Часть 24. Август 2024. Эва

      Я стояла посреди комнаты, скрестив руки на груди, и молча наблюдала, как Юнги, напряжённо сжав челюсти, упрямо переключает каналы один за другим, будто пытается найти хоть одно пространство в эфире, где его лицо не смотрело бы на него самого с холодного экрана. И где-то в груди у меня ворочался целый узел чувств, распутать который я, кажется, уже даже не пыталась.       Разумеется, я злилась. В первую очередь — на себя: на собственную бесхребетность, на то, что в который раз позволила чувствам быть громче логики, за то, что вчера сорвалась, как последняя психопатка, а сегодня — уже примчалась обратно. Обещала же себе — уйти и не оборачиваться, чтобы дать своей расшатанной психике свободу и передышку, но с ним... С Юнги никогда не выходило так, как задумано. Только-только сердце начало стабилизироваться, как он снова появился — весь из разбитого стекла и обжигающей нежности — и разрушил всё подчистую. Снова.       Тем не менее я радовалась — слепо, безумно, до трясущихся от восторга рук. Радовалась тому, что он здесь, что стоит рядом, что дышит в том же помещении.       И из-за этой радости — тоже злилась: на себя, на него. Да и, если честно, на всё сразу, потому что рядом с Юнги у меня не получалось быть даже в половину такой рациональной и сильной, какой я когда-то себя ощущала.       Говорят, что радость и злость несовместимы, но во мне они уживались — сплетённые в одном теле, одной кожей, одним пульсом.       Раньше, до появления Юнги, в моей жизни всё было довольно просто: прямые линии, ясные схемы, чёткие правила — где чёрное, где белое, где моё, а где чужое. Я жила по этой линейке так долго, что свыклась с предсказуемостью, считала её нормой, не испытывала нужды ни в излишне сильных чувствах, ни в сложных вопросах.       А потом возник он — сначала как фон, как случайная встреча, а потом вдруг — как событие, которое оказалось невозможно вычеркнуть. Со всей своей многотональной сложностью, с углами и изгибами, с этой безумной способностью прожигать тебя насквозь и разбирать по нотам.       Он не просто появился — он взял и перемешал всё в кучу, будто привычную картотеку вывалили на пол и затеяли сортировать заново, но по каким-то своим, неведомым мне правилам. Юнги прошёлся по моему сердцу не легкой поступью, а настоящим маршевым шагом: громко, беспокойно, не спрашивая разрешения.       И каждый раз, когда я пыталась привести чувства в порядок, чтобы выстроить всё обратно, он только сильнее путал карты.       Ещё я чувствовала нежность — острую, как порез о край бокала, и при этом абсолютно неуместную, почти предательскую. Потому что он стоял передо мной — влажный после душа, с растрёпанными волосами, которые висели над глазами, босиком, в одном полотенце, небрежно обмотанном вокруг бёдер, с обнажёнными плечами, ключицами и плоским животом — словом, всем тем, от чего моё тело автоматически вспоминало, как он может прикасаться.       Раздался громкий хруст.       Я вздрогнула, вынырнув из водоворота мыслей, и увидела, что пульт трещит у Юнги в ладони, лопаясь под натиском пальцев. Судя по удивлённому взгляду, он сам даже не заметил, что сжимал его так сильно. Потом он стиснул зубы и с наслаждением выругался:       — Щибаль... Вот же гандоны.       Телевизор погас, пульт полетел на диван. Юнги наклонил голову, словно стряхивая с себя эту тяжёлую ночь, а в следующий миг вдруг впился в меня взглядом — острым, хищно-внимательным.       Я напряглась, потому что тут же распознала это выражение — почти забытое, хоть когда-то очень родное. В нём была целеустремлённость, за которой обычно следовала либо идея-фикс, либо внезапный поступок, либо новая композиция, написанная за одну ночь в полумраке студии.       Именно так Юнги когда-то смотрел на мир — до того как всё стало серым. И именно так он когда-то смотрел на меня.       Но… Ведь так не должно было быть.       В реакции Юнги не было ни капли ожидаемой паники, ни следа ужаса, ни даже ярости — ничего, что выдавало бы тревогу. Ни единого намёка на то, что увиденное хоть как-то его потрясло, хотя любому человеку стало бы ясно: это катастрофа.       И тогда — меня накрыло недоумение.       Я смотрела на Юнги и никак не могла свести воедино происходящее безумие и его спокойствие. Судя по всему, до моего появления он даже не знал, насколько всё успело разлететься, что соцсети уже горят, а его имя мелькает в заголовках каждого новостного сайта.       И при этом, узнав такое, он вёл себя так, будто ничего страшного не произошло. Как будто перед ним не рушилась его собственная жизнь и карьера, которую он строил годами.       Я поджала губы, подбирая слова, чтобы вытащить из Юнги хоть какую-то адекватную реакцию, но он вдруг заговорил сам.       — Тебя беспокоит то, что я спровоцировал аварию, или то, что об этом уже написали все, кому не лень?       Я выдохнула, покачав головой, и устало откинулась спиной к стене.       — Серьёзно? «Спровоцировал аварию»? Ты ехал на электросамокате, Юнги. Не на грузовике, не на гоночном болиде. Великий преступник, ничего не скажешь, — я скептически фыркнула, но тут же нахмурилась. — Разумеется, меня волнует то, насколько быстро всё просочилось в прессу и в каком масштабе. Это явно ненормально.       Юнги задумчиво кивнул, а потом вдруг улыбнулся на одну сторону губ и выдал:       — Это... Хорошо.       Я на автомате вскинула брови и даже остолбенела на секунду. Только сцепленные зубы удержали меня от того, чтобы разразиться бранью.       Хорошо? Что, чёрт возьми, в этом всём может быть хорошего?       А вот к следующему вопросу я была совсем не готова. Да и вообще, если быть честной, я в принципе не была готова к тому, что Юнги, после всего, что случилось, был способен сохранять вот такое выражение лица: ни вины, ни страха, ни суеты, только непонятная полуулыбка и проницательный прищур.       — Я правильно понял, что, несмотря на то, что больше всего тебя беспокоит риск потерять конфиденциальность рядом со мной, ты всё равно приехала, потому что... переживала за меня?       Тут я застыла, как вкопанная, и машинально сжала губы, пытаясь не дать лицу дрогнуть.       Нет, ну каков нахал. И что ему ответить?       Я и сама не до конца понимала, почему, едва узнав о происшествии, сорвалась и примчалась сюда, в самое пекло, туда, где всё горит и рушится. Почему нарушила все свои же правила.       Почему, вопреки всем логическим доводам и здравому смыслу, выбрала снова — его.       Эти три недели были не то чтобы тяжёлыми, но точно непростыми, особенно первая. Когда я только съехала, сердце буквально скручивало, ломало и безбожно тянуло обратно, несмотря на то, что разум всё прекрасно понимал: Юнги не в себе, и я не могу — физически и эмоционально — вытягивать нас обоих. В тот момент я могла только катиться вниз вместе с ним, а это не вариант. Непонятно, чем закончился бы этот маршрут.       Когда я узнала о беременности, меня будто битой по голове ударили: никакой моральной подготовки, ни намёков — просто сухая фраза в лабораторной графе, от которой перехватило дыхание.       Сперва я испытала шок. Потом — изумление. И, наконец, страх.       Я ведь уже полностью смирилась с тем, что не смогу иметь детей, по крайней мере, обычным путём. Ну и ладно, живу же прекрасно. Юнги тоже не рвался в отцовство — мы оба спокойно это принимали.       А тут — такая подстава.       Абсурдная с точки зрения логики, но такая осязаемо настоящая, что даже кожа на затылке стянулась от волнения.       И первое, что мелькнуло, когда я переварила новость: «Может, не надо?» Я ведь даже не уверена, что хочу ребёнка, не уверена, что смогу и не уверена, что стоит. Где и как я буду его растить, если Юнги окончательно сломается?       Но сразу же — внутренняя пощёчина себе.       Блять. Я же взрослая женщина. У меня есть квартира, отец, отличная работа, друзья, деньги, медицинская страховка и голова на плечах. В случае чего — справлюсь как-нибудь сама.       Не впервой.       И тогда остался только один вопрос. Один-единственный: как сказать Юнги?       Нельзя же просто взять — и не сказать. Как бы ни было тяжело, он имеет право знать, это ведь и его жизнь тоже. А вдруг... Вдруг он не захочет, чтобы я справлялась одна? Вдруг захочет быть рядом, по-настоящему — как раньше?       Если бы всё это случилось ещё несколько месяцев назад, я бы не раздумывая помчалась к нему — сказала бы сразу, на одном дыхании. Тогда у меня не было бы ни тени сомнений: Юнги всегда был моей опорой. Надёжный, как гранит. Я могла положиться на него с закрытыми глазами, потому что была уверена — он не оттолкнёт. Юнги примет, поддержит и защитит.       