Часть 26. Октябрь - Ноябрь 2024. Хосок

      Октябрь 2024       ***       Я волновался.       Так сильно, что улыбка не просто застыла — она приросла ко мне, словно тень. Скулы уже ныли от напряжения, но я всё равно продолжал улыбаться, потому что... А что ещё делать?       Вечно у меня так — чем сильнее колотится сердце и чем тревожнее внутри, тем шире эта дурацкая ухмылка, как будто если рассмеяться чуть громче, то можно обмануть и себя, и всех вокруг.       Хотя... Обычно, получалось.       Сегодня эта улыбка — моя единственная броня. И чем ближе я был к выходу из части, тем сильнее цеплялся за неё, как за спасательный круг.       Смешно, правда? Вернуться в реальность — это как выйти на сцену после долгой паузы: вроде бы всё знакомо, а на самом деле дрожит даже голос.       Менеджер ловко всучил мне в руки букет и привычно подтолкнул в сторону, где толпился остальной стафф. Шепнул:       — Улыбайся.       Вроде и так стараюсь. Куда уж больше?!       Но когда я увидел Джина, мне вдруг стало в сто раз легче — и в сто раз глупее одновременно.       Ярко-бордовый костюм от Gucci, солнцезащитные очки, ослепительная улыбка... Такой красивый, что, честно говоря, где-то в глубине души я ожидал, что сейчас запоют ангелы, и над его безупречной укладкой засияет нимб. Он буквально светился — не фигурально, а по‑настоящему: уверенность так и хлестала из каждого его жеста, из‑под каждой складки этого абсурдно дорогого костюма.       Мы обнялись — настолько, насколько позволяла обстановка.       — Ну что, Хосок-и, ты хоть помнишь, как правильно держать палочки для еды? — без всяких приветствий сразу выдал Джин, с искренней озабоченностью заглянув мне в лицо. — Если что, я захватил с собой*.       И в этот момент я впервые за долгое время по‑настоящему рассмеялся.       Хотел ответить что-то остроумное, но вдруг заметил, как много народу столпилось у забора, чтобы посмотреть на мою демобилизацию. В открытую ткнул пальцем и кивнул в ту сторону.       — Ого, сколько людей.       — Ага, — рассеянно откликнулся Джин. — Даже не знаю, чего они все тут собрались.       Я прыснул.       — Наверное, хотят увидеть твои глаза, — прошептал я ему на ухо, косясь на солнцезащитные очки, которые он так и не снял.       — Поверь мне... Лучше не надо, потом расскажу, — так же наклонившись, шепнул Джин и легко похлопал меня по спине.       Не удержавшись, я всё же ещё раз скользнул по нему красноречивым взглядом, чуть ухмыльнулся и многозначительно приподнял бровь.       — Я надел самое красивое, что нашлось в гардеробе, — словно оправдываясь, произнёс Джин.       — Серьёзно? — фыркнул я. — Выглядишь круто.       Джин признательно кивнул, а потом протянул мне объёмный, по-киношному красивый букет:       — Держи цветы, которые я приготовил, — выдал он, не скрывая гордости.       — Ох, Джин, — я растроганно вздохнул, обнимая огромный свёрток.       — Это самый большой букет, который я смог найти! — радостно похвастался он.       Меня вдруг переполнила такая благодарность к Джину, что только сотни глаз у забора — и чёрт знает сколько тысяч по ту сторону трансляции — в который раз за эти пару минут удержали меня от того, чтобы стиснуть его в объятиях и не отпускать.       Вместо этого я лишь сжал крепче цветы, коротко коснулся его плеча, а потом подчинился команде, которая уже указывала место, куда нужно было встать для приветственной речи.       Вот же срань.       Я уже и забыл, каково это — когда перед тобой не толпа однополчан, а сотни камер и ожидающие лица.       Вдох. Выдох.       Ладно, Хоби, ты же это умеешь.       Только бы голос не дрогнул.       Но чем ближе я подходил к журналистам, тем сильнее ощущал, как внутри поднимается знакомая волна тревоги. Когда я передал букеты, ладони мгновенно начали потеть, а главное — я не мог избавиться от ощущения, что вот-вот что-то пойдёт не так: забуду слова, не так улыбнусь или просто споткнусь на ровном месте.       Видимо, это было написано у меня на лице, потому что тут же слева раздался голос Джина:       — Почему тебе несут микрофоны и всё такое? Ты что, знаменитость?       Я невольно прыснул. Снова стало чуть легче.       