Часть 25. Август 2024. Юнги

      Толчок — стон.       Ещё толчок — ещё стон.       Сильнее толчок — громче стон.       Эва всегда была довольно шумной во время секса. Как и в целом по жизни, она никогда не сдерживалась и не старалась быть «тихой», поэтому умолкала разве что в самый последний момент, но лишь для того, чтобы потом — взорваться: рвано, громко, теряя последний контроль.       Каждый раз у меня сносило от этого крышу.       И, наверное, поэтому я особенно ценил те разы, когда удавалось довести Эву до такого состояния, что она уже даже стонать не могла — только выгибалась, смотрела так, будто в этот момент ничего больше не существовало, и судорожно хватала воздух, дрожа подо мной, а внутри — сокращалась, сокращалась, сокращалась...       Я прикусил влажную от пота кожу на её шее, провёл ладонью по закинутому на плечо бедру, вжался глубже, до упора — и почти застонал сам.       Чёрт, какой кайф. Наконец-то.       Я чувствовал её пальцы на своей спине. Чувствовал, как мы сливаемся в ритме.       Влажность. Запахи. Мокрый звук удара тела о тело. Каждое движение было настоящим, упругим, реальным. Я уткнулся в её ключицу, вдыхая знакомый запах кожи — солоноватый, тёплый, домашний, и Эва перехватила моё лицо руками — резко, словно боялась, что я уйду.       Язык к языку. Губы к губам. Зубы по коже.       Толчок. Ещё. Ещё. Ещё.       Я чувствовал, как с каждым движением она всё сильнее сжимается, и вдруг — мысль, как осколок: не слишком ли мы усердствуем? Я не остановился, но ладонь опустилась по животу ниже.       Почему и здесь так... влажно?       Хотел было отстраниться — но Эва не пустила: она прикрыла глаза, дышала тяжело, почти рывками.       — Смотри только на меня, — выдохнула она, и это звучало почти как приказ.       Усмехнулся сквозь поцелуй.       — Я и так смотрю только на тебя.       Она рассмеялась, но что-то явно было не так — в этом смехе не было её. Он был пустой, полый, как будто кто-то сыграл Эву, но не попал в интонацию.       Я всё-таки отпрянул — и застыл.       Ладонь — в крови, красной, густой и тёплой. Живот Эвы — тоже алый, промокший. Кровь расползалась по её коже и растекалась по простыне так обильно, как если бы кто-то разворотил все внутренние органы.       Нет. Нет. Нет. Только не это.       Я моментально вышел из неё, содрал с кровати простынь и прижал к животу, безуспешно пытаясь остановить то, что не поддаётся остановке, но...       Эве, похоже, не было больно. Она просто села и уставилась на меня, а потом вдруг наклонила голову набок — как кукла на шарнирах, словно и этот жест тоже был задан кем-то извне.       — Всё в порядке, Юнги.       И тут мир вокруг покачнулся: потолок поехал в сторону, а воздух сгустился.       Я оглянулся — и увидел нас в зеркале.       Не нас — их.       Эва подошла сзади, обняла меня за талию и высунулась из-за плеча — чтобы я видел её отражение.       — Я всё ещё буду нужна тебе? — прозвучало глухо, чужим эхом.       Холод. Страх. Голос отдавался в голове, гремел тревогой.       — А что ты будешь делать, если меня вдруг не станет?       Она приподняла бровь —лёгкое, почти игривое движение, но из-за сковавшего меня ужаса я не мог ответить.       Не мог пошевельнуться.       Не мог дышать.       Вдруг — резкий звонок, и всё провалилось. Кошмарный мир прервался потоком света.       Я распахнул глаза.       Пот струился по вискам, по шее, простыня липла к спине. Сердце колотилось так, что боль отдавалась в груди и в животе.       Сон. Чёрт возьми, это был просто сон.       Но ладони всё ещё дрожали, мышцы сводило, а во рту стоял солоноватый привкус — будто и правда была кровь.       Я приложил ладонь к липкому лбу, пытаясь прийти в себя. В паху настойчиво пульсировало — тело, будь оно неладно, выдало абсолютно ненужную реакцию на весь этот ужас. Голова гудела, как после удара, а телефон продолжал противно звонить.       Нащупал его на прикроватной тумбочке, не открывая глаз.       — Да?..       — Привет. Я просто боялась, что ты проспишь, и решила разбудить, — голос Эвы, тёплый, живой, её — такой, какой он должен быть. На фоне того, что только что звучало в моём мозгу, этот голос показался почти божественным.       — Привет. Спасибо большое. Я зайду за тобой... — бросил быстрый взгляд на экран, чтобы понять время, — через полчаса.       — Договорились, — короткий смешок, а потом гудки.       Я бессильно застонал, перевернулся на бок и уткнулся лицом в подушку.       Эва до сих пор жила у Намджуна, и это, как бы я ни пытался притворяться спокойным, невероятно бесило. Хотелось её видеть: каждую минуту, каждый вечер, всегда. Просыпаться от её голоса — не по телефону, а рядом, — и чувствовать тёплую ладонь на себе, как раньше.       Но теперь... Я не имел права даже просить об этом. Всё, что мне оставалось, — просто дать ей свободу и слепо надеяться, что она в очередной невозможный раз выберет меня.       В трусах было влажно, жарко и неудовлетворённо.       Пытка. Настоящая пытка — видеть её невероятную фигуру и длинные ноги, слышать голос, чувствовать запах — и не иметь права прикоснуться так, как хочется. Не прижать, не пройтись губами по плечу.       Не удивительно, что мне начали сниться такие сны: тело рвётся к Эве вслед за душой. Не просто рвётся — требует.       Но... Хочет ли Эва? После... Всего этого?       Она вела себя со мной так осторожно, иногда даже настороженно, что порой я и сам невольно начинал чувствовать себя чужим — неловким, неуклюжим, будто стою у порога в своём же доме. Казалось, стоит сделать лишнее движение, сказать что-то не то — и всё рассыплется снова. Хотелось сделать шаг навстречу, но всякий раз что-то останавливало — словно между нами теперь выросла невидимая стена из сомнений и остатков боли.       Я невесело рассмеялся прямо в подушку.       Блять. Какой же позор...       Меня хотят тысячи. Может, даже сотни тысяч. А я — не знаю, как снова подступиться к женщине, с которой был больше двух лет, и которая, помимо прочего, от меня беременна.       Как это вообще возможно?       Смешно. Смешно и до безумия глупо.       Вспомнив сон, я невольно вздрогнул — по спине пробежал холодок, как если бы что-то липкое всё ещё цеплялось за сознание.       Лезет же всякая дрянь в голову... Всё это точно от нервов.       Я с силой выдохнул, разжал кулаки и решительно сбросил остатки сна вместе с одеялом. Хватит, не время крутить мысли по кругу. Пора приходить в себя.       Сегодня важный день.       — Всё в норме. Очень хорошо развивается, — врач сдержанно кивнула, делая пометки в программе, будто обсуждала не чудо, а какую-то обычную статистику. Я с трудом понимал, как вообще можно быть такой спокойной, когда внутри моей любимой женщины сейчас буквально растёт новая жизнь.       Не формула, не клетка — человек.       Смотрел на экран — и просто не мог отвести взгляд. Чёрно-белая картинка, светящиеся пятна — ничего не понятно, но я отчётливо различал крошечную голову, округлый живот и тонкие, почти прозрачные ручки.       Всё казалось одновременно невозможным и абсолютно настоящим.       Я сидел на кресле рядом с кушеткой, наклонившись вперёд, с локтями на коленях, и изо всех сил старался не выдать волнение. Но уже через пару секунд я машинально нашёл ладонь Эвы, перехватил её обеими руками, крепко сжал, будто боялся, что это всё сейчас снова исчезнет, и поднёс к губам. Так и застыл, не в силах отпустить.       Краем глаза видел, как она в ответ широко улыбнулась, прикусывая губу — её взгляд был таким живым и радостным, что внутри вдруг стало спокойнее.       — Вам ведь уже сообщили пол ребёнка? — вежливо поинтересовалась врач, не отрываясь от монитора.       — Да, девочка, — ответила Эва.       — Верно, — подтвердила врач, продолжая что-то отмечать. — В целом, всё в пределах нормы, но наблюдать нужно чуть внимательнее.       