Но в тот момент...       В тот момент я будто осталась наедине с этой мыслью, как на краю скалы, где ветер срывает дыхание, а внизу — только неизвестность, и уже сама не знала, что страшнее: сказать ему правду или промолчать.       Как он теперь воспримет такие новости? Что сделает? Что почувствует, если вообще что-то почувствует?       Я думала, думала, думала, много дней. Мысли роились, как мухи над раной. Жалили. Не давали спать.       И, наконец, я пошла к нему в студию. Собралась с духом, подготовила речь — спокойную, мягкую. Я не ждала счастья или восторга, хотела лишь поговорить по-честному. Вместе обсудить, что делать с его состоянием и с нами.       Но в итоге всё окончательно посыпалось.       И тогда до меня наконец-то дошло: моего Юнги — того, кого я люблю — сейчас просто нет.       А я не нянька. Не психотерапевт. И уж точно не Намджун.       Как ни стыдно признавать, но именно на него — на Намджуна — я скинула обязанность следить за тем, что происходит с Юнги.       Он сперва даже не сразу понял, к чему это всё. А потом, когда дошло, голос в динамике телефона стал ощутимо жёстче — первые за всё то время, что мы были знакомы.       — Я же тебе всё рассказал! Ты знала, что с ним творится! Могла бы... Ну хоть попробовать уговорить его, замотивировать как-то. Отправить к врачу, или...       — Не могла бы! — сорвалось с такой резкостью, что даже я сама вздрогнула.       Да, слишком громко. Да, слишком грубо. И да — Намджун не заслужил. Но я больше не могла быть той, на кого можно было сбросить ещё и вину за состояние Юнги.       Это мне, чёрт возьми, МНЕ сейчас в первую очередь нужна забота. Я не железная.       И Намджун, хоть и не знал о моем положении, видимо, уловил, что за этой вспышкой — лишь усталость и тревога, и что я сама держусь буквально на нитке. Он больше не стал упрекать, только медленно выдохнул, сглотнул и смягчился:       — Ладно... Ты сама в порядке?       Я провела ладонью по лицу: не знала, как ответить так, чтобы не выдать, насколько всё плохо.       — Пойдёт.       И после этого разговора я просто отстранилась — от всего: от Юнги, от них всех, от себя прежней.       Я не спрашивала, как он — не хотела знать.       Я удалила плейлисты.       Настроила фильтры в приложениях, чтобы ни одна песня с его участием не попадалась даже случайно.       Удаляла по одной все старые закладки.       Не заходила в соцсети, потому что, несмотря на скрытые рекомендации, алгоритмы всё равно умудрялись подсовывать мне его лицо. И каждый раз, когда это случалось, сердце — моё уставшее, вымотанное сердце — болезненно сжималось в конвульсиях.       Иногда мне казалось, что я физически чувствую, как Юнги рушится где-то там, на расстоянии. Но... Я всё равно не шла, не тянула руку и даже не писала, хоть мысли постоянно возвращались к нему.       — Джин говорит, что он постепенно восстанавливается.       — Прекрати.       — Что прекратить?       — Я знаю, что ты пытаешься сделать. Джун, не надо.       — Эва, он восемь лет терпел и выступал с болью в плече. Ты правда думаешь, что он из тех, кто лечится сам? Его только пинками и можно вытолкать к врачу! Позвони Джин-и.       — Никому я звонить не буду. Разбирайтесь сами. Я улетаю в среду утром.       А потом — эта встреча. Его голос. Его глаза. Я же видела, что насколько сожалеет, и что ему и правда лучше.       Но именно это и разбило меня окончательно.       Как будто всё внутри, всё, что я с таким трудом закатывала под бетонную плиту здравого смысла, вдруг ожило и яростно рвануло к Юнги в последний раз.       Я больше не смогу.       Я просто не выдержу, если такое произойдёт снова.       Просто... не выдержу.       И я сорвалась, а затем — буквально рванула прочь, на автопилоте, пока не добралась до кровати, не свернулась клубком и не уткнулась лицом в подушку. Впервые за очень долгое время я плакала так, чтобы взахлёб. Чтобы откуда-то изнутри выло что-то дикое, неотфильтрованное, настоящее.       Я так до конца и не смогла определить, что на самом деле толкнуло меня к бегству: то ли всё, что я вывалила ему в лицо, то ли страх — страх дать слабину и потеряться в нём окончательно, пропасть, раствориться, а потом — рухнуть, если вдруг всё снова пойдёт по кругу.       Не было ничего удивительного в том, что всю ночь я так и не сомкнула глаз — просто лежала, переводя дыхание и глядя в потолок. И, конечно, проспала свой рейс.       Проспала, как школьница: все будильники, все уведомления.       «Может, это знак?» — мелькнуло на секунду, но я тут же оборвала себя. Совсем с ума сошла? Какой, мать его, знак? Я заснула под утро, организм не выдержал, вот и всё.       Единственный «знак», который хоть что-то бы значил — это если бы Юнги написал, позвонил или хоть как-то проявился после всего, что услышал. Взял бы, наконец, ответственность.       Даже не за меня, а, чёрт возьми, хотя бы за себя.       Но он снова молчал.       Ну и ладно.              Я поднялась, усилием воли собрала себя в кучу, купила новый билет на ближайший рейс, заказала такси и поехала в аэропорт.       Но даже когда я уже сдала багаж и убрала в сумку свежеотпечатанный листок посадочного талона — внутри было неспокойно. Поэтому я взяла кофе, села в сторонке, вгляделась в лица мимо проходящих людей — и вдруг поняла, что снова вру себе.       Что-то меня держит. Что-то отчаянно сопротивляется. И я вздохнула, позволив себе быть максимально честной хотя бы в мыслях.       То, что жгло сильнее всех доводов и здравых аргументов — было не страх, не растерянность и даже не любовь.       Стыд. И вина — глухая, липкая, прожигающая изнутри.       Я не удержала. Не поддержала. Не осталась рядом, когда он нуждался в этом больше всего. Ушла.       А ведь Юнги... Он же выбирал меня с самого начала, без страховки, без условий. Просто — подошёл*. Рискнул, когда не должен был, когда для него, как для знаменитости, даже случайный взгляд в чью-то сторону мог превратиться в катастрофу. Но он всё равно сделал этот шаг. Он даже толком не знал, на что подписывается, и всё равно выбрал — меня.       Он был рядом, когда я позже проваливалась в сомнениях, когда настаивала, что не нуждаюсь в помощи — а сама тонула в глупой тревоге, что я недо-женщина. И даже тогда — он выбрал меня.       Он выбирал меня вместо сна. Выбирал меня вместо еды. Выбирал меня даже в ущерб репетициям, переругиваясь с Намджуном и менеджерами, хоть я никогда и не просила.       А теперь... Впервые не выбрал. И, честно говоря, я не могла его в полной мере за это винить — он просто не справился.       Я подняла дрожащие пальцы к лицу, закрыла глаза. Сердце стучало глухо и размеренно, как прибой внутри черепа.       Чёрт, если бы у меня взяли и отобрали зрение или руки, смогла бы ли я остаться собой?       Сколько бы сделала глупостей, чтобы вернуть утраченный орган?       А ведь для Юнги музыка — это именно так: как рука. Как сердце. Как кожа. И вдруг — её отняли. Как он должен был жить?       Он принял мой изъян — нежно, мягко, без тени упрёка, с поддержкой. А я, как только его снесло — бросила. Не потому что не любила, а потому что испугалась утонуть вместе с ним.       Я застонала, уронила голову на скрещённые руки и замерла.       Почему этот выбор такой невыносимо сложный? Я ещё даже не мать — а уже не понимаю, как решить, что будет лучше. Для ребёнка. Для меня. Для нас.       — SUGAr**? —чье-то непонятное обращение вырвало меня из мыслей. Я вздрогнула, едва не опрокинув кофе.       Бариста — молодой, симпатичный — протирал стакан и смотрел на меня с вежливой, чуть флиртующей улыбкой.       — Простите?..       — Вы такая расстроенная. Может, потому что забыли положить сахар? Хотите, добавлю?       Я выдохнула и едва заметно усмехнулась.       — Нет, спасибо. Не нужно.       Он склонил голову набок, улыбаясь шире:       — Вы уверены? Без сахара будет очень горько.       Я на секунду замерла и с сомнением посмотрела на чашку — густой цвет, медленно поднимающийся пар и запах, что впитывался в воздух.       — Лучше пусть горчит, чем забыть, каков настоящий вкус, — ответила тихо то ли ему, то ли своим мыслям.       Бариста понял, что сегодня ему не светит даже моя улыбка, и покорно отступил, оставив меня в покое. А я вдруг поняла, что дышу легче, что внутри выровнялся угол — как будто я поставила финальную точку в своих размышлениях.       