А в следующий миг передо мной присела на колени репортёр — прямо у самых ног, с целой связкой микрофонов и проводов. В голове — нелепая мысль: давно передо мной никто не становился на колени. В любом смысле.       Чёрт, вот уж чего мне сейчас точно не нужно.       Поспешно прогнал эту дурь из головы, сделал глубокий вдох, расправил плечи и заставил себя улыбнуться ещё шире. На автомате, но с искренним чувством — чтобы было не только для камер, но и для себя.       Щёлчки затворов, тихий шум толпы, вспышки.       Всё, Хосок, включайся.       Заговорил в микрофон, даже не слыша себя вначале:       — Я должен сказать слова благодарности. Во-первых, огромное спасибо. Я был демобилизован из армии в добром здравии. Большое спасибо...       Но как только я наконец собрался и сфокусировался, всё равно едва не сбился.       Ну а как иначе, если всё повторяется раз за разом. Как будто могло быть по‑другому...       Среди десятков объективов часть всё-таки была направлена не на меня, а чуть в сторону — к Джину. Я видел, как несколько камер ловят его профиль, как кто-то из операторов специально отходит подальше, чтобы захватить и его в мой кадр.       И тут же, за забором, как в калейдоскопе, вспыхивают плакаты: «Джин, ты супер!», «Seokjin, worldwide handsome!», где-то в толпе мелькает даже огромная надпись «Yoongi marry me». И только рядом, чуть в стороне — мои: большие, разноцветные, «С возвращением, J-HOPE!», мои фотографии и светящиеся улыбки фанатов.       Я должен радоваться, правда ведь? Это всё для меня, я вернулся, я нужен. Но каждый раз, когда взгляд цеплялся за чужое имя, чужое лицо на баннере — внутри будто бы что-то сжималось.       Словно мне снова было двадцать, только-только после дебюта. Словно я опять становился тем самым мальчишкой — тем, кто каждый раз подходил к ящику для писем от фанатов с притворно равнодушным видом, хотя внутри всё горело. Жмурился от страха, тянулся к коробке с собственным именем, задерживал дыхание...       И каждый раз — пусто.       Всё так же глупо надеялся, что вот сейчас всё будет иначе, что меня ждут не только как часть команды, не только как J-Hope из BTS, а просто как Хосока.       Вдох. Выдох.       А ну, соберись. Хватит уже.       Ты признанный артист, хореограф, исполнитель. Ты вырос, стал сильнее — но, чёрт возьми, до сих пор носишь с собой эту старую боль. Стыдоба.       Вдруг — какое-то движение слева, легкое шевеление на границе внимания. Я обернулся и на секунду даже растерялся.       Потому что Джин — великолепный, сияющий — вдруг, не спрашивая ни у кого разрешения, присел прямо у моего бедра, решительно то ли принимая, то ли буквально выдирая из рук журналистки связку с микрофонами.       Благодарность — тихая снаружи, но такая громкая внутри — буквально накрыла меня с головой.       Я усилием воли собрался, продолжил речь, машинально погладив Джина по плечу — и краем уха слушал тихие, но всё более отчаянные переговоры снизу:       — Господин Ким, это лишнее... Не нужно, встаньте, Вас тоже должны фотографировать…       — Не волнуйтесь, я сам, — упрямо шептал Джин, не отпуская связку.       — Но... Вы же...Позвольте я...       — Я сам, спасибо огромное, не переживайте, прошу, — голос у него уже натянуто‑вежливый.       — Но господин Ким… Вы справитесь?       — Боже, я, конечно, красивый, но не немощный! Идите уже, прошу Вас, — тут я уже слышал, как Джин из последних сил сдерживается, чтобы не психануть. Ведь, если подумать, эта парочка, тихо препирающаяся у моих ботинок, со стороны смотрелась, как минимум, забавно.       В конце концов женщина сдалась и ушла, а хён так и остался держать мне микрофоны, упираясь своими дорогущими брюками прямо в армейский асфальт.       И когда я наконец закончил все приветственные речи, сделал пару поклонов и своих характерных движений — даже не столько для камер, а для тех невероятных, фантастических людей, что собрались сегодня специально для того, чтобы меня встретить, — первым делом выдохнул, как после долгого забега, и радостно рванул к машине.       Мы с Джином снова обнялись.       А-а-а. Свобода. Наконец-то.       Я даже подпрыгнул на месте, будто стряхивал всю эту неловкость и остатки военной дисциплины.       — Вот теперь по‑настоящему хорошо, — произнёс я и, не отпуская Джина, пару раз хлопнул его по спине, просто радуясь тому, что этот момент случился.       