Я, до этого неотрывно смотревший на экран, мгновенно перевёл взгляд на женщину, не меняя положения тела — губы до сих пор прижимались к руке Эвы.       — Что-то не так? — спросил, но звук вышел немного глухим.       Врач доброжелательно улыбнулась:       — Пока ничего страшного, не волнуйтесь. Я просто выпишу направление на повторное УЗИ через две недели — для подстраховки.       Я почувствовал, как внутри начинает закручиваться тревога, но, скосив глаза в сторону Эвы, вновь почти сразу успокоился. Она хмыкнула и мотнула головой: «Всё в порядке».       Да, наверное. Если бы что-то было серьёзно, врачи бы начали действовать, ведь так? Severance же отличная клиника.       — Извините, пожалуйста, — вдруг сказала Эва по-корейски. Чёрт, как же я соскучился по её корейскому. — Не могли бы Вы дать папе послушать сердцебиение?       Я не сразу понял, что речь идёт обо мне. Нежное слово «папа» пронзило куда-то под рёбра и заставило дыхание прерваться.       Врач кивнула, включила звук...       ...и всё остальное мигом отключилось.       В затемнённой комнате остался только этот быстрый, мерцающий ритм — частый стук маленького сердца, похожий на сбивчивую барабанную дробь или редкий, живой бит, который нельзя записать ни в одной студии.       Я знаю тысячи звуков, могу отличить касание медиатора по месту на струне, различить тональность в тембре гитарного аккорда, по стуку барабана угадать марку производителя, но это... Это было что-то новое и абсолютно нереальное.       Я ловил каждую долю крошечного биения, вжимал пальцы в ладонь Эвы, будто через неё тоже слушал, ловил вибрацию — на запястье, на коже, в костях. В груди распухала тихая благодарность, странный ужас и нестерпимое желание не отпускать этот момент никогда.       Меня внезапно затопила волна чего-то бесстыдно настоящего, дикого и чистого, словно мир выдохнул и открылся только для меня. Хотелось закрыть глаза и наизусть выучить этот ритм, чтобы потом — всегда, даже во сне — узнавать его с первой секунды.       Всё — даже Эва рядом, даже врач, даже моё собственное имя — ушло куда-то далеко. Был только этот звук, этот новый бит, самое важное соло моей жизни.       Я едва не рассмеялся, ощущая, как в уголках глаз предательски собирается влага.       Вот же идиот. Я всегда думал, что музыка — это про боль и свет, про спасение, про победу над одиночеством...       А оказалось, что настоящая, живая музыка — это вот.       Тук-тук-тук.       — Папа может подождать за дверью, пока я даю Вам последние рекомендации, — мягко прервала момент врач, осторожно возвращая меня на землю.       Я машинально кивнул, выпустил ладонь Эвы из своей и встал, чувствуя, как дрожат пальцы. Вышел в коридор, на автомате отыскивая глазами, где бы присесть.       Возле стены был почти пустой ряд жёлтых пластиковых кресел, только на одном сидел мальчик лет семи — в шортах, сандалиях и футболке с пчёлами. Он болтал ногами, сосредоточенно разглядывая плакаты.       Я сел на другом конце ряда и уткнулся взглядом в пол, а потом — в собственные ладони.       Чёрт. Я и правда буду отцом. До сих пор не могу поверить, что всё это происходит со мной.       В голове не укладывалось. Мелькали картины — чужие жизни, фрагменты собственного детства, обрывки разговоров и чьи-то лица, которые вдруг стали казаться важными. И впервые за много месяцев внутри стало по‑настоящему, по-хорошему тихо, будто всё, что раньше казалось пугающим и непреодолимым, неожиданно уменьшилось, потеряло вес. Всё это меркло на фоне будущего, которое уже медленно, но уверенно шло мне навстречу — шаг за шагом, прямо по этому больничному коридору.       Тут на стойке регистратуры пронзительно зазвонил телефон, и я внезапно почувствовал тревожное дёргание где-то на периферии. Повернул голову — мальчик, сидящий рядом, раскачивался взад‑вперёд, стукаясь о спинку сиденья, словно пытался успокоиться или сбежать из этого шумного мира в свой.       Я всмотрелся в его лицо — и сразу понял: особенный ребёнок. Его движения, взгляд... И как он прижимал руки к ушам, стараясь выгнать из головы слишком яркие шумы.       Чёрт. Как же знакомо.       Почему он тут совсем один? Мамы мальчика не было видно, должно быть, отошла на приём. Только чужие, равнодушные спины. Ребёнку явно плохо, и я почувствовал неприятную, колющую вину за то, что никто даже не замечает, как ему тяжело.       Что делать? Оставаться в стороне казалось невыносимым.       Я поднялся и направился к стойке, чтобы сказать девушке, что ребёнку нужна помощь, но когда подошёл, в голове возникла идея. Даже не то, чтобы идея — скорее образ идеи.       А если... попробовать иначе?       — Извините, могу я позаимствовать это? — спросил, взяв со стойки несколько тонких резинок для бумаг и пустую пластиковую коробочку. Медсестра даже не подняла глаз, а просто кивнула, продолжая что‑то сосредоточенно записывать.       По пути обратно я быстро натянул резинки на коробку, завязывая узлы, чтобы каждая звучала по‑своему, и сел на одно кресло ближе к малышу.       Он тут же насторожился и бросил быстрый взгляд, будто опасался любого движения с моей стороны. Я стянул маску вниз, чтобы мальчик видел моё лицо и не пугался еще сильнее, и с лёгкой улыбкой сказал, как можно спокойнее:       — Громко тут, да? — почти шёпотом.       Ребёнок чуть отодвинулся, когда я аккуратно, стараясь не стукнуть пластиком о пластик, положил коробочку на соседнее с ним кресло.       Когда я был не в себе, меня и самого всегда раздражали чужие действия — особенно если кто-то лез с прикосновениями, когда внутри всё гудело. И... Видят боги, я слишком хорошо знал, что значит ощущать себя загнанным в угол шумом и вниманием.       Возможно, поэтому мне было интуитивно понятно, что может стать спусковым крючком — а что, наоборот, способно помочь.       Мальчик перестал раскачиваться и неуверенно опустил руки, чтобы посмотреть на коробочку, но всё ещё не прикасался.       — Знаешь, у тебя в голове — звуки, — тихо продолжал я, действуя по наитию. — Они летают, как маленькие пчёлки. Когда их слишком много — они гудят так громко, что становится невыносимо. Ты ведь любишь пчёл?       Ребёнок не ответил, но слушал внимательно.       — Но если сыграть им песенку, они начинают танцевать и перестают шуметь. Хочешь попробовать?       Таким неуклюжим способом я пытался объяснить малышу: если играть разными тонами, менять ритм и последовательность, шум внутри становится не таким пугающим. Всё это можно собрать в простую мелодию — и тогда хаос превращается в порядок, а голове становится легче.       Для демонстрации я протянул руку и дернул пару резиночек.       — Слышишь? Тинг, тинг... Вот эта, зелёная, самая забавная. Как будто совсем маленькая пчёлка жужжит, да?       — Тинг. Тинг, — вдруг повторил он и осторожно потянулся к коробочке.       — Да, вот так! — я ободряюще улыбнулся.       Малыш стал перебирать резинки, издавая разные звуки, и пробовал подпевать себе под нос:       — Тинг. Тинг. Тинг, — всё громче и увереннее.       Я почти физически почувствовал, как отпустило напряжение — и у него, и даже у меня. Удивительное ощущение, как если бы между нами образовался крошечный, но реальный мостик.       Спустя несколько минут мальчик всё ещё перебирал резинки и мычал, стараясь повторять ноту.       — Тинг. Тинг! Тинг! — радостно, уже в полный голос скандировал он, увлечённо дёргая импровизированные струны. На нас начали оглядываться проходящие мимо пациенты.       — Мда. Твоя мама, наверное, будет не в восторге от моей инициативы, — тихо пробормотал я, снова натягивая маску. Я чувствовал себя каким-то школьником‑хулиганом на перемене.       Вот же чёрт. Хотел же сделать, как лучше, а получилось, как всегда. Лезешь помогать, а в итоге всё равно не уверен — не сделал ли хуже.       