Всё. Хватит.       Три недели прошло, отмучилась. Против фактов не попрёшь. Наверное, я и правда не могла помочь Юнги, если он сам этого не хотел. Зато без меня ему сразу стало лучше — стоило мне уйти, как он тут же пошёл на поправку. Похоже, мы не так уж безусловно совместимы, как я всегда считала.       Юнги — не моя собственность, а взрослый человек с устоявшимися привычками и приоритетами. Как и я. Чёрт с ней, с любовью — переживу как-нибудь, перетерплю. Ни одна любовь в мире не стоит того, чтобы приносить себя в жертву. Себя — и ещё одного человека, пусть даже пока не родившегося.       Теперь я смогу жить настоящей жизнью. Если пойму, что без него не могу — напишу, позвоню, и мы поговорим. А сегодня — надо просто лететь.       И я уже собиралась встать — как вдруг...       — Ого. Шуга, — вновь произнёс бариста.       — Да не нужен мне ваш чёртов сахар! — сорвалось с раздражением, прежде чем я успела понять, что речь вообще не обо мне.       Парень смотрел не в мою сторону, а вверх, на подвешенный под потолком телевизор. Я подняла глаза...       И остолбенела.       На экране — он.       — Сегодня, в ночь с 6 на 7 августа, в районе Ханнам-дон произошёл инцидент... — бодрым голосом объявила ведущая.       Мир под ногами моментально пошатнулся: зал зазвенел тишиной, люди стали тенями. Я слушала, словно из-под воды, но слова били в грудную клетку. «Права изъяты на месте»... «Возможно, штраф или заключение»... «По словам полиции, водитель не оказывал сопротивления»...       Твою мать. Что он вытворяет?       — Ну и твари, — мрачно пробормотал бариста. — Эти айдолы, конечно... Всё с рук сходит. Думают, им закон не писан.       Я медленно повернула к нему голову, чувствуя, как внутри всё сжимается.       Вот и она — демонстрация, прямо здесь, прямо сейчас, в реальности, без прикрас. Вот как будет выглядеть реакция «внешнего мира». Вот как будут говорить, шептать за спиной, писать в комментариях, в заголовках и новостных лентах.       А дальше решение было принято настолько быстро, что я опомнилась только тогда, когда лихорадочно махала рукой, подзывая водителя такси.       Все мои доводы и сомнения отбросились в один миг, потому что с этими новыми вводными стало кристально ясно:       Нельзя оставлять его сейчас. Просто нельзя.       Он может не справиться в одиночку.       Так я думала, когда нервно ёрзала в такси и подгоняла водителя.       Так я думала, когда неслась по холлу к лифту и набирала код доступа. Чёрт — поменял.       И так я думала, когда сначала стучала, а потом колотила по дорогущей деревянной двери.       Но сейчас, глядя в лицо напротив — в эти прищуренные, хитрые глаза, в едва заметную тень улыбки на губах — я и правда не знала, что думать.       Юнги не выглядел испуганным, не выглядел сломленным. В его взгляде было что-то совершенно иное — какое-то внутреннее облегчение, которое он даже не пытался скрыть. Будто весь этот кошмар последних суток каким-то чудом оказался не таким страшным, раз я снова стою здесь, в его квартире, в его поле зрения. Будто для него само моё присутствие уже стало главной победой, которую ничто другое не сможет перечеркнуть.       А я... Я же не для этого пришла, не для того решилась вновь развернуть свою жизнь на сто восемьдесят градусов и в последний момент рвануть обратно. Я пришла не возвращаться и не начинать сначала — я приехала, потому что просто хотела убедиться, что он более-менее в порядке и справится с нависшим кошмаром.       Неужели он правда не видит, насколько всё серьёзно?.. Это же не просто скандал в соцсетях, не пара назойливых камер и оскорбительные заголовки. Последствия могут быть куда тяжелее, грязнее, дальше — и они, несомненно, будут.       За всем этим дерьмом может потянуться настоящая лавина отмены — контракты, общественное мнение, репутация, которую он строил годами... Которую ОНИ строили, все семеро.       Как он может стоять так спокойно?       — Ну так что? — вдруг повторил Юнги, мягко, без нажима, но с такой прямотой, от которой мне никогда не удавалось отвертеться. — Почему ты вернулась?       Точно, он же задал вопрос. Я на мгновение замялась, подбирая слова, а потом упрямо поджала губы, чтобы голос не дрогнул, и ответила, чуть быстрее, чем хотелось бы:       — Я не вернулась, — сделала акцент на отрицании. — Я приехала, потому что думала, что тебе может понадобиться помощь.       Сказала и замерла, глядя в сторону и старательно пряча за сухой фразой всё, что так и не осмелилась произнести. А Юнги всё так же смотрел на меня со странной, тихой радостью, и от этого внутри всё как-то переворачивалось.       Я ещё раз мысленно прокрутила в голове последние фразы, услышанные по новостям, и сдавленно нахмурилась, не отводя взгляда от Юнги — как будто хотела разглядеть что-то, чего не было в экране, что нельзя было расслышать в сухих репортажах.       — Так что в итоге произошло? — уточнила я наконец, собираясь с мыслями.       Юнги едва ощутимо напрягся в ответ и рефлекторно скрестил руки на груди — привычное движение, за которым он всегда прятал и усталость, и раздражение, и всё, что не хотел показывать.       — В целом, в новостях всё изложили правильно, — осторожно произнёс он, пробуя на вкус собственные слова.       Я только подняла бровь, давая понять, что мне этого мало.       — И тебе нечего добавить? — спросила чуть мягче, но твёрдо.       Юнги медленно покачал головой.       — Нечего, — повторил. — Разве что... Я ехал от Джина. И в принципе, такие случаи агентство обычно быстро заминает, это их работа... Но в этот раз, видимо, что-то пошло не так.       Вдруг он поморщился, провёл ладонью по затылку и рассеянно взъерошил волосы — будто пытался вытащить из себя остатки этой безумной ночи, стряхнуть липкие мысли и стереть всё, что прилипло к нему за последние сутки.       — Слушай, Эва, — выдохнул Юнги, а голос почти сорвался на хрип, словно каждое слово давалось с боем, вырывалось сквозь тугой узел в горле. — Я и правда безумно, невероятно рад, что ты здесь, но я просто обязан это сказать: сейчас тебе лучше держаться подальше. У ворот наверняка толпятся журналисты, они будут перехватывать любого выходящего человека и ждать любого комментария. Всё только начинается, а когда развернётся в полную силу — скорее всего, будет полный ад. А тебе... Тебе нельзя нервничать.       Я закатила глаза, не удержавшись от короткой усмешки. Затем достала телефон, разблокировала и протянула ему.       — Хорошо, купи мне новый билет. Свой рейс я уже снова пропустила.       — Снова? — переспросил он с лёгким удивлением.       — Да. Первый — проспала, — ответила я, не меняя интонации.       Юнги закусил губу, чтобы не выдать улыбку. И даже мне, впервые за это бешеное утро, стало чуть легче — на фоне катастрофы можно было хотя бы посмеяться над собственной нелепостью.       Но потом Юнги вновь помрачнел, взгляд упал на гаснущий экран телефона — как будто в нём было спрятано какое-то решение, которого он всё ещё не мог принять. Наконец, он покачал головой и тихо ответил:       — Я не могу. Точнее, не хочу.       Кивнула, убрала телефон обратно в карман, и снова скрестила руки, чтобы не выдать радостное волнение.       — Вот и я не хочу, — пожала плечами. — Значит, договорились. Пока не станет понятно, что с тобой будет, я никуда не поеду. Ты сейчас явно не в той форме, чтобы разбираться с этим дерьмом в одиночку, так что...       Я вновь неуверенно пожала плечами и замолчала, не зная, чем закончить фразу, да, пожалуй, в этом и не было нужды. Всё, что я хотела, но так и не решилась сказать, и так уже безо всяких слов повисло между нами: густое, прямое, почти осязаемое.       Не нужно быть провидцем, чтобы заметить, как Юнги едва сдерживался, чтобы не расплыться в широкой, довольной улыбке. Он буквально втянул губы, прикусил их и напряг подбородок, но глаза светились такой живой и настоящей радостью, что у меня внутри что-то дрогнуло, будто в животе неожиданно развернулась весна.       Как же давно я не видела у него такого взгляда.       И я почти позволила себе растаять, почти позволила уронить бдительность, шагнуть к нему — но тут же мысленно стукнула себя по лбу.       Нет, нельзя. Сейчас не тот момент, когда можно позволить себе потерять голову. Хотя бы один из нас должен думать трезво и принимать взвешенные решения.       