Когда мы подъехали к офису HYBE и проехали мимо главного фасада, меня обдало холодной волной горечи.       Твою мать. Реально, венки: огромные, цветные, с надписями — выстроены в ряд, как на похоронах. Слов нет.       На миг меня даже передёрнуло: одно дело читать в новостях или догадываться, каково это — быть под пристальным взглядом, но совсем другое — увидеть весь этот прессинг вживую.       Бедный Шуга.       Я невесело усмехнулся и покачал головой.       Сколько же разговоров было — «если ударит по одному, ударит по всем». Как бы не так. Случай Юнги наглядно показал: размазать по асфальту вполне могут одного, пока остальные просто смотрят.       Каждый из нас, конечно, переживал, когда всё это случилось. Шуга-хён и раньше не был разговорчивым в общем чате, но тогда и вовсе пропал. Оно и понятно: наверняка сходил с ума от тревоги, стресса, бешеных звонков и вопросов.       А потом, когда вдруг начал отвечать, стало только тревожнее, потому что...       Юнги реагировал странно.       «Всё хорошо, спасибо, не волнуйтесь».       «У меня всё в порядке, поступила всего пара угроз — даже до Чимина не дотягиваю».       «Все оскорбления сортирую по алфавиту, скоро выпущу сборник».       «Полиция уже знает мой адрес лучше, чем я сам».       «Да отвалите уже».       Я пытался поговорить об этом с Намджуном — надеялся, что тот в курсе, как Юнги справляется. Но Джун только криво усмехнулся и тихо пробормотал:       — Оставьте его в покое. Будет готов — сам выйдет на связь.       И это только сильнее давило на грудь: все мы в тот момент были не рядом. Вроде до сих пор вместе, а всё равно... Каждый по-отдельности.       Прошло пару недель — и Юнги действительно начал отвечать. Отзвонился по очереди, каждому из нас. В его манере было всё то же спокойствие и характерная дистанция: «Всё окей, не волнуйся. Жив-здоров». Реакции в чате тоже вернулись: иногда пара слов, иногда — шутка, которая могла показаться странной, если не знать его много лет.       Но даже сквозь сообщения было понятно: Шуга возвращается ровно настолько, насколько ему самому сейчас комфортно.       Всё это выглядело... ну, как минимум, интересно, и я поймал себя на мысли, что надо бы потом поспрашивать у Джина, как всё было на самом деле — наверняка между делом произошло гораздо больше, чем мы увидели со стороны.       В офисе было настоящее столпотворение — приветствия, шарики, цветы, горы подарков и записок, вспышки телефонов. Даже те стаффы, чьи имена я прежде едва вспоминал, теперь наперебой тянулись ко мне, чтобы сделать фото, пожать руку или сказать пару тёплых слов:       — Добро пожаловать, Хосок-ши!       — Так рады, что Вы вернулись!       — Давайте сделаем селфи, пожалуйста!       Я старался улыбаться всем подряд, но, даже когда внутри было немного неловко, искренне ощущал, что сейчас — по-настоящему рад. Обстановка казалась почти нереальной: словно меня стали здесь видеть по-новому, как будто я вернулся другим, а место осталось прежним — таким же своим, знакомым, близким.       Постепенно первый наплыв схлынул: люди разбрелись по кабинетам, студиям и в кафетерий, а я остался в танцевальном зале почти один. Тишина вдруг накрыла удивительно мягко. Я стоял среди зеркал и пустого пространства, словно отогревался изнутри после всей этой волны приветствий и шумного счастья — снова дышал, снова был дома.       Джин уже успел переодеться, но очки почему-то так и не снял. Я покосился на него с лёгким упрёком:       — Знаешь, — покачал головой, — я думал, армия поумерит твою любовь к эпатажу. Но, очевидно, стало только хуже?       Джин фыркнул, морщась, наконец приспустил очки... И я аж отшатнулся.       — О, ты что, теперь глаза в цвет костюма подбираешь???       — Да чёрт меня дёрнул вчера сходить в гости к кошачьему семейству, — проворчал Джин, садясь на кучу матов и без всяких церемоний хватая чью-то распечатанную пачку орешков. — На свет смотреть не могу, башка трещит так, что просто хочется упасть и не вставать.       — Я правильно понял, что, зная, что тебе сегодня предстоит встречать меня у ворот, ты сознательно накидался вчера вместе с Шугой?       — Не вместе, а вместо, — непонятно отозвался Джин. Когда это Шуга отказывался от выпивки? — И потом... Был повод.       