Ладно. Главное — ребёнку больше не страшно.       Слава богам, через пару минут в коридоре появилась Эва — и я почти пулей припустил к ней.       — Ты чего такой красный? — она приподняла бровь, в глазах ирония и немного беспокойства, но улыбка уже скользнула по лицу.       — Ничего, всё нормально. Пойдём отсюда скорее, — я хмыкнул, мягко подхватил её под локоть и повёл к выходу, ощущая остатки странного волнения.       На секунду хотелось задержаться и объяснить ей, что только что произошло, но я решил оставить это при себе — хоть раз пусть день останется просто спокойным.       ***       Мы ужинали вместе. В последнее время это снова стало традицией, и я ловил себя на том, что радуюсь даже мелочам.       Например, тому, что Эва немного поправилась: чуть полнее щеки, мягче запястья, и живот уже стал угадываться под обтягивающей футболкой. Меня это почему-то особенно грело — значит, всё идёт, как надо.       С тех пор, как Эва всё‑таки выяснила реальное положение дел с реакцией общества на моё падение — в прямом и переносном смысле — она стала приходить раньше. Иногда — уже к обеду: она работала, параллельно что-то искала в интернете и делала пометки в блокноте, иногда внезапно задавала вопросы о людях из агентства или мелькавших в новостях именах.       Я примерно догадывался, чем она занята, но не лез и не спрашивал, потому что точно знал: когда Эва включается в аналитический режим — лучше не мешать.       Но сейчас всё ощущалось немного иначе. Эва была у меня с самого утра, и сегодня в ней совсем не чувствовалось напряжения — скорее, во взгляде появилась какая-то выжидательная решимость.       — Чем займёмся? — спросил я, собирая посуду со стола и украдкой наблюдая за ней.       Эва немного помялась, будто собиралась с мыслями, а потом вдруг резко уставилась на меня.       — Хочу прогуляться.       Как всегда, весьма конкретно. Я провёл языком по губам, взвешивая варианты.       — С этим... сложно. Пешком — не лучший вариант, а водительские права у меня, как ты помнишь, до сих пор изъяты.       — Ну, а у меня-то — нет, — возразила Эва и едва заметно улыбнулась. — Если честно, то я уже забронировала машину. Давай просто выберемся из города, хоть ненадолго.       Я удивлённо вскинул брови.       — Ты что, везёшь меня на свидание?       — Ага, получается, так, — в хитром прищуре проскользнула та самая уверенность, по которой я так сильно скучал — уверенность в праве на меня. — У нас ведь всегда всё наоборот: сначала ребёнка сделали, а теперь вот учимся заново быть вместе и гулять под луной.       Я лишь рассмеялся, не зная, что ответить.       До самого позднего вечера я не находил себе места. Любопытство жгло изнутри, но сколько бы я ни пытался что‑то выяснить — намеками или в лоб — Эва только упрямо отшучивалась, смотрела на меня с выражением лица «успокойся уже наконец» или уводила разговор в сторону, так что в какой-то момент я окончательно почувствовал себя не в своей тарелке. Было странное, почти детское волнение — как будто я попал в чужую игру, правила которой не знаю.       Но в конце-концов я поймал себя на том, что просто смущён, ведь, если честно... Никто и никогда не устраивал для меня свиданий.       Мы начали собираться только тогда, когда за окнами уже давно сгустились сумерки и город осветился отражениями фонарей. Но когда я уже почти дошёл до двери, натянул кроссовки и взялся за ручку, Эва неожиданно остановила меня. Она осторожно взялась за край моей футболки и потянула на себя — чуть‑чуть, едва ощутимо, но так, что я сразу застыл на месте.       Я обернулся через плечо и увидел, как она смотрит прямо в глаза — серьёзно, с каким‑то новым светом в взгляде, которого я не замечал раньше.       — Подожди. Есть одно условие.       — Какое?       — За порогом квартиры — ни слова. Говорить запрещается. Можно только подпевать, если очень захочется.       В родных глазах снова блеснуло знакомое выражение — та самая искра безумия, что появлялась каждый раз, когда Эва затевала что-то неожиданное, но сейчас за этой искрой прятались лёгкое смущение и нерешительность. Это было ново и как‑то особенно трогательно.       — Что ты задумала? — я наклонил голову, пытаясь рассмотреть её лицо ближе.       Эва немного прикусила губу и задумалась, пристально глядя мне в глаза. Казалось, она ищет правильные слова.       — Я просто поняла, что была не до конца честна с тобой... всё это время.       Начало не предвещало ничего хорошего, но я заставил себя не переспрашивать и не дёргаться, а просто слушать.       — Мы постоянно разговаривали, обсуждали проблемы, и... Не пойми меня неправильно, я по-прежнему считаю, что это важно, что это лучший способ договориться, но... — она вздохнула. — Только недавно до меня дошло, что это не единственный способ, и что всё это время мы говорили на моём языке — языке слов. А на твоём — ни разу.       ...Что?..       — Слушай, может я и правда не всегда могу понять всё то, что происходит у тебя в голове, но я стараюсь, честно. И мне кажется, что было бы здорово, если бы ты научился брать вдохновение для музыки из чего-то хорошего, а не из темноты. Я ни в коем случае не хочу влезть в ваши с ней отношения, но... Постарайся и ты услышать меня сегодня через то, что дорого мне. Может, это хоть немного поможет. Если нет — будем думать дальше.       Я сглотнул, пытаясь подобрать хоть какие-то слова, но в горле пересохло, поэтому я просто смотрел на Эву, как в первый раз.       Блять. Как?.. Как она делает это со мной?       Каждый раз, когда мне казалось, что любить эту женщину ещё сильнее просто невозможно, она снова ломала все мои внутренние барьеры, рушила стены и заставляла признаваться — я опять был не прав.       Я лишь кивнул — по-другому выразить весь спектр эмоций, которые в этот момент перемешались в душе, просто бы не получилось — и мы вышли за дверь.       На парковке нас ждала небольшая спортивная машина. Я невольно удивился, в который раз за этот вечер: с каких это пор Эва водит механику? Я бы и сам сейчас не сразу вспомнил, куда что нажимать. Она тем временем удобно расположилась за рулём: сосредоточенная, чуть напряжённая, но с упрямым блеском в глазах.       У Эвы не сразу получилось подключить телефон к медиацентру — она пару раз выругалась себе под нос, почти беззвучно, а потом замерла над экраном. По её взгляду было понятно: она до последнего колебалась, стоит ли открывать мне это.       Наконец, когда первая аудиодорожка мягко полилась по салону, Эва бросила телефон в выемку между сиденьями, повернула ключ, и мы поехали в ночь.       И мне понадобилось всего несколько минут, чтобы понять, почему Эва сегодня была такая странная и насторожённая.       Раньше, когда мы слушали что-то вместе, во время завтрака или пробежки, она всегда — невольно или сознательно — выбирала что-то максимально нейтральное: что-то лёгкое, без острого смысла, песни, в которых сложно было зацепиться за эмоцию. Вот я и думал — ну, у неё, наверное, нет «своих» треков, нет этой боли или радости, которую хочешь переслушивать снова и снова. Всё будто проходило мимо, не трогая ничего настоящего.       И вот теперь я видел — снова мой промах.       Она... просто не решалась.       Ведь я мог ненароком выдать что-то типа: «Тут баса не хватает», «А здесь вокал провалился», «Ритм лучше сдвинуть на четверть». Для меня — рабочий момент: я так вижу, я так слышу. Для Эвы — это было бы равносильно тому, как если бы я раскритиковал её внутренний мир.       И сегодня она, видимо, поставила на кон всё: выбрала самые любимые, самые личные треки, которых никому и никогда раньше не показывала.       Одному всевышнему известно, чего ей это стоило.       