но сейчас уже абсолютно бесполезный. Пальцы разомкнулись, и он с глухим пружинистым звуком упал на одеяло.       Вдруг — стук в дверь. Раз-два. Потом короткая пауза, а затем снова — громче, чаще. Я нехотя подошёл к двери, тяжело ступая, как во сне.       Голова гудела, полотенце так и норовило сползти, но я даже не думал его поправлять — не было сил ни на что. Снова хотелось только одного: поспать, чтобы отпустить этот день и это всё побыстрее закончилось.       — Оставьте у двери и уходите. Я потом заберу, — собственный голос прозвучал грубо, отрывисто. Не нарочно — просто вежливость требовала сил, а у меня их уже не было.       — Ты уже второй раз меня гонишь. Не надоело?       Мир резко пошатнулся, гравитация изменилась, и всё в квартире — стены, пол, воздух — накренилось, потянулось в сторону. В груди что-то глухо хрустнуло, словно рёбра пытались освободить сердце.       Может, это галлюцинация? Или просто я настолько сильно желал услышать голос Эвы, что мозг начал подкидывать фантомные звуки?       Я лихорадочно вцепился пальцами в дверную ручку и резко распахнул дверь.       На пороге стояла Эва.       Слегка нахмуренная, губы плотно поджаты, взгляд — тяжёлый, как затянутое грозой небо. Она смотрела как-то сердито, исподлобья, словно не по своей воле ко мне пришла, а это я притащил её за руку на порог своего дома.       Но она и правда была здесь.              А я... Я просто не мог пошевелиться — застыл, уставившись, как на мираж в пустыне, как на чудо, которое не имеет права случиться.       Она же должна была улететь. Она же сама говорила... Так почему?.. Неужели?..       Мозг, оглушённый безумной радостью, сработал на рефлексах и выдал реакцию прежде, чем я успел придумать что-то получше:       — Ты чего тут делаешь?       Эва театрально закатила глаза и, просунув руку между мной и косяком, мягко, но весьма решительно отпихнула меня в сторону, проходя внутрь. Только тогда я осознал, что всё это время просто стоял, как болван, не пуская её в квартиру.       Чёрт. Боже. Я что, держал её на пороге?!       Вот идиот. Настоящий идиот.       Вопреки устоявшемуся порядку Эва разулась аккуратно, а не как обычно: поставила кроссовки ровно у стены, как в гостях. Затем она остановилась в центре гостиной, скрестила руки на груди и, не отводя взгляда, продолжила пристально смотреть, прищурив глаза.       А в моей голове уже бешено носились мысли.       Она не улетела. Она пришла. Сама пришла. Значит, ещё не всё потеряно. Ещё можно...       — Рассказывай — от приказного тона Эвы я сразу немного напрягся.       — Что именно?       — Как ты умудрился вляпаться в это дерьмо?       Сердце ухнуло куда-то в живот. Откуда?..       — Что? — переспросил я растерянно.       Видимо, всё недоумение отразилось у меня на лице, потому что Эва приподняла бровь, подошла к тумбочке, взяла пульт и, не говоря ни слова, включила телевизор.       — ...инцидент произошёл между одиннадцатью и двенадцатью часами ночи. По предварительным данным, водительские права были изъяты на месте. Возможные последствия включают штраф или даже тюремное заключение...       Я подошёл к Эве — медленно, как во прострации, уже догадываясь, что я увижу дальше, — осторожно вынул пульт из её пальцев и переключил канал.              Снова я.       Ещё канал — и там моё лицо.       Следующий.       И ещё.       И ещё.       Твою мать. ____________________________       Итак. Если откинуть всё лишнее, то в этой главе я на время откладываю высокие материи о психологии и философии и вместо этого призываю всех просто думать башкой, прежде чем что-то делать/говорить/доверять. Особенно, когда кто-то слишком вежлив, слишком убедителен и слишком хочет, чтобы вы «расслабились». Манипуляции — это не магия, это техника. А технику можно раскусить.       К Юнги вопросов нет — его тут просто добивают. Лучше б Эве позвонил, fucking shit.