Последние недели, как бы я ни убеждала себя, что всё остыло, что чувства не имеют власти, я всё равно листала статьи о депрессии, читала рекомендации и искала хоть какие-то опорные точки, чтобы понять — что делать, если вдруг снова станет хуже. И сейчас, когда я смотрела на Юнги, на его встревоженную и в то же время полную надежды улыбку, меня настигло осознание: это та самая стадия, которую все называют ложным оживлением.       Внешне — всё налаживается, но внутри ещё может быть обрыв. Самое опасное время. Он может сорваться обратно в любую минуту, и, если не подхватить вовремя, — он снова уйдёт в такую тень, из которой выбираться будет ещё сложнее.       Я выдохнула, мысленно позволив себе принять достаточно спорное с моральной точки зрения решение: если для того, чтобы удержать Юнги от повторного срыва, мне придётся в буквальном смысле использовать его любовь и доверие ко мне — я сделаю это без колебаний.       — Ты был у психотерапевта?       — Да, по видеосвязи созванивались.       — И что он сказал?       Улыбка Юнги немного померкла, но во взгляде всё равно не было ни растерянности, ни слабости — только решимость, усталость и что-то упрямое, что не позволяло ему сдаться.       — То же, что и всегда, — коротко бросил он, и взгляд на секунду потемнел. — Нужны таблетки.       Он ненадолго замолчал, будто отступая внутрь себя, а потом развернулся и вышел из гостиной. Слышно было, как хлопнула дверь студии, следом раздалось какое-то шуршание, а потом — спустя несколько мгновений — он вернулся, сжимая в ладони серебристый блистер.       Я проследовала за ним на кухню, ощущая какую-то странную тревогу — не страх, не раздражение, а то самое напряжение, когда не знаешь, правильно ли поступаешь, не перегибаешь ли палку.       Юнги наполнил стакан водой, выдавил капсулу на ладонь, секунду постоял, набираясь сил, выдохнул... И вдруг решительно поднёс ко рту.       — Стой, — возглас вылетел быстрее, чем я успела подумать. Его рука застыла на полпути, взгляд — полон недоумения.       — Ты же говорил, что на таблетках у тебя не получается писать музыку? — недоверчиво спросила я.       Он же, чёрт возьми, сам это сказал. Именно по этой причине я его и потеряла.       Но сейчас Юнги только пожал плечами, и это простое движение почему-то начисто выбило меня из колеи.       Блять. То есть вчера... Это были не пустые слова? Он и правда собрался делать абсолютно всё, что я скажу?       И сейчас, глядя в эти тёмные глаза, я уже даже не понимала, чего в них больше: покорности или какой-то отчаянной упёртости, и это разоружало, выбивало почву из-под ног и заставляло сомневаться во всём, даже в себе и своих решениях.       Кто я для него теперь — спасение или палач?       Я закрыла глаза и провела пальцами по переносице, пытаясь собрать мысли воедино. Блять. Не могу так.       — Не верю, что говорю это, но... Давай попробуем пока обойтись без крайних мер.       Юнги растерянно прищурился, не опуская ладони с лекарством:       — Не понимаю тебя. Объясни.       Я тяжело вздохнула, чувствуя, как сквозь усталость и раздражение проступает неловкость.       — Пока было время, я, если честно, довольно неплохо разобралась во всей этой психологической теме: поговорила с профессорами в клинике, прочитала много всего... Теперь я хотя бы представляю, что с тобой происходит во время рецидивов, и как мне следует себя вести, и... У меня есть план.       Юнги снова поджал губы, и на секунду мне показалось, что он сейчас засмеётся. Нет, ну как с ним можно всерьёз о чём-то договариваться, если он так смотрит?       — Можем провести эксперимент, — произнесла я, чувствуя, как голос становится ниже и спокойнее. — Таблетки ведь снимают симптомы, но они не решают исходную проблему. Я хочу кое-что попробовать, но мне нужно твое согласие и полное содействие. Если через две недели эффекта не будет или начнётся ухудшение — тогда сразу начнёшь терапию. Договорились?       Юнги скептически приподнял бровь, едва заметно усмехнулся и отложил таблетку на край стола — с таким молчаливым доверием, что внутри у меня что-то снова ёкнуло.       — Хорошо, — коротко ответил он, и в голосе прозвучало та редкая готовность, когда он полностью отдаёт решение кому-то другому. — Я согласен быть твоим подопытным кроликом.       Я с облегчением выдохнула — вот и хорошо.       — Тогда, если сможешь, возьми отпуск хотя бы на неделю. Всё равно сейчас тебе не стоит появляться на службе, а так — хоть немного передохнёшь и переключишься.       — Да, я так и собирался сделать, — кивнул Юнги чуть рассеянно, как будто мысленно уже выстраивал в уме последовательность действий. — Сейчас опубликую пост с извинениями, потом позвоню на службу и объясню, что случилось, — он замолчал, нервно перебирая пальцами край полотенца на бедре. — Пусть всё узнают сразу, чтобы не было лишних вопросов.       Я ободряюще кивнула и замолчала, не зная, что ещё сказать. Наверное, больше и нечего, поэтому я просто развернулась, прошла в коридор и стала обуваться, мысленно проверяя, не забыла ли что-то.       А потом подняла голову — и замерла.       Юнги стоял в дверях, не решаясь подойти ближе. На секунду его взгляд дрогнул и стал каким-то растерянным, даже настороженным. Тонкой трещинкой по привычной невозмутимости прошла тревога.       — Что такое? — спросила я, выпрямляясь.       Он сжал губы, опустил глаза, но всё-таки буркнул:       — Ты же сказала, что не уйдёшь.       — Не уйду, — подтвердила я, ловя выжидательный взгляд, — но не буду же я жить у тебя. Я планирую приходить на пару часов утром или вечером, а днём мне нужно работать. Да и в целом так будет лучше, чтобы у тебя было пространство и время для себя, а то вдруг тебя снова накроет, и я своим присутствием опять сделаю только хуже.       Юнги нахмурился. Видно было, что его что-то тревожит, но в конце концов он сдался и кивнул, признавая мою правоту.       — Да, так безопаснее. Как считаешь нужным, — коротко согласился он, но потом вдруг вспомнил что-то. — Подожди, я провожу тебя до ворот... — сперва метнулся к двери, а потом оглядел себя, понял, что на нём только полотенце, и смущённо дёрнул плечом. — Извини, сейчас оденусь. Дай мне минуту.       Вот сумасшедший. Сам же говорил, что у ворот толпа стервятников, только и ожидающих кусок свежего эксклюзива, и тут же собрался меня провожать.       — Не стоит, — вырвалось у меня, прежде чем я успела придумать другую, более аккуратную и обтекаемую формулировку. — Тут... Недалеко.       Юнги мгновенно остановился, недоумённо моргнул, а потом словно перемотал в голове всё, что только что услышал, и... Застыл. Паззл сложился у него в голове шустрее, чем можно было бы ожидать.       — Ты живёшь у Намджуна, — выдавил он.       Не вопрос — утверждение, и оно прозвучало тихо, даже мягко — но от этого только хуже.       Я почувствовала, как напряглись мышцы в плечах: не потому, что стыдно, а потому, что он смотрел на меня так, будто пытался не выдать, насколько задело. Насколько резануло.       Юнги прикусил губу, отвёл взгляд в сторону и снова вернул его — теперь уже с другим выражением. В нём было то самое упрямство, которое всегда выходило наружу, когда он не до конца понимал, как быть, но всё равно лез вперёд.       — Могу я поинтересоваться, почему ты у него живёшь?       Я видела этот взгляд и отчётливо ощущала, как внутри у него бьётся ревность, скрещённая со стыдом, но несмотря на то, что первым желанием было закатить глаза и оставить такую очевидную чушь без ответа, я решила всё же быть последовательной и не мучить ни его, ни себя.       — Знаешь, Юнги, мне следовало бы сказать, что это уже не твоё дело, — спокойно проговорила я, — но делая скидку на твое состояние и нашу ситуацию в целом, скажу честно и один раз: потому что Намджун в армии, и он ни разу не приезжал в свои собственные апартаменты с тех пор, как великодушно предоставил мне временное убежище от твоих выкрутасов.       Юнги виновато скривился.       — Ауч. Извини.       — Извинения приняты, — просто кивнула я.       Вот и всё. Казалось бы, обо всём договорились — слова расставлены, границы очерчены, правила озвучены, — но я почему-то медлила. Что-то в воздухе изменилось — будто привычная атмосфера квартиры стала гуще и тяжелее, не давая сделать последний шаг.       Всё было... не тем.       Мы ведь и правда были здесь счастливы: я смеялась, готовила завтрак, пряталась от солнечных лучей в его плече, обнимала Юнги на этом диване, в этой кухне, в этом коридоре.       Мы были.              А теперь я выходила — как гостья: не то, чтобы совсем чужая, а, скорее, как та, что осталась на ночь после вечеринки и теперь должна уйти, чтобы не мешать и не нарушать его личное пространство. И от этой мысли внутри что-то нехотя сжалось.       Всё, что мне удавалось весь этот разговор — держать себя в руках, прятать дрожь, фокусировать взгляд только на лице Юнги, цепляться за контроль — вдруг внезапно перестало работать. В этот короткий, едва заметный момент слабости, я предательски позволила себе опустить глаза — ниже.       На острый, почти вызывающий изгиб шеи и острый кадык.       На сухие, точно вырезанные ключицы, где кожа тонкая, почти прозрачная, и, кажется, дотронься, — и почувствуешь пульс.       На грудную клетку — напряжённую, поджарую, словно выточенную из камня. Мышцы не выпирают, они затаились под кожей, но плавно набухали и двигались в каждом движении.       А на животе — медленная волна дыхания, которая как будто специально привлекала внимание. Там начиналась дорожка тёмных волос: тонкая, прямая, исчезающая под полотенцем, обёрнутым низко, на грани приличия. Оно держалось на бёдрах, как небрежное приглашение.       Я же прекрасно помнила, какие у Юнги бёдра. На ощупь, на запах и... На вкус. Плотные, уверенные, словно созданные для того, чтобы опираться о стену и прижимать кого-то крепко, без шансов вырваться.       Чёрт.       Нет. Смотреть — можно, трогать руками — нельзя. Уже нельзя.       — Пиши, если что, — бросила я на пороге, больше не оборачиваясь.       И ушла, стараясь идти не слишком быстро.       ***       — Что это? — удивлённо спросила я, не в силах отвести глаз от развернувшейся картины.       На огромном столе не было ни сантиметра свободного места: фарфоровые тарелки, маленькие мисочки, стеклянные фужеры и какие-то совершенно невероятные блюда — то ли десерты, то ли закуски, то ли вообще съедобные декорации.       Юнги уставился на меня, прищурив глаза, и явно ждал моей реакции.       — Это дегустационный набор, — он произнёс это буднично, словно такое бывает каждый день, а затем неловко пожал плечами. — У тебя ведь токсикоз, я правильно понял? Поэтому ты ни черта не ешь.       Моргнула — и внутри что-то щёлкнуло. Я резко обернулась, поймав взгляд внимательных тёмных глаз.       Чёрт.       А ведь я уже как-то благополучно успела смириться с тем, что всю беременность мне предстоит провести без положенной заботы, без внимания — без всего того, чего, как ни крути, всё равно где-то глубоко внутри так хотелось. А теперь...       Что он вообще делает?       И зачем?       Признаваться в своих слабостях почему-то было страшно. Особенно сейчас, особенно — ему. Потому что...       Всё, что во мне обычно легко отзывалось на проявление теплоты, теперь требовало неимоверных усилий, будто я заново училась не то что ходить — дышать.       — В общем, да, — наконец выдавила я, дёрнув плечами. — Не то чтобы я голодаю, но от яблок и риса меня уже конкретно воротит. Но всё равно, не стоило так напрягаться. Правда, Юнги, это лишнее.       Юнги только нахмурился в ответ, осторожно прошёл мимо меня к столу, и вдруг — мимолётно коснулся моего локтя.       Мгновение — и тёплая ладонь исчезла, но по руке, как и по всему телу, будто пробежал ток. Это было так остро и настолько неожиданно, что я даже немного отшатнулась.       Чёрт. Эва. Соберись.       — Я так и подумал, — Юнги смущённо потёр шею. — Поэтому попросил знакомого шеф-повара приготовить что-то, что понравилось бы беременной женщине с токсикозом.       Я удивлённо моргнула.       — Серьёзно? Прямо так и попросил? И как он отреагировал?        — По-моему, до сих пор в шоке, — хмыкнул Юнги. — Настолько, что даже денег не взял. Сказал, что это самый оригинальный заказ в его жизни.       Я рассмеялась в ответ и немного расслабилась — медленно, как будто на цыпочках, позволила себе отпустить напряжение.       — Ну, пахнет вкусно, — пробормотала я, с любопытством глядя на тарелки. — Давай посмотрим, справился ли он со своим вызовом.       Юнги только усмехнулся и придвинул стул. Я села, взяла ложку и осторожно макнула в одну из маленьких мисочек — что-то кремовое, с цитрусовой кислинкой. Затем — другая, чуть солоноватая, с ароматом розмарина.       Я двигалась от вкуса к вкусу, как по маленькому квесту, ловя себя на том, как приятно это ощущается — есть что-то, что наконец-то не вызывает отвращения.       — Так, это — хорошо. Это — странно, но нравится. А это — вообще огонь, — я указала ложкой на небольшую круглую форму, не то тарт, не то мини-запеканка, и только тогда заметила, что сижу уже минут десять, совершенно увлечённо пробуя одну за другой эти сумасшедшие закуски.       Я уже не просто ела — я откровенно наслаждалась. Впервые за долгие недели сытость в животе была вызвана не механическим «надо», а настоящим гастрономическим «хочу».       — А из всех — что сильнее всего зашло? — Юнги чуть изогнул брови, наблюдая за мной с каким-то наивным, почти детским интересом.       Я замялась, покрутила ложку в пальцах.       — Даже не знаю... Наверное, вот это.       И почти на автомате, без пауз, без осмысленного намерения, я набрала немного соуса, повернулась к нему — и протянула ложку. По привычке, как раньше, когда мы были одним целым, и наши жесты не нуждались в расшифровке.       Юнги даже не удивился, а лишь склонился вперёд, спокойно, как будто так и должно быть — и слизнул.       — Действительно — ничего. Надо записать, — буркнул он, уже доставая телефон.       Я едва не рассмеялась, потому что это было... До абсурда знакомо. Он всегда так делал — словно боялся, что идея испарится, если её не зафиксировать в ту же секунду.       Только раньше он обычно записывал тексты, ноты и ритмы, а сейчас — варианты моих блюд.       — Ты не шутишь? Теперь этот шеф будет отвечать за моё меню?       Юнги не отрываясь от экрана, кивнул.       — Ну, не он лично... Бёнджин попросил в качестве «оплаты» прислать ему «список того, что понравится госпоже». Сказал, что передаст в команду, и они будут готовить тебе полноценное пятиразовое питание, а сам он использует твой выбор при разработке какого-то специального меню. Кажется, моя просьба натолкнула его на какую-то коммерческую идею.       Сказать, что я была в шоке — ничего не сказать. Наверное, я так и замерла с открытым ртом и поднесенной ложкой.       С ума сойти.       Хотя... Правда ведь вкусно. Не просто вкусно, а нереально вкусно. И потом, когда мне ещё выпадет такая возможность?       — Ладно, — выдохнула я, хмыкнув. — Раз уж тебе это ничего не стоит — передай шефу мои благодарности. «Госпожа» довольна.       Я засмеялась и — уже почти не думая — положила ладонь на живот: мягко, машинально, по установившейся в последнее время привычке.       — Вот уж не думала, что когда-нибудь стану такой привередливой. Похоже, что внутри меня растёт настоящая гурманка.       Юнги неуверенно усмехнулся, но во взгляде мелькнуло что-то невероятно тёплое. Он на секунду задержал дыхание, прикусил губу, не сводя с меня глаз — а потом перевёл взгляд на мою ладонь, осторожно лежащую на животе. Его плечи ощутимо расслабились, а голос прозвучал даже мягче, чем обычно:       — Это твои гены, я тут ни при чём, — произнёс он хрипло, с плохо скрываемой улыбкой. — У меня вкус проще: рис и всё, что рядом.       Я прыснула, не удержавшись от смеха, и снова взялась за ложку.              Горячий пар всё ещё поднимался от тарелки, где, судя по надписи на бумажке, была невообразимая смесь из овощей, сгущённого молока, васаби, поджаренного кунжута и чеснока.       Боже. Как же это вкусно.       ***       Мы стояли посреди неприлично большой ванной, и меня терзали сомнения — как провернуть то, что я собиралась сделать, и при этом остаться в здравом уме.       Юнги точно не обрадуется, если узнает, что я затеяла.       Сегодня утром он прислал пугающее своей откровенностью сообщение: «Лучше сегодня не приходи, мне что-то нехорошо». Я оценила честность, и, разумеется, сделала всё наоборот.       Юнги открыл дверь не то чтобы неохотно, но явно настороженно — он сузил глаза, оценивая меня с порога.       — Я же написал...       — Ага, да-да, спасибо. Как ты себя чувствуешь?       — Не знаю. Странно. Словно откатываюсь обратно, — он поморщился, и в этой реакции была какая-то болезненная беспомощность.       Я кивнула, не особо удивившись, разулась и прошла по коридору. На секунду замерла перед гостевым санузлом — и решила идти дальше, в ту ванную комнату, что примыкала к спальне. Почему-то казалось, что там ему будет привычнее.       Юнги зашёл следом, как безмолвная тень.       Чёрт. Ну и что теперь?       Когда Юнги находился в этом состоянии, на прямую просьбу он мог попросту закрыться или раздражиться. А следом и я сама, с моими бурлящими гормонами, тоже могла не удержаться и вспылить — и всё, катастрофа.       Придётся действовать... по-другому.       Я сделала глубокий вдох — неторопливый, почти болезненный, словно втягивала в себя воздух вместе с решением, из-за которого мне, без сомнений, придётся потом долго восстанавливаться эмоционально.       — Раздевайся.       — Чего? — Юнги резко поднял голову, в глазах — недоумение, почти испуг.       — Сними с себя всю одежду, пожалуйста, и зайди в душ.       Он провёл языком по губам, прищурился. В глазах — снова опасный интерес, как у зверя, который не уверен: нападать или ждать.       Но потом... Всё-таки начал раздеваться.       Чёрт. Я, конечно, догадывалась, что меня ждёт представление, но всё равно оказалась не готова.       Юнги всегда раздевался красиво, даже развратно, словно он был рождён для того, чтобы стягивать с себя одежду — медленно, вызывающе, не сводя с меня изучающего взгляда. Он двигался так, как если бы каждое движение было заранее отрепетировано — нагло, нарочно, с ленцой. Сперва он снял через голову футболку, взъерошив волосы, и небрежно швырнул её в угол. Затем — спустил домашние штаны, а напоследок, ещё сильнее замедлившись, потянул вниз боксеры.       Я старательно смотрела ему в лицо, но слишком отчётливо услышала тот самый короткий, упругий звук — когда резинка белья, скользя вниз по коже, с тихим щелчком цепляется за эрекцию.       И... Всё это время его потемневшие глаза не отпускали меня ни на секунду.       В животе предательски потеплело, дыхание стало неровным.       Спокойно. Спокойно. Соберись.       — Что бы ты там ни задумала, мне уже нравится, — пробормотал Юнги с лёгкой ухмылкой.       Я едва сдержала ответную улыбку, наблюдая, как он встаёт в душевую кабину и тянется к лейке. Посмотрим, что ты скажешь через пару минут.       — Позволь мне.       Юнги склонил голову, непонимающе вздёрнул бровь, но отступил, не препятствуя. Я включила воду, направив струю в пол, и терпеливо подождала, пока та нагреется. Пыталась не пялиться слишком очевидно — получалось, откровенно говоря, паршиво.       Когда вода стала тёплой, я подняла лейку и осторожно, почти нерешительно провела ей по крепким плечам. Юнги чуть вздрогнул от ощущения.       Потом — по шее, по груди. От моих движений вся кожа Юнги покрылась мелкими мурашками, а сам он прикрыл глаза. Когда я коснулась спины, он невольно подался назад, навстречу, будто искал ещё, грудная клетка ритмично вздымалась — Юнги дышал глубоко, тяжело, хрипловато.       Это был первый раз за долгое время, когда я так к нему прикасалась. Моё собственное дыхание тоже сбилось, сердце стучало где-то в горле.       Но в тот момент, когда Юнги окончательно расслабился — я резко повернула кран влево.       И тут же хлынула ледяная вода. Даже не холодная, а именно ледяная.       Юнги сперва вздрогнул, а потом дёрнулся так, что едва не выскочил из кабины, но я намертво вцепилась в его предплечье, удерживая на месте.       — А-а-а! Ча... Эва, ты с ума сошла?! — на лице шок, неверие и возмущение. — Холодно же!       — Так и должно быть, — я изо всех сил старалась не рассмеяться. — Потерпи, ладно? Я пробуждаю твою нервную систему. Контрастный душ и выброс гормонов — основное средство профилактики.       Юнги колотило, но он услышал и продолжил стоять, уставившись на меня огромными адреналиновыми глазами. В душ он заходил с грацией тигра, уверенного в себе и своём теле, а сейчас дрожал, как мокрый котёнок, и мне вдруг стало по‑человечески его жаль.       Ведь Юнги и холод — несовместимы.       Он всегда ворчал, если приходилось куда-то выбираться в непогоду: «На дороге опасно в снег и дождь». Что уж говорить о моих наивных попытках вытащить его на пробежку ранним зимним утром — достаточно было взглянуть на градусник, чтобы он начал театрально страдать, будто я требовала невозможного, так что со временем я просто сдалась.       Бессмысленно сражаться с природой — и с Юнги, когда дело касается температуры ниже десяти градусов по Цельсию. Вот и сейчас он явно держался из последних сил — челюсть сжата, зрачки расширены, плечи дрожат.       Подержала его так минуту — потом снова включила тёплую воду, потом — опять ледяную, снова тёплую, снова ледяную... Юнги трясся и отчаянно стучал зубами, но мужественно терпел эту пытку.       — Н-н-ненавижу холод, — с трудом выговорил он, голос дрожал.       Я рассмеялась.       — Знаю, милый, знаю. Потерпи ещё чуть-чуть, — вырвалось у меня само.       Через пару минут я решила — хватит для первого раза. Выключила воду, быстро схватила полотенце, обернула Юнги в пушистый рулет, сжала плечи крепче, чем надо, — и мимоходом, награждая себя за выдержку, вдохнула запах его кожи.       Слишком вкусно. Слишком знакомо.       — Я приду вечером, отдыхай пока, ладно?       Юнги кивнул, всё ещё слегка дрожа, но уже возвращая себе душевное равновесие.       — Тебе лучше?       Он прислушался к себе.       — Да... Намного, — ответил с лёгким и неуверенным удивлением.       — Хорошо, тогда делай так каждое утро, хотя бы пару недель.       Юнги забавно потёрся о полотенце, вытирая нос: немного уязвимый, немного смешной.       — Нет, я не смогу. У меня не хватит силы воли, — вдруг быстро выпалил он.       Я уставилась на него исподлобья. Чего? У Юнги — и не хватит силы воли? Серьёзно? На секунду зависла, не веря своим ушам... И тут меня осенило.       — Ты просто хочешь, чтобы это делала я? — закатила глаза, с трудом сдерживая улыбку.       Юнги тут же перестал изображать смущение и закивал так поспешно и серьёзно, что отказать было просто невозможно.       — Да, хочу, — подтвердил он, глядя прямо в глаза чуть виновато, но упрямо.       Я лишь вздохнула, сдаваясь. Чёрт меня дернул связаться с артистом...       И, выходя из ванной, я краем глаза заметила: моё полотенце почему-то всё ещё висело на своём месте.              ***       — По-моему, ты налил слишком мало молока, — задумчиво протянула я, вглядываясь в сковороду, где лапша кипела и пузырилась так отчаянно, как будто тоже собиралась вставить своё возмущение. Пар стелился по кухне и обволакивал лицо, так что я отодвинулась от плиты, заправляя выбившуюся прядь волос за ухо.       Авторской еды, которую, как и было обещано, ежедневно доставлял курьер, хватило бы, чтобы прокормить помимо нас ещё как минимум двоих — скажем, вечно жующих Чонгука и Джина, — но Юнги упрямо отказывался притрагиваться к этим коробкам, зато мне накладывал с таким азартом, будто его главная задача — превратить меня в шар.       Я не спорила. Во-первых, потому что спорить с Юнги, когда он уходил в режим заботливого диктатора, было бессмысленно, а во-вторых — потому что он вдруг снова начал готовить себе сам: открывал холодильник, нарезал овощи, варил рис и тихо возился у плиты. Простое, рутинное, но такое важное для меня действие, ведь во время депрессии он совсем перестал готовить — и возвращение к этим мелочам стало для меня главным признаком того, что у него всё и правда налаживается.              — По-моему, ты слишком придираешься, — фыркнул Юнги и хлопнул по сковороде бутылкой с острым соусом. Жидкость впрыснулась, зашипела на раскалённой поверхности, и в нос тут же ударил жгучий аромат. Глаза защипало так, что я снова отпрянула, прикрывшись ладонью.       Юнги тут же переполошился — развернулся ко мне, отбросив соус на стол, и подался вперёд.       — Ой-ой-ой, извини, я не подумал! Жжёт? Где больно? Сильно больно? — он торопливо заглядывал мне в лицо, и, кажется, был готов тут же бросить сковороду и кидаться за аптечкой.       Я рассмеялась сквозь выступившие от остроты слёзы и замотала головой, но тревожные глаза не отпускали меня ещё несколько долгих секунд.       — Господи, я не понимаю, как ты можешь это есть, — выдохнула я, морщась и стараясь не дышать чересчур глубоко. — То есть ты всё время врал, что тебе подходит острота, с которой я готовила?       Я хмыкнула, пересекла кухню, чтобы оказаться подальше от резкого запаха, и с мягким шлепком уселась на столешницу. Ноги болтались в воздухе, босыми пятками задевая дверцу шкафа.       Юнги бросил на меня непонятный взгляд, дёрнул плечами, а потом быстро отвёл глаза и принялся помешивать содержимое сковороды с таким остервенением, будто там вдруг срочно потребовалась вся его концентрация.       — Не врал. Она мне подходит, просто сам я обычно ем острее, и потом... Можешь благодарить острую еду за эволюционные преимущества азиатов над остальным миром.       — Чего-чего? — я наклонила голову и скептически приподняла бровь. — Ну-ка, поподробнее, пожалуйста.       Юнги взмахнул лопаткой, как профессор — указкой у доски.       — Учёные полагают, что острая еда эволюционно обеспечила нам отсутствие запаха пота.       — Каким образом? — фыркнула я.       — Это связано с мутацией гена ABCC11, — выдал он с совершенно серьёзным видом, — которая снижает активность апокриновых желёз. Мутация закрепилась эволюционно, а культурные факторы — в том числе острое и ферментированное питание — могли косвенно способствовать её распространению. Потому что, ну... Телесный запах перестал быть социальной проблемой.       Я на секунду просто замерла, а потом — взорвалась смехом так, что меня аж затрясло, и пришлось в срочном порядке схватиться за край столешницы, чтобы не свалиться.       Типичный Юнги. Меня каждый раз поражало, как он умудряется между делом ляпнуть нечто абсолютно энциклопедическое.       — То есть ты хочешь сказать, что из-за острой еды от тебя не пахнет по́том, а от меня — да?       — Ну, не всегда. Но, например, после пробежки… — он приподнял брови, на секунду задумался, а потом осознал, что попал в ловушку.       Юнги тут же осёкся, после неловкой паузы — моргнул, а затем медленно обернулся ко мне.       — Нет. В смысле — да. В смысле... Чёрт, я не то имел в виду!       Я уже смеялась в голос так громко, что в горле пересохло, но когда ладонь привычным движением потянулась к дверце верхнего шкафа, — туда, где обычно стояли напитки, — чтобы взять себе бутылку сока, что-то начало происходить.       Не успела я даже дотронуться до ручки, как Юнги вдруг молниеносно пересёк кухню и перехватил меня за запястье.       — Не-а, — возразил он, и в этом «не-а» прозвучало всё сразу — и нервная энергия, и игра, и попытка что-то замять.       — Чего? — удивилась я, но он уже решительно обхватил меня за талию и стянул со столешницы на пол. Моё тело от неожиданности столкнулось с Юнги, но он тут же развернулся, загородив собой шкаф всем телом, как какой-то стражник в пижаме.       — Нет. Нет. Нет, — с полуулыбкой, почти шёпотом то и дело повторял он, мягко перехватывая мою ладонь каждый раз, как я пыталась просунуть руку сбоку от его головы.       — Юнги! — я буквально задыхалась от смеха и досады, безостановочно прыгая на цыпочках и пытаясь поймать край дверцы. — Юнги, мне просто пить хочется, чёрт побери!       Он увернулся, но снова поймал моё запястье и добавил уже серьёзнее, но всё так же сдержанно:       — Потом. Там сейчас... бардак.       Наконец, сделав обманный манёвр, я резко рванула руку чуть правее его головы — и, пока он не успел среагировать, дёрнула дверцу шкафа.       Щелчок. Дверца распахнулась — и я шокировано застыла.       — А где?.. Где?.. — голос предательски дрогнул, — ...Всё вино, что я привозила в апреле?       Юнги вздохнул и обречённо поморщился, но с места не сдвинулся — так и продолжил стоять вплотную. Я чувствовала, как его дыхание касается кожи, а пальцы по-прежнему обвивают моё запястье, будто он и не думал отпускать.       — Ты ведь не пьёшь вино! — я укоряюще ткнула его пальцем в грудь, глаза расширились от удивления. — Это же кощунство! И... Ты что, всё выкинул, что ли?       Почти по сто евро за бутылку, везла из Германии в багаже, в пузырчатой плёнке, как хрустальную вазу. Можно сказать, контрабандой, если учесть количество, а он...       — Не понимаю, чего ты так возмущаешься. Тебе же сейчас всё равно нельзя, — фыркнул Юнги, но в этой усмешке было что-то опасно-ленивое. Он склонился чуть ниже, и теперь был буквально в сантиметре от моего лица.       Глаза в глаза.       Тепло от его ладони жгло запястье.       — Ну и что! — я задохнулась, то ли от смущения, то ли от возмущения. — У меня душа болит!       Юнги снова усмехнулся, но уже не отвечал. Просто смотрел.       — Можешь считать, что алкоголь утилизирован, — наконец произнёс он, виновато склонив голову. Уголки губ дёрнулись, но это была не улыбка, а скорее попытка скрыть что-то неловкое или болезненное.       Я застыла. Да ладно?       — Серьёзно? Ты выпил всё? Почти два ящика? За три недели???       Юнги отвёл взгляд, почесал висок и почти беззвучно пробормотал:       — Вообще-то, за одну, — и криво усмехнулся — так, будто сам не верил, что говорит это вслух. — Тяжёлое выдалось время, знаешь ли.       Он сказал это, не отводя взгляда, и вот это «не отводя» оказалось самым опасным. Голос Юнги был слишком низким, взгляд — слишком близко, а тёплые пальцы всё ещё обвивали моё запястье с какой-то тихой, неуместной нежностью.       Всё внутри меня сжалось. И вовсе не от обиды.       Я резко отвела руку и сделала шаг назад, почти споткнувшись о собственную ногу.       — Прекрати так делать, — буркнула я, хмурясь, будто он задел меня чем-то серьёзным.       — Делать что? — голос всё такой же ровный.       Я показала на него пальцем, имея в виду сразу всё — лицо, позу, взгляд и то, как он умел превращать любую ерунду во флирт, даже не стараясь.       — Вот это вот. Выключай свои айдоловские штучки, ясно?       Юнги чуть приподнял бровь, а потом медленно наклонил голову.       — Не понимаю, о чём ты.       — Ещё как понимаешь! — фыркнула я, отводя взгляд. Щёки уже горели, и это раздражало меня ещё больше.       — Пф. Мне теперь и дышать, выходит, нельзя?       — Именно! Не дыши на меня!       Юнги усмехнулся, но, к счастью, сделал шаг в сторону — отступил обратно к плите и продолжил помешивать лапшу.       Я выдохнула. Потом снова вдохнула — и вздрогнула от запаха острого соуса, о котором уже успела благополучно позабыть.       Блять.       Я и сама понимала, что веду себя до невозможности глупо с этими вспышками смеха, выкриками, прыжками на цыпочках за соком — как ребёнок, у которого забрали игрушку.       Но, с другой стороны, я буквально ничего не могла с собой поделать.       Меня тянуло к Юнги со страшной силой. Тянуло не телом — телом в том числе, конечно, — но сильнее всего тянуло чем-то внутри, чем-то, что не поддавалось контролю, объяснению, логике.       Я уже не понимала: то ли это потому, что чувства не угасли.       То ли потому, что он отец ребёнка, и организм сходил с ума от гормонов и запаха знакомой кожи.       То ли потому, что только он умел вот так — видеть меня, такую глупую и смущающуюся, и не отводить взгляд.       И тут мне снова стало страшно. Не за него — за себя.       Из-за того, насколько легко я снова начинала плавиться и насколько быстро забывала обиды, гордость и собственные планы.       Насколько сильно хотелось спрятаться в нём, даже зная, что это ничего не решит.       ***       Я вышла из подъезда и направилась к выходу из комплекса — просто пройтись по набережной и проветрить голову, потому что от стен не до конца отремонтированной квартиры Намджуна и этого элитного глянца уже откровенно тошнило.       Все эти полторы недели я принципиально не мониторила новости — только мельком видела заголовки, и каждый раз внутри закипала ярость, от которой хотелось ломать всё вокруг. А когда пыталась расспросить Юнги, он тут же, как по команде, уводил разговор в сторону с одним и тем же аргументом: «Тебе нельзя нервничать».       Ну что за человек.       Ладно. Не хочет, чтобы я в это лезла — не буду.       Единственное, что хоть немного успокаивало — казалось, Юнги действительно было всё равно. Поразительно, но это чувствовалось в каждом его взгляде, каждом слове. Иногда это безразличие даже пугало: может, всё не так плохо, как мне кажется? Может, я действительно сама себя накручиваю?       Странно, но эти дни были для меня абсолютно спокойными, даже слишком.       Вечерами мы готовили — точнее, Юнги резал овощи, а я стояла рядом с чашкой чая и слушала, как журчит вода в раковине.       Иногда мы болтали о всякой ерунде и спорили, а один раз даже посмотрели кино — неловко развалившись на разных концах длинного дивана.       — Знаешь, а мне понравилось. Оказывается, фильмы можно досматривать, — фыркнула я после финальных титров. Юнги хмыкнул в ответ, но промолчал так фактурно, словно у него было другое мнение.       И, зная то, как Юнги может себя вести, я была уверена: он сдерживается. Особенно по утрам, когда под моим чутким руководством он принимал душ.       Я же видела, насколько остро он реагирует на меня, но при этом он мастерски держал дистанцию, ни единым словом или движением не позволяя себе лишнего.       Это поневоле вызывало уважение и чувство безопасности.       Иногда в голову даже закрадывалась странная мысль: а кто тут кого спасает? Я ли его — вытаскиваю, поддерживаю, стараюсь держать на плаву, — или он меня?       Может быть, мы оба просто уже слиплись в единое целое и больше не умеем ничего делать в одиночку — вот и цепляемся друг за друга, каждый по-своему, чтобы не утонуть в этом хаосе.       Калитка знакомо скрипнула, и я вышла за ворота. Хотелось просто идти — без цели, без мыслей, но тут взгляд зацепился за что-то у стены.       Какие‑то цветы... Нет, не цветы. Венки. Погодите, венки?       Ужас какой. Неужели, кто‑то из жильцов умер? Чёрт, хоть бы не та милая старушка, которая всегда улыбалась и махала мне с лавочки, когда я бегала по утрам...       Я подошла ближе и склонилась, чтобы рассмотреть надписи.       «7–1 = 6».       Ну, да, логика простая. Забавно, будто кто‑то застрял на уровне школьной арифметики. Интересно, что там на остальных?       Я перевела взгляд на соседний венок — и не поверила своим глазам. Сначала подумала, что ошиблась, но... нет.       «Мин Юнги, покинь группу».       Внутри всё похолодело, потом остановилось, а потом... Меня начало откровенно трясти.       Я пошла вдоль одной стены, потом — вдоль другой, препарируя себя изнутри новыми оскорблениями, потому что с каждой следующей фразой дрожь нарастала.       «Ты тот, кто отпустил наши руки».       «Free BTS».       «Разве тебе не жаль фанатов?»       Я читала надписи — одну за другой — и с каждой новой строчкой у меня в голове что-то крошилось и ломалось. Ужас подкрался подступом: сначала легким ознобом по позвоночнику, потом — тупой тяжестью в груди, как будто кто-то вылил внутрь меня целое ведро ледяной воды. Сердце затормозилось, замерло, но лишь затем, чтобы через пару секунд вдруг сорваться в галоп. Пальцы онемели, дыхание стало рваным и прерывистым — я не могла ни вдохнуть до конца, ни выдохнуть.       Когда взгляд скользнул по самому большому венку с пожеланием смерти, я едва не упала — ноги стали ватными, а в горле застрял немой крик. Я стояла, будто оглушённая, и в какой‑то момент даже захотелось малодушно прикрыть уши ладонями, чтобы не слышать собственных мыслей.       Меня начало колотить — мелко, но часто, как бывает от лихорадки или паники.       Что это? Что за?.. Блять. Почему это стоит прямо здесь? Знает ли Юнги? Может, он не в курсе?       — Если захочешь выйти куда-то, лучше пользуйся парковкой, ладно? — тон мягкий, но очень убедительный.       — Почему? — спросила я, орудуя палочками.       Юнги только пожал плечами и поджал губы, а взгляд опустил в сторону.       — Мало ли кто толпится у выхода... Не хочу, чтобы ты пострадала.       ...И теперь я стояла, не в силах отвести взгляд от этих сраных венков, и осознание пронзило меня, как стрела.       Юнги знал обо всём этом. Чёрт возьми, всё он знал. Знал каждую надпись, каждый яд, который принесли прямо к его порогу.       Но, в то же время, — он ни разу не обмолвился, не дал даже намёка, не позволил мне увидеть или почувствовать хоть тень этого ужаса.       И в этот миг я вдруг с полной ясностью увидела всю цепь его поступков за последние дни — как он мастерски уводил разговоры в сторону, как придумывал для меня любые занятия, как упрямо кормил меня, отвлекал фильмами, шутил, улыбался... Всё ради того, чтобы я не вышла, не заподозрила, не поискала, не узнала, не увидела — чтобы в мою забитую эйфорией голову не просочилась ни одна мысль о том, что происходит снаружи.       Он сознательно, со всеми своими силами, заботой и упёртостью за несколько дней выстроил вокруг нас железобетонную стену — невидимую, но реальную, чтобы меня не коснулась ни одна игла этой злобы.       Шок был почти физическим — по венам пробежал холодный ток.       Блять. Хорошая же из меня «спасительница». Идиотка. Я даже не видела, как он это делал. Не замечала. Даже не подозревала.       Я развернулась и бегом понеслась обратно к корпусам. Дыхание сбивалось, подошвы скользили по плитке, но я даже не замедлялась.       Юнги открыл не сразу — видно, был в наушниках, в студии, в своих мыслях. Да и кого ему ждать? Я ведь обычно приходила вечером, после работы.       Но когда дверь всё-таки распахнулась, и он увидел меня — такую, взвинченную, запыхавшуюся, с дрожащими пальцами — всё в нём сразу изменилось.       — Эва?.. Что стряслось? Ты чего дрожишь? Чаг... Эва! — он втянул меня внутрь, захлопнув дверь с глухим щелчком, и тут же оказался передо мной: заботливый, тёплый и невероятно тревожный.       А я — я до сих пор не могла выдавить ни слова, потому что губы дрожали, а горло перехватывало от злости, обиды, шока. Словно этими венками кто-то смачно плюнул мне в душу и изгадил там всё. А каково ему?       — Чёрт, Эва! — Юнги схватил меня за плечи и склонился, заглядывая прямо в глаза. — Ты можешь сказать толком, что случилось? Я сейчас с ума сойду!       Я сглотнула, и только тогда — прорвалось.       — Юнги... Это... Это же... травля.       Когда Юнги сообразил, что именно я имею в виду, он застыл на долю секунды — как отключённый, а потом — расслабленно выдохнул.       — Щибаль, — пробормотал он, проводя рукой по лицу. — Я думал, тебя кто-то обидел.       А затем, не дожидаясь ответа, он притянул меня и крепко прижал к себе. И в этот момент я снова почувствовала то самое ощущение безопасности и надежности, по которому скучала так долго.       — Прости. Я чувствую себя такой дурой, — буркнула я ему в плечо, уже немного выровняв дыхание. — Влюблённая идиотка... Даже как-то несправедливо упрекать тебя, что ты мне не сказал... Могла бы сама открыть новости и хотя бы почитать.       Юнги хмыкнул, скользнув щекой по моему виску.       — Ты всё правильно делала, что не читала, — тихо отозвался он. — Что бы это изменило? Тебе же...       — Клянусь, — глухо перебила я, не отрываясь от его плеча, — если ты ещё раз скажешь, что мне нельзя нервничать, я тебя ударю.       — Понял, — кивнул Юнги, даже не пытаясь оправдываться.       Мы стояли так несколько минут. Он — неподвижный, надёжный, молчащий. Я — пока не отпустило, пока не вышла последняя дрожь из рук.       Потом Юнги медленно обхватил моё лицо ладонями и прислонился лбом к моему, как раньше. Его пальцы пахли металлом от микшерного пульта.       — Слушай, — голос был хрипловатый, тихий, — ты, конечно, можешь мне не верить, но мне и правда почти плевать на то, что творится снаружи. Неприятно, да, но... — он поморщился. — Лучше венки у входа, но с тобой, чем тишина и пустая квартира без тебя. Это всего лишь люди, Эва. Люди.       Моё сердце ударило лишний раз.       Вот же ж...       Юнги умел вот так — просто, без подготовки, но настолько обезоруживающе, что рушились оборонительные стены, выстроенные неделями.       Я провела ладонью по его щеке — коротко, деловито — вздохнула и отстранилась.       — Я тебя услышала, — кивнула. — Но, к счастью или к сожалению, я не так сильно люблю людей, как ты, и, если бы не закон, я бы с радостью свернула шею тому, кто притащил это к нашим воротам.       Юнги качнул головой и усмехнулся.       — Иногда ты очень кровожадная.       — Иногда — это хорошо, — ответила я уже чуть рассеянно, наклоняя голову. — Иногда — это не всегда.       Юнги хотел сказать ещё что-то, но я уже не слушала. В голове крутились вопросы.       Почему венки никто не убирает?       Почему этим не занялась полиция?       Почему до сих пор нет официального слушания?       Что-то здесь не так.       У Юнги сейчас руки связаны скандалом, запретами и службой. Он и шагу не может сделать, не оглянувшись.       А вот я — могу.       Пока все застыли в ожидании, пока кто-то молчит, а кто-то шепчет и ведёт подпольные игры, у меня осталась единственная роскошь в этой партии.       Свобода.       И я намерена ею воспользоваться. __________________________________       * В Корее знакомиться на улице не принято. Вообще. Совсем. Никак. Это противоречит нормам сдержанного и формального общения: большинство людей предпочитает заводить отношения через друзей, коллег или специальные знакомства. Поэтому то, что Юнги ради знакомства с Эвой берёт и нарушает с рождения привитые социальные нормы — это действительно жирный аргумент в его пользу, который Эва поняла, только пожив в Сеуле и окунувшись в культуру.       ** Снова созвучие Sugar и SUGA. __________________________________       Ничего особо не хочется писать, кроме как: поздравляю, почти выбрались.       Спасибо всем, кто читает.