Ведь вытащить на свет уязвимость из Эвы было почти нереально — особенно если дело касалось чего‑то настоящего, глубинного, спрятанного где‑то очень далеко внутри. В отличие от меня, она редко показывала свои слабости. Эва берегла их, как драгоценность, и почти никогда не позволяла заглянуть туда, где хранятся её личные смыслы.       И вдруг... Меня как громом поразило.       Я, наконец-то, понял. Понял, почему она никогда по-настоящему не пела при мне.       Потому что в музыке я явно сильнее, и она, моя упрямая чагия, даже здесь, даже в этом не хотела казаться уязвимой.       А я ведь чувствовал, знал в глубине души, что для неё это тоже важно.       Ведь даже в самый первый раз, когда я только её увидел, там, под фонарём, — она была в наушниках, вся сжата в себе, будто заливала свою боль музыкой, чтобы никто не догадался.       И тогда, в тот же день, вечером в номере...       «Мне нравится петь. Но... рядом с тобой это звучит по-дурацки».       Да и кто, как ни настоящий ценитель, станет искать пластинку Сакамото где‑нибудь на блошином рынке в Токио?       Блять. Всё, что надо было понять, Эва сказала мне сразу, с самого, чёрт возьми, начала, но до меня дошло только сейчас — когда она рассказала мне это не словами, а... как она выразилась, моим языком.       Я сидел, шокированный этим внезапным озарением, и не мог поверить, что Эва снова заставила меня взглянуть на неё иначе. Точнее — заглянуть в самую глубину, туда, куда я раньше даже не догадывался смотреть.       Потому что то, что звучало сейчас из динамиков, не поддавалась никакому описанию.       Симфонии сменялись неизвестными рок-балладам, они шли вперемешку с этническими поп-хитами, эмбиентом, который был похож на дыхание ночного города, а потом — фонк, который она обычно врубала на полную в наушниках, когда каталась на доске. А ещё — тяжёлый, откровенный рэп: с такими мощными текстами и с таким качественным битом, что я невольно вцепился в сиденье, потому что по спине побежали мурашки.       Внутри что‑то болезненно дрогнуло: я осознал, что Эва выбрала для этого плейлиста всё самое острое, всё, что когда‑то проживала — и сейчас отдавала это мне, без остатка.       Но самое удивительное было даже не это.       Между некоторыми песнями она... вставила паузы. Не просто тишину — а короткие фрагменты из голосовых заметок, уличных шумов, чей-то смех, гудок поезда или секундное молчание, наполненное особым ожиданием. Это были продуманные звуковые мостики, которые превращали плейлист в настоящее повествование — не отдельные песни, а история, в которой были взлёты и падения, кульминации и затишье.       Музыка то ускорялась и подгоняла нас вперёд, совпадая с мигающими за стеклом огнями, то вдруг замедлялась, будто уговаривая остановиться и выдохнуть на длинных светофорах. Где-то всё смешивалось в идеальный саундтрек к дороге: голоса, шум шин по асфальту, редкие пролетающие машины, дуновение кондиционера, даже наше дыхание и тишина становились частью этого спектакля.       В какой-то миг я поймал себя на мысли, что сижу, затаив дыхание.       Это был не просто плейлист. Это был её личный перформанс — прощупанный, продуманный, пережитый до дрожи музыкальный дневник, который она доверила мне, как что‑то самое ценное и хрупкое.       Сама Эва сначала скованно держалась за руль, напряжённая, как перед экзаменом, понимая: я точно услышу каждую строку, каждую интонацию. Но потом — видимо, поняв, что я покорно храню тишину, как и обещал, и слушаю не с позиции критика, а просто как мужчина, которому показали сокровенное, — Эва постепенно расслабилась.       Сначала она несмело подпевала, почти не разжимая губ, а просто следя за дорогой и ритмом, но потом — вошла во вкус, начала петь в полную силу и упруго чеканить ритм ладонями по рулю, вплетая что-то своё в партию, играя с музыкой, словно только для себя.       Эва была так прекрасна в этот момент, что мне казалось невозможным смотреть куда-то ещё. Я просто захлебывался ей, этой свободой, голосом и движением тонких рук.       Полтора часа промчались, как один миг, в эмоциях и звуках, и вдруг я почувствовал — сквозь чуть приоткрытое окно в салон ворвался запах: солоноватый, свежий, обжигающий.       Море — вот, куда Эва меня привезла.       Она всё так же молча свернула на парковку и выключила двигатель. Повисла короткая, непривычная тишина, в которой слышно было только, как у меня шумит кровь в ушах, но спустя всего несколько секунд Эва уже подключила к телефону наушники, плавным движением вынула один и протянула мне. Я надел его, и в тот же момент в ушах зазвучало что-то совсем другое — музыка с оттенком космоса, ночи и настоящего прибоя. Звуки вплетались в темноту, вдалеке шептались волны, и в совокупности с аудиодорожкой всё стало ещё глубже, ещё прозрачнее.       Эва скинула кеды, взяла меня за руку — уверенно, чуть крепче, чем обычно, — и потянула к воде. Я тоже снял обувь и подчинился, ощущая, как холодный песок прокатывается под пальцами, а небо опускается всё ниже и ниже.       На пляже* в такой поздний час, конечно, кроме нас никого не было. Покой — редкая роскошь для большого города — здесь был абсолютным. Ветер играл с длинными рыжими волосами, растрёпывал их и кидал пряди в лицо, а Эва просто мотала головой, отбрасывая их, когда они всё равно закрывали ей глаза.       Мы сели прямо у кромки воды и просто слушали: как дышит море, как взлетают самолёты, как ночной воздух гудит в наушниках, как каждый звук мелодии становится громче и острее во тьме. Луна серебрила волны, её отражение дрожало в воде, и казалось, что всё остальное в мире слушает вместе с нами.       Потом, краем глаза, я заметил, что Эва тихо легла на спину, прямо на прохладный песок. Я загипнотизировано последовал за ней — лёг рядом, плечом к плечу. Несколько минут мы лежали, ловя это ощущение полного погружения, когда нет ничего лишнего — только мы, музыка и ночное небо.       И вдруг — тихий смешок.       Я повернулся к Эве, всё ещё находясь во власти момента. Она подняла руку, тёплую, немного влажную от солёного воздуха, и потянулась к моему лицу, а потом, почти вплотную прижавшись головой, указала куда‑то вверх.       Проследил за её пальцем — в небе, несмотря на световое зашумление Сеула, все же пробивались несколько ярких точек: самые сильные, те, что прорвались и сияли даже сквозь помехи. Эва водила пальцем от одной к другой, потом подняла вторую руку и показала на пальцах: семь.       Моргнул, вгляделся в небо — и правда: семь звёзд. Только... Одна из них мерцала так отчаянно, словно не могла решить, светить ярче или исчезнуть совсем.       Забавно.       Я вдруг почувствовал, как меня окончательно накрывает — от всего сразу: музыка в наушнике, солёный воздух, близость Эвы, её запах, рука в моей...       Понимая, что меня сейчас буквально разорвёт от нахлынувших чувств, я приподнялся на локте и выдохнул, едва сдерживаясь:       — Извини, нэ саран, я больше не могу.       Эва рассмеялась в ответ — и в этот момент, глядя сверху, я отчётливо увидел: в её широко распахнутых глазах отражалась та самая, не определившаяся, мерцающая звезда.       И в её глазах она горела вдвое ярче, чем на небе.       — Я знала, что ты не сможешь так долго молч...       Не дал ей договорить — просто наклонился и поцеловал.       Я коснулся её губ осторожно, почти невесомо: почувствовал их мягкость, их тёплую влажность, вкус соли и чего-то родного. Эва прижалась ко мне ближе, и я ощутил, как её бедро касается моего — через тонкую ткань джинсов, через песок, через всё, что отделяло нас от внешнего мира.       Я провёл ладонью по её щеке, по линии скулы, а потом медленно спустился к шее, чтобы нащупать дрожь под подушечками пальцев, и от этого прикосновения по всему телу моментально побежала волна возбуждения. Поцелуй углубился — губы разжались, дыхание стало горячее, и я почувствовал, как Эва притянула меня за ворот футболки, прижимая ближе.       Песок под ладонями был прохладным, а тело Эвы — родным, упругим и жадным до контакта. Я скользнул пальцами ей под волосы, обхватил затылок, а она в ответ прижалась ко мне всем телом, колено легло на бедро. Когда я втянул её губу между зубами и чуть прикусил, то услышал тихий выдох — дрожащий, как ток.       Дыхание сбилось, тела сплелись — горячее, чем южный ветер, плотнее, чем песок под спиной. Её руки — на моей шее, мои ладони — на её талии, на спине и под рубашкой: чувствуют кожу, мурашки, пульс.       Я с усилием оторвался, тяжело дыша, потому что если бы не остановился сейчас — дальше уже не смог бы гарантировать ничего. Пульс стучал в висках, ладони дрожали.       Но Эва будто только этого и ждала. Она не отпустила, не позволила мне уйти ни на сантиметр — напротив, я почувствовал прикосновение бедра к своему паху: не случайно, а нарочно, с упрямой нежностью. Рефлекторно пришлось сжать зубы, удерживая остатки разума, но внутри всё сжималось, дрожало и ломалось.       А потом... Рука Эвы легла между ног и сжала выпирающий член поверх джинсов — сильно, решительно. От первого же поступательного движения я почти задохнулся и едва удержался, чтобы не выгнуться ей навстречу. Хотел остановить, но пальцы вцепились только сильнее.       — Эва, что ты творишь? — голос сорвался от мешанины чувств: в нём была и мольба, и отчаяние, и какая-то безнадёжная преданность.       Но Эва только хмыкнула, даже не пытаясь скрыть улыбку, и снова провела ладонью вверх-вниз — медленно, мучительно. В голове помутнело: желание и бессилие слились в один сплошной поток.       Я зажмурился, сжал пальцы у неё на бедре и задышал тяжело и неровно, стараясь удержаться и не потерять остатки контроля прямо здесь, на песке, под чужим небом.       Чёрт. Мы же на улице. Пляж, ночь, кто-то может пройти мимо.       Эта женщина — просто чокнутая.       Я же планировал, что наш первый раз после всего этого будет другим: нежным, чистым, неторопливым, тягучим, чтобы каждый сантиметр её тела вспоминал меня заново. Я хотел держать её за руку на постели, смотреть в глаза, чтобы ни одна секунда не проскользнула мимо.       Но — Эва. Пора бы уже привыкнуть, но... И проблема, и одновременно величайшая прелесть заключалась в том, что к ней совершенно невозможно было привыкнуть.       Сейчас мне казалось, что сдерживаться — это всё равно что пытаться остановить прилив.       — Стой, подожди, — ещё одна попытка.       — Что такое? Тебе не нравится? Наверное, лучше так? — Эва хмыкнула и, не отводя глаз, потянулась к моей ширинке и легко расстегнула молнию. Холодный воздух коснулся оголённой кожи, и я зажмурился от этого ощущения, но спустя секунду — тёплая, влажная ладонь.       Катастрофа. Это просто катастрофа.       Я попытался что-то сказать, но голос предательски сорвался на животный стон. Эва с нажимом провела ладонью по всей длине, специально давая мне время осознать каждую секунду её прикосновения.       — Эва, — я наконец выдохнул, безошибочно чувствуя, как теряю последние крохи самообладания, — мы же здесь, на улице...       — Плевать, — она усмехнулась, взгляд был ласковым и дерзким одновременно. — Никого же нет.       Я уткнулся лбом Эве в плечо, не зная, куда деться от этого взрыва внутри.       Сердце билось, как сумасшедшее. Я вцепился пальцами ей в талию, стараясь хоть немного затормозиться, но она не позволила — наоборот, провела по мне ещё раз, медленно, с чуть большей силой.       И ещё. И ещё. В том темпе, который я особенно любил.       Мир сжался до одного узкого луча: её ладонь, мои дрожащие пальцы на её бедре и выдохи, обрывающиеся на губах.       Бля-а-а-ать.       Я попытался выровнять дыхание, но стало только хуже — пальцы Эвы двигались ровнее, увереннее, пока я не перестал чувствовать и землю под собой, и ночную прохладу, и даже самого себя. Только её. Только сейчас.       Потянулся к ней, прижал к себе, губы снова нашли её шею, а потом и обнажённое плечо. Вкус соли и запах кожи смешались с отчаянным желанием.       Остатками сознания я лихорадочно думал, как сделать приятно ей, но, как назло, ничего не приходило в голову. А что я мог поделать? Руки в песке, дыхание сбилось, мысли путались, а всё внутри уже плавилось.       — Чагия-а-а... Поехали домой, прошу, — я умоляюще застонал, срываясь на смех, хотя было уже совсем не до шуток. Я действительно был на грани, тело горело и всё сжалось до одной-единственной мысли — как бы не сойти с ума прямо здесь.       Эва посмотрела на меня снизу вверх, глаза заблестели от возбуждения и весёлого безумия.       — А что будет дома? — она вдруг прикусила мою шею и царапнула ногтями по спине. Я в ответ громко выдохнул и всё же выгнулся навстречу, толкаясь во влажную руку. В ушах стучало, всё тело дрожало от напряжения.       Чёрт, держаться... Держаться.       — Всё, что хочешь, — простонал я сквозь зубы и зажмурился.       Блять, сейчас кончу. Серьёзно.       — А ты что хочешь? — её шёпот у самого уха, язык скользнул по коже. Я едва не застонал снова.       — Вылюбить тебя так, чтобы ты завтра с кровати встать не могла, — вырвалось у меня быстрее, чем я успел подумать. Голос сорвался и стал низким, почти животным.       Я на мгновение замер, потому что и сам себя испугался. Всё внутри моментально застыло — неужели опять всё испортил?       Но Эва вдруг усмехнулась, убрала руку, быстро застегнула мне ширинку и наклонилась к самому лицу — её волосы щекотали шею, а дыхание смешалось с моим.       — Тогда поехали быстрее обратно, — бросила она и в следующее мгновение уже была на ногах: окинула меня взглядом сверху вниз — дерзким, счастливым, — прыснула и, что есть сил, рванула прямо с места к машине, босыми ступнями в темноте, с песком на коже и смехом на губах.       Я остался лежать, переводя дух, ещё пару секунд. Сердце колотилось так, что казалось, грудная клетка вот-вот лопнет. Ладони до сих пор держали её тепло, а пах ныл от желания настолько сильно, что было почти нестерпимо.       Наконец, я дезориентировано поднялся, стряхнул песок с рук — и бросился вслед, стремительно догоняя мелькающий впереди силуэт.       Нет, правда. Эта женщина... Она сводит меня с ума.       К утру мы превратились в один неразделимый, потный и уставший ком, почти сплавились друг с другом, как две молекулы. В спальне уже начало светлеть, но ночь за окнами не до конца сдала свои позиции, и всё казалось нереальным.       Я долго пытался отдышаться, вглядываясь в потолок, а в голове неминуемо зрела мысль, которую больше нельзя было прятать.       — Давай поговорим, — наконец хрипловато выдавил я.       Эва, обессилено лежащая на мне, подняла голову и отвела с лица мокрую прядь. Её мягкая щека доверчиво уткнулась в ладонь, — и у меня снова перехватило дыхание.       — По поводу того, что ты тогда сказала, — я сглотнул, подбирая слова. — Три причины, почему ты хотела уехать. Я... Чагия, я знаю, как решить их все.       Эва не сразу ответила, только легко приложилась губами к моей груди, оставив тёплый след на коже.       — Догадываюсь, что ты хочешь предложить, но не нужно, — прошептала она спустя несколько секунд.       — Почему? — спросил я, чувствуя, как внутри снова поднимается тревога.       Эва задержала взгляд на моём лице, словно внутри неё решалось что-то невероятно важное, а потом вдруг заговорила совсем тихо, очень по‑честному:       — Кто тебе сказал, что я люблю только Мин Юнги, а не Шугу и не AGUST D?       И, прежде чем я успел переварить эти слова, Эва резко села, устроившись на моих бёдрах — я всё ещё был в ней. Одеяло соскользнуло, обнажив точёный силуэт в утренних сумерках.       — Я люблю все твои версии, Юнги, — произнесла она, не отводя взгляда. — Я люблю тебя как мужчину. Уважаю — как артиста. Слушаю — как музыканта. И ничего не могу с этим поделать.       Она хмыкнула, наклонилась чуть ближе, улыбнулась своей опасной, разоружающей улыбкой и вдруг положила ладонь себе на живот.       — Знаешь, у нас вообще-то был уговор — автограф на животе, а не внутри него.       — Что? — выдохнул я, не до конца осознав причину этого жеста, но, когда воспоминание и смысл догнали меня, кровь прилила к лицу, а сердце забилось сильнее.       — Твоё имя до сих пор со мной, — она погладила кожу на животе кончиками пальцев. — Невидимое, как ты и хотел. Твоя ДНК — во мне. Твой запах — на мне. Твой член — внутри. Твои мысли — в моей голове. Я дышу тобой и живу тобой, Мин Юнги. Тебе не стыдно? Ты оккупировал не только мою душу, но и тело.       Блять.       Я сел, притянул Эву ближе, неторопливо провёл ладонями по спине и втянул невероятный запах её ключиц, а потом накрыл губами вздувшийся от гормонов сосок, — и шумно выдохнул в бархатистую кожу.       — Не стыдно, — прохрипел я, чувствуя, как всё внутри сжимается и разжимается в каком-то новом, неведомом ритме. — Всё равно вся власть — у тебя. Если ты вдруг снова уйдешь — ты заберёшь с собой всё самое дорогое, что у меня есть, так что... Мы в равных условиях.       Эва усмехнулась, наклонилась и поцеловала меня — долго, с такой медленной и растворяющей нежностью, что мне снова стало страшно от того, как сильно я её люблю.       ***       Я сидел в студии, рассеянно перебирая одну и ту же ноту на клавишах — ми второй октавы**. Звук выходил тягучим, почти вязким, как воздух перед грозой, но это помогало хоть немного собрать мысли, когда голова была полна хаоса.       Наконец-то назначили дату и время официальной дачи показаний в полиции — пятница, вечер. Экзекуция перед выходными. По-другому и не скажешь, ведь я уже примерно понимал, что меня ждёт.       Откинулся на спинку кресла, сцепил пальцы на затылке и уставился в потолок, будто там мог найти хоть какое‑то решение.       Чёрт.       Теперь я видел всю ситуацию до странного ясно, почти противно трезво. В памяти который раз всплыли слова Намджуна — уже не как совет, а как пророчество:       «Как ни крути, нам вряд ли простят, насколько высоко мы поднялись. Будут бить при любой возможности. По одному. Так что будьте начеку, особенно ты, Шуга. Компания, СМИ — вряд ли кто-то даст тебе просто дышать».       Я криво усмехнулся. И правда: всё, что было нужно для провала — это чтобы я остался один. В смысле, совсем один — без тыла, без братьев, и, что самое важное, без Эвы.       Потому что одиночка — не опасен.       Но теперь я не один, и нас даже не двое, а... трое.       Я резко поднялся, словно внутри прорезалась энергия — могучая и всеобъемлющая, — прошёл по коридору и решительно распахнул дверь в кабинет. Эва сидела за столом, как обычно, с ногами под себя, волосы собраны в небрежный пучок. Она покачивалась на стуле, глаза не отрывались от экрана.       — Ты не занята? — подошёл ближе, опустил ладони ей на плечи, наклонился и легко коснулся губами макушки.       — Смотря, что ты хочешь, — она улыбнулась и перевела взгляд на меня. — В целом — не особо. Что такое?       Я глубоко вдохнул — лёгкие наполнились воздухом.       — Завтра вечером у меня допрос в участке. А сразу перед этим вызывают в агентство — выработать стратегию.       Она продолжала выжидательно смотреть.       — И мне нужна твоя помощь.       На лице Эвы промелькнула целая буря: тревога, ожидание, злость, а потом — мрачная решимость. Вся прежняя беззаботность исчезла за одну секунду: она живо повернулась, выдвинула ящик, достала пухлую папку, утыканную стикерами, заметками, распечатками — и шлёпнула её прямо передо мной.       Только тогда её губы снова дрогнули в улыбке — с хищным, едва ли не боевым удовлетворением.       — Я уж думала, не попросишь.       В офисе было почему-то душно, хотя кондиционеры работали на полную. Зашёл в переговорную — пятеро человек за столом: директор, его помощник, адвокат, и те двое, что были тогда в участке.       Ни одного моего человека. Даже менеджера не позвали — наверняка, чтобы не возникло лишних вопросов и не было ни малейшего намёка на поддержку.       Вот идиоты... Сами заперли себя в одной комнате со мной.       Когда я вошёл, все, как по команде, одновременно подняли головы.       — Здравствуй, Юнги, мой мальчик, — протянул директор с настолько сладкой улыбкой, что во рту стало горько.       — Присаживайтесь, пожалуйста, — поддакнул помощник, делая приглашающий жест.       — Надеюсь, дорога не была слишком утомительной? — спросил адвокат, выжидающе кивая, словно вежливость — это их главный козырь.       Я опустился на крайний стул, откинулся на спинку, сцепил пальцы на коленях, оглядел всех по очереди, и... Даже не стал отвечать, потому что всё вокруг было слишком ровно, слишком чисто и правильно. В воздухе висело ощущение театра.       — Как Вы себя чувствуете после всего произошедшего? — наконец спросил агент, который был на допросе.       Я лишь пожал плечами, не удосужившись изобразить улыбку. Какой в ней смысл?       — Лучше, чем некоторые могли бы ожидать.       В ответ — снова вежливые, аккуратные кивки, но уже слегка настороженные. Директор сцепил пальцы на столе и наклонил голову вперёд.       — Очень жаль, что всё вышло так неудобно. Мы, разумеется, на твоей стороне, но правила есть правила, ты же понимаешь.       Я продолжал смотреть на него в упор, сохраняя маску полной невозмутимости.       Директор выдержал паузу, деликатно поправил рукав пиджака — жест, который вроде как должен был продемонстрировать и заботу, и контроль над ситуацией.       — Давайте сразу перейдём к делу, — проговорил он всё тем же тоном, от которого на зубах скрипело. — Через пару часов, как вы знаете — выход к прессе. Твоя задача — произнести речь, взять на себя ответственность и выразить самое искреннее раскаяние. Мы подготовили текст, чтобы избежать недоразумений.       Он скользнул рукой по столу, протягивая мне белую папку, в которой лежали аккуратно распечатанные листы. Я мельком глянул — абзацы извинений, обязательные заверения, «глубокое осознание своей ошибки»... Даже пару слов о «возвращении доверия общества» добавили.       Чёрт. Кто это всё писал? «Покорнейше прошу простить…», «ни в коем случае больше не допущу»...       Они, блять, правда думали, что я способен произнести это вслух?       — Всё это исключительно ради Вашего же блага, — вступил адвокат, не глядя мне в глаза. — Нам важно, чтобы публика увидела: Вы признаёте свою вину и понимаете серьёзность произошедшего.       — И если всё пройдёт гладко, мы вместе преодолеем этот кризис, — тут же добавил помощник.       Все смотрели с таким выжидательным вниманием, словно ловили, моргну ли я первым, но я лишь скрестил руки на груди и расслабился, расставив ноги.       — А если я не захочу читать именно это? Или, скажем, не соглашусь с формулировками?       В комнате на секунду повисла тишина — густая, как сироп. Директор, который, видимо, до последнего надеялся обойтись малой кровью, наклонился ещё ближе, но улыбка померкла и стала уже не такой тёплой.       — Очень не советую отклоняться от сценария. Для всех будет лучше, если мы доверимся профессионалам.       — Я уже доверился вашим «профессионалам», и что из этого вышло? — хмыкнул я, не скрывая сарказма. — Компетенции у них, прямо скажем, так себе, — и кивнул на тех двоих, что сидели у стены и делали вид, будто их это не касается.       По столу прокатилась короткая волна вдохов. Помощник сжал губы, а адвокат быстро посмотрел на директора, но никто не решился первым встрять.       — Господин Мин, давайте проведём наше совещание в мирном русле и не будем переходить на личности, — попытался удержать вежливый тон агент.       — Это не личности, — спокойно возразил я. — Это последствия вашей «работы».       Снова перевёл взгляд на директора, удерживая паузу чуть дольше, чем принято в таких разговорах.       — Впрочем, меня интересует другое, — я сдвинул папку в сторону. — Каким образом подробности инцидента так быстро оказались в СМИ? Да ещё и на всех каналах одновременно.       Времени на объяснения было с избытком — но, как и ожидалось, не прозвучало ни одного.       — Господин Мин, сейчас речь не об этом, а о Вашей репутации…       — …и о вашей тоже, — перебил я, даже не меняя интонации. — Вы ведь понимаете, что если у меня возникнут дополнительные вопросы — их появится очень много и у всех остальных, если речь пойдёт, скажем так, не по сценарию.       Вежливые улыбки на лицах сразу пропали, как если бы кто-то скрутил доброжелательность в ноль, и обстановка моментально стала даже гаже, чем в тот раз, когда я приходил сюда с Эвой. Тогда женское присутствие хоть как-то смягчало этот мерзкий накал — по крайней мере, люди делали вид, что умеют быть цивилизованными.       А теперь — атмосфера чисто мужская, тяжёлая, почти звериная.       Видимо, придётся мериться хуями.       Что ж... Пусть будет так.       Чиновник, сидящий ближе всех к двери, хмыкнул и скрестил руки на груди. В его взгляде мелькнула оценка — кажется, именно он первым признал то, что сегодня расстановка сил поменялась.       Директор ощутимо напрягся, но всё же пытался удержать лицо:       — Надеюсь, ты понимаешь, что сейчас не лучший момент для «альтернативных версий», какими бы бредовыми они не были. Все мы хотим, чтобы ситуация разрешилась максимально быстро и безболезненно — для всех участвующих сторон.       Я пожал плечами, не отводя взгляда:       — Если Вы не прекратите свои игры, то и я молчать не буду. Даю слово.       На этот раз ни у кого не хватило такта скрыть переглядывания. Директор хлопнул ладонью по столу и покачал головой.       — Боюсь, Юнги, ты сейчас не в том положении, чтобы угрожать, — процедил он сквозь зубы.       — Вот как, — я хмыкнул. — Тогда разъясните мне, кто эти двое? Почему так легко и успешно убрали из отчётов то, что самокат принадлежит Джину, а из остального раздули чёрт знает что? Инцидент с моей личной жизнью загасили за пару дней так, что и фотографий не осталось, а сейчас? Не смогли? Чушь.       — Сейчас не время для провокаций и недоказанных обвинений, господин Мин, — возразил адвокат.       — А для чего тогда время? — отрезал я таким невозмутимым тоном, что и сам удивился, потому что азарт и раздражение уже разрывали меня напополам. — Для послушания, которого вы так от меня, от всех нас ждёте? Или для того, чтобы переложить ответственность?       Они снова переглянулись.       — Мне вот что действительно интересно, — сказал я. — Какова главная причина? Для чего всё это было затеяно? Хотели устроить показательную порку? Дать понять, что даже айдолам можно связать руки и опустить на дно?       Чиновник у двери остался невозмутим, он просто смотрел на меня в упор, не проявляя ни эмоций, ни интереса. Директор смотрел зло, оценивающе. Помощник неловко заёрзал, сцепив пальцы, а адвокат хмуро сжал губы.       — Или всё проще? — продолжил я, чуть повысив голос. — Пустить всем пыль в глаза, отвлечь общество от скандала с Мин Хи Джин***? Решили пожертвовать айдолом, чья репутация точно выдержит, чтобы отвести удар от компании?       Снова пауза, но в этот раз даже директор не пытался прервать молчание — уставился на меня исподлобья, взвешивая что-то внутри.       Я усмехнулся коротко, без улыбки.       — Хотя, наверное, мне уже плевать, какая из этих причин главная. Главное — я больше не собираюсь быть вашим козлом отпущения. Мне плевать, какие у вас там договорённости с прессой или правительством, но если вы и дальше будете подбрасывать дрова в огонь, я сам сделаю заявление.       По комнате разлилось тяжёлое, вязкое молчание.       А через несколько секунд... Всё буквально взорвалось.       Помощник вспыхнул и порывисто поднял руку.       — Господин Мин, Вы хоть понимаете последствия...       Адвокат тут же начал что‑то лихорадочно объяснять про условия контракта, ссылаясь на пункты и обязательства.       Директор резко подался вперёд, его голос стал жестче, чем прежде, срываясь на фальцет:       — Не забывай, мальчик, в каком положении ты сейчас находишься! Нам тоже есть, что предъявить!       В этот какофонический момент только чиновник у двери остался невозмутим. Он только усмехнулся себе под нос, скрестил руки и, кажется, стал наблюдать за этим представлением с некой долей интереса.       — Доказательства! У вас есть хоть какие-то реальные доказательства? — адвокат нервно потрясал бумагами и почти визжал, не в силах удержать голос ровным.       Я уже собирался что-то ответить, но чиновник вдруг перебил его:       — Уверен, какие-то доказательства всё же найдутся, — он насмешливо покачал головой, цепко глядя мне прямо в глаза. — Господин Мин, если уж госпожа Каплан передумала уносить от Вас ноги, придётся ей прийти сюда снова и заново подписать все соглашения. Таковы правила, ничего не поделать.       Вот ублюдок. Холодный, расчётливый. Всё понял сразу.       — Больше никаких соглашений, — отрезал я, не двигаясь с места.       — Такова процедура... — попытался снова адвокат.       — Она ничего не будет подписывать. Это моё последнее слово, — я не отводил взгляда от чиновника.       За столом продолжали возмущаться и переругиваться, только этот скользкий тип почему-то выглядел по-настоящему довольным. Он медленно улыбнулся и протянул с каким-то почти искренним удовлетворением:       — Знаете, господин Мин... Всё это прекрасно, но если Вы начнёте мутить воду и акции компании упадут, то ущерб понесут все. Люди начнут говорить, копать — и кто знает, может, имя Вашей пассии внезапно окажется в самом центре, и тогда... Прощай, спокойная жизнь.       Я улыбнулся. Вернее сказать, оскалился.       — Наверняка в какой-то момент на тебя начнут давить, что выдадут меня прессе, — Эва нахмурилась, задумчиво постукивая пальцем по раскрытой папке. Я протёр лицо ладонью, чувствуя, как голова начинает гудеть.       — Скорее всего, — вздохнул я. — Я почти уверен, что так и будет.       Она вдруг посмотрела на меня — внимательно, оценивающе, как будто просчитывала ситуацию до мелочей. Несколько секунд помолчала, а затем хмыкнула:       — Да и плевать.       — В смысле? — я даже переспросил, подумав, что ослышался.       Эва небрежно махнула рукой, а на губах заиграла тень усмешки.       — Не можешь изменить фигуру — меняй фон****. Если меня начнут сливать, я тут же сама рассекречусь. Конечно, если ты или кто-то из ребят не против.       Я ошарашенно уставился на неё, чувствуя, как с каждой секундой уходит почва из-под ног.       — Нэ саран, нет... Это уже слишком, — выдохнул я.       Она рассмеялась, как-то весело и спокойно, словно знала все ответы заранее.       — Юнги, за то время, что я копалась в интернете, я поняла, что сильно, можно сказать, фатально недооценивала вашу фанбазу. По крайней мере, интернациональную, — она покачала головой и снова пожала плечами. — Всё будет нормально. Ну, потрясёт пару месяцев — плевать. Лучше так, чем быть загнанными в угол. Мы можем превратить свою уязвимость в аргумент для давления.       Я только и смог, что наклониться к ней ближе, чтобы прижаться лбом к её лбу.       — Знаешь... Я тебя иногда даже побаиваюсь.       Эва мягко рассмеялась и прижалась ко мне крепче.       И сейчас, несмотря на обстановку, мне вдруг тоже захотелось рассмеяться, как вчера. Но вместо этого я посмотрел на чиновника и отчётливо произнёс:       — Валяйте. Если до этого дойдёт, Эва сама выдаст себя прессе, и тогда... Уж точно никому мало не покажется.       После этих слов тишина в комнате изменилась — из настороженной она превратилась в шокированную, почти вибрирующую.       Я впервые увидел, что у них действительно нет ни одного сценария на случай, если жертва вдруг сама выйдет на свет.       И это — внезапно — было самым сладким моментом за весь день.       Молчание затянулось. Было слышно, как за стеной грохочет копировальный аппарат и кто-то из сотрудников торопливо стучит по клавишам. За столом никто не двигался — каждый, кажется, старался в уме просчитать все возможные варианты.       Директор сориентировался первым — на то он и директор. В его голосе не осталось ни прежней любезности, ни открытой угрозы — только деловой холод.       — Что ты предлагаешь? — спросил он, не моргая.       — Я извинюсь, но только на своих условиях. Потому что я ведь и правда виноват, и не хочу, чтобы кто‑то думал, будто мне всё просто так сойдёт с рук. Выйду, скажу своими словами, дам показания, приму последствия, выплачу штраф. У меня есть свой адвокат — с реальным опытом в таких делах. А вы... Просто прекратите вставлять палки в колёса и спонсировать травлю. Оставьте в покое и Эву, и меня.       Я ловил глазами то директора, то чиновника — тот выглядел почти заинтригованным, а остальные явно ожидали одобрения свыше.       — Это... приемлемо, — наконец выдавил директор, больше не тратя силы на оспаривание моих обвинений. — Но нам всё равно потребуется разместить более развернутое извинение, чтобы как‑то объяснить фанатам, что ситуация урегулирована, — проговорил он сдавленно.       — Хорошо, — я пожал плечами и поднялся, собираясь выходить.       Но у самой двери раздался голос слева:       — Подождите, господин Мин. Можно вопрос? Чисто ради интереса. На что Вы были бы готовы, если бы мы продолжили настаивать на своём?       Я повернулся и посмотрел чиновнику прямо в глаза. Человек этот был странный, опасный — я нутром чуял, что с ним мне ещё придётся пересечься.       — Уйти из группы.       Сзади пронёсся лёгкий гул изумления, кто‑то не сдержал короткий вдох. Только чиновник, кажется, остался равнодушным — снова хмыкнул, будто услышал что-то предсказуемое.       — Даже так? — он склонил голову. — А как же слава? Успех? Деньги, в конце концов?       Я снова дёрнул плечами, чувствуя, как внезапно легко стало дышать. Даже отвечать не стал — всё равно не поймут.       Просто вышел, не оглядываясь.       ***       Я вернулся домой уже затемно: скинул ботинки, на ходу сдёрнул пиджак и со стоном потёр шею — внутри всё гудело от усталости.       Блять. Какой же тяжёлый это был день. Снова участок, вспышки фотокамер, допросы...              Но стоило увидеть, как поглаживающая живот Эва выходит ко мне навстречу из полумрака гостиной, всё сразу стало не так плохо. Любимые руки обвились вокруг моей талии, а тёплый нос нежно потёрся о щёку.       — Ну? Как всё прошло?       Я невольно хмыкнул и покосился на неё, не веря своим ушам:       — Серьёзно? Ты и правда не смотрела телевизор, как я и просил? Я сплю, что ли?       Эва скорчила рожу.       — Ну... Мне же нельзя нервничать, — она попыталась изобразить саркастичную невинность, и я рассмеялся — впервые за день по‑настоящему легко.       — Завтра выходной. Может, сходим куда‑нибудь?       Вместо ожидаемого энтузиазма, с которым обычно встречалось каждое моё предложение подобного рода, Эва вдруг посерьёзнела, и эта перемена сразу насторожила.       — Слушай, насчёт завтра... Тут звонили из клиники.       Сердце моментально ухнуло вниз: что-то случилось. Только бы не с Эвой. И не с малышкой. Почему так поздно звонили?       Видимо, дикая паника проступила у меня на лице, потому что Эва тут же замахала руками:       — Нет‑нет, со мной всё нормально. Вообще-то звонили даже не мне, а... тебе.       Я остановился, не дойдя до кухни.       — Мне?       — Да, просили приехать по возможности поскорее. Я и сама толком не разобралась, — с сомнением протянула Эва. — Какая‑то женщина, какие-то камеры... Какой-то мальчик то ли заиграл, то ли запел, и вроде бы ты к этому как-то причастен.       Я замер, не сразу сообразив, о чём речь. А потом вспомнил — и аж поперхнулся.       Ой-ой. Попахивает новым скандалом.       — Чёрт, да вы издеваетесь... Я тут ни при чём, — заторопился я, сразу уходя в защиту. — Просто хотел успокоить ребёнка, он там был совсем один, чего ко мне все привязались... Ну поёт он теперь, ну «тингает» — и что с того?       Эва посмотрела на меня долгим, немного странным взглядом.       — Юнги, ты не понял, — тихо сказала она, покачав головой. — Мальчик до этого вообще не мог говорить. Ни единого слова. ________________________________       * Masian Beach.       ** Ну, давайте, господа, угадывайте, почему именно её. Кстати, Юнги любит использовать при записи партитур именно бемоли, а не диезы.       UPD моего ответа из комментов: это отсылка к Kanye West — Runaway, и в целом это очень распространённый приём в мире продюссирования музыки, когда нота повторяется долго и монотонно — это создаёт ощущение пустоты, отчуждения, как будто что-то застряло или никак не может начаться. Такой приём отражает одиночество, повторяющиеся ошибки и зацикленность на себе. Повторяющийся звук — словно эмоциональное «зависание», Канье буквально завис на одной мысли и выкрутил это ощущение на максимум. Так откровенно это ещё никто до него не использовал, и поэтому для не особо разбирающихся людей начало Runaway стало почти мемом.       Техника монотонного риффа в целом очень характерна и для Юнги, следы вдохновения можно проследить в той же Interlude: Shadow. И для Намджуна, кстати, тоже (сразу навскидку — Forever Rain).       *** Скандал с Мин Хи Джин, погуглите. Если кратко: HYBE подозревала, что Мин Хи Джин пытается уменьшить влияние компании над ADOR (лейбла, которым руководит Мин) и взять большую автономию или контроль, Мин же заявляла, что просто защищала творческие интересы, контракт и справедливость в отношении NewJeans. Суд пока принимал решения в её пользу по ряду ключевых пунктов, и многие обвинения не подтвердились. Это разбирательство наделало очень много шума и нанесло серьёзный репутационный ущерб HYBE.       **** Отсылка к принципу фигура–фон в гештальт-психологии: восприятие целого зависит от взаимодействия объекта и его окружения. Иногда, изменив фон, мы начинаем по-другому видеть сам объект. Полезная штука. ________________________________              Не знаю, как вам, но... Наверное, это моя любимая глава (из опубликованных).       Она про то, как важно говорить на одном языке любви. Про то, как защищать то, что тебе дорого. Про поддержку и доверие. Про то, как необходимо быть честным до конца. И, наконец, про то, что любовь может стать величайшим оружием.       Надеюсь, вы увидели параллели с тем, что было раньше, если не все, то хотя бы часть. Для меня это очень важно. То, как это было, и то, как стало теперь, и почему всё поменялось.       Первый секс.       Разборки в HYBE.       Договоренности и взаимопонимание между Юнги и Эвой. Никто никого не спасает, они оба выросли, как личности, каждый на своём фронте, и поэтому их уже не пугают те вещи, которые раньше казались такими ужасными.       Трек главы: Agust D — Interlude: Dawn. Люблю её.       P.S. Частичка плейлиста Эвы вам для вдумчивого анализа текстов и смыслов:       Woodkid — I love you       Muse — Resistance       Madalen Duke — Love into a Weapon       NF — HOPE (мурашки Юнги)       Bonobo — Northport (примерная тема пляжа)       Cat Pierce — You Belong to Me (поцелуй на берегу, и не только поцелуй)       «Lips burrow so deep, give me good sleep,       Pour a little sugar on my wound...       Musical master, play harder and faster       Spinning me up in your silky cocoon»...