Понятно. Наверное, отмечали моё возвращение. Вот идиоты.       Я сидел напротив своего менеджера и, честно говоря, охреневал.       — Первый бросок на игре в бейсбол — уже на следующей неделе. Тебе надо будет потренироваться, чтобы не ударить в грязь лицом.       — Пара рекламных контрактов, презентация — стилисты уже под тебя всё подготовили.       — Несколько съёмок — вот эти бренды срочно согласовали, тут приоритет.       — Начинаем репетиции для тура...       — Коллаборации: всё, что сможем потянуть, я вписал сразу, остальное — под вопросом.       Твою мать. Я вообще не был к этому готов.              Усилием воли я заставил себя прикрыть рот и нервно рассмеялся, а затем протянул руку к листам.       — Слушай, я не уверен, что сразу столько потяну. Я даже с родителями ещё не виделся, и с сестрой, — протянул я наконец, когда среди череды дел и съёмок образовалась небольшая пауза.       — Точно... Чёрт, ну я могу внести твоего отца в список гостей на игру на следующей неделе, совместишь приятное с полезным, — засуетился Ёнджу, уже что-то отмечая в телефоне.       Ужас какой.       — Хорошо, — хмыкнул я. — Так, а куда мне вписать нервный срыв? В субботу или в воскресенье?       — Только если не в этом месяце, а, скажем, в ноябре... — почти на автомате отозвался он, но потом быстро спохватился и виновато посмотрел на меня. — Прости, Хосок. Я и правда делаю, что могу.       Я утешающе улыбнулся.       — Всё нормально, — сказал я, стараясь говорить без сарказма. — Просто я сомневаюсь, что через месяц такого графика у меня не поедет крыша.       Ёнджу встретился со мной взглядом — и, кажется, впервые за разговор чуть растерял свою бодрость. Он помолчал пару секунд, словно пытаясь подобрать формулировку помягче, но в итоге всё же выдавил:       — Нам нужно как можно скорее подготовить тебя к туру, чтобы всё было по высшему разряду. Да и... У вас с Джином главная задача — разогнать аудиторию к возвращению остальных.       Фраза повисла в воздухе, как звон колокола, который нарастал всё сильнее и сильнее.       Конечно. Всё как всегда.       Ну, хоть честно.       — Хорошо, — кивнул я, — сделаю всё, что смогу.       Голос прозвучал спокойнее, чем я ожидал, но внутри... Я уже готовился к новой, заранее проигрышной гонке.       Когда я наконец добрался до квартиры и захлопнул за собой дверь, в груди отозвалась не столько усталость, сколько странное послевкусие — как будто внутри осталось что-то невысказанное: ни радость, ни тревога.       Бросил сумку у входа, на автомате прошёлся взглядом по знакомым теням на стенах.       Ну да, компания всегда видела во мне идеальный фон — того, кто задаёт нужный ритм, разогревает зал, держит на себе атмосферу. Кто подстрахует, улыбнётся и заполнит любую паузу. Иногда я и сам начинал верить: моё предназначение — всего лишь быть рядом, чтобы другие могли сиять ярче.       Если честно, я уже почти смирился, но сегодня это ощущение почему-то вновь потянуло за собой лёгкую тень — слишком знакомую, чтобы не заметить.       Иногда я сам себе напоминал сгусток страхов и комплексов, потому что всё время ловил себя на том, что незаметно оглядываюсь на других: делаю что-то не так, не дотягиваю, не достаточно нужен, не приношу настоящей пользы. Порой казалось, что и бегу чуть медленнее остальных — всякий раз, когда кто-то из ребят запускал новый проект, выпускал сольник, сочинял музыку или просто шёл вперёд, я неосознанно сжимался и думал: вот, они растут, развиваются, ищут себя и находят. А я — всё ещё пытаюсь понять, чем именно могу запомниться, какую свою черту оставить в истории.       В команде, где каждый — гений, даже если ты сам талантлив, приходит момент, когда начинаешь верить: до их уровня всё равно не дотянешься.       Это чувство — тонкое, упрямое, будто комок в горле — никуда не девается, сколько бы лет я не выступал. И от этого становилось только стыднее, потому что...       Они же мои братья.       Ребята, в отличие от всех остальных, никогда не давали мне повода сомневаться — ни в себе, ни в нашем единстве.       Значит, всё дело действительно во мне? Может, мне и правда стоит взять паузу — хотя бы на пару дней, чтобы не утонуть в этом шуме мыслей?       Я подошёл к окну и машинально коснулся стекла — за ним уже совсем стемнело, город растворился в мягких огнях. В груди было пусто и тихо.       И вдруг — резкий звонок в дверь. Я вздрогнул.       Что за чёрт? Кого там принесло на ночь глядя?       Сначала я даже не поверил глазам: в дверном глазке маячило что-то неразборчивое, шумное. Сердце на миг ёкнуло — может, это соседи просто перепутали этаж?       Но стоило распахнуть дверь — и все сомнения отпали.       — Раз-два-три — J-HOOOPE! — раздался стройный хор голосов.       На пороге стояли они: Тэхен с раскинутыми руками и картонной короной на голове, Чонгук, подпрыгивающий на месте с пакетом в зубах, Чимин, который уже тянулся обнять меня за шею, Джин с коробкой чего-то сладкого и Юнги — как всегда немного сбоку, с улыбкой на пол-лица**.       Я вдруг понял, что не могу сдержать выступивших слёз.       Боже. Они действительно взяли отпуск, чтобы просто встретить меня со службы. Не для галочки, не для камеры, а... только для меня.       — Может, ты всё же подвинешься и дашь нам пройти? — с притворной ворчливостью выдал Юнги. А когда я, всё ещё смущённый и растерянный, наконец посторонился, он приобнял меня, скорчил смешную рожу и кивнул: — Спасибо, Хосок-и.       Чимин тоже с порога сжал меня в объятиях, так что на секунду я едва не задохнулся:       — Мы правда скучали, — шепнул он мне на ухо. — С возвращением, брат.       Чонгук с привычной прямотой сунул мне в руки какие-то бутылки:       — Хён, ты живой? А то выглядишь так, будто только что добежал до финиша. Давай, отдышись, мы тут всё уже сами приготовили.       Сначала все затолкались в прихожую, затем и на кухню. Джин что-то бубнил про остывающие пирожные, Тэхён не мог найти место, чтобы поставить свои армейские ботинки, а Юнги пытался оттолкнуть Чонгука от холодильника.       Всё как всегда.       Я смотрел на них — на этот шумный, сбивчивый и родной балаган у меня в квартире — и внезапно почувствовал, как внутри что-то медленно отпускает. Всё напряжение последних недель, тревога, усталость, эта странная тень одиночества, которая тянулась за мной с самого утра, когда я вышел за ворота части — всё это вдруг стало неважно.       Почти все вместе. Всё по‑старому.       Я вдруг понял, как сильно мне этого не хватало — не концертов, не расписания, не даже сцены, а вот этого простого, тёплого ощущения: что мы — команда, семья, где каждый важен по‑своему, даже если порой кажется, что тебя не видно за чужими спинами.       И тогда затеплилась надежда.       Всё будет как раньше. Обязательно. Мы снова соберёмся, будем спорить, шутить, ссориться из‑за ерунды и мириться через пять минут.       Мы все вернёмся — и всё обязательно станет хорошо. Так, как должно быть. Без лишних перемен.       В гостиной царила привычная суета: кто-то метался между диваном и кухней, таская блюда, на журнальном столике уже выстроились рядком миски с рисом, лапша, закуски, а Джин расставлял салфетки так тщательно, будто готовился к телевизионному шоу.       Я мельком отметил про себя: обычно к этому времени Чонгук и Тэ давно уже сидели бы вплотную, спиной к спине, споря из‑за того, кто кому больше наложил, или хватаясь друг за друга за плечо (или, что иногда вводило меня в состояние крайнего смущения — за другие части тела) — но сегодня...       Они держались на удивление отстранённо.       Тэхён то и дело бросал в сторону Чонгука быстрые, напряжённые взгляды, будто ждал подвоха, а тот, наоборот, делал вид, что всецело поглощён переноской напитков, и ловко избегал пересечений глазами.       Между ними словно скользнул невидимый холодок — лёгкий, почти неуловимый, но, зная их столько лет, я не мог не заметить.       Странно. И по меньшей мере настораживающе.       Наконец, мы расселись по местам — кто на диване, кто на полу, кто пристроился на подлокотнике, — и чокнулись стаканами с газировкой.       — А у меня новость, — вдруг подал голос Юнги.       Я оторвался от своих мыслей и взглянул на него. Он сидел чуть поодаль, скрестив руки, подбородок опущен — видно, что немного смущается, хоть и старается держаться невозмутимо.       — Ну, чего у тебя там? — невнятно буркнул Тэ, шумно втягивая в рот лапшу. — Опять нашёл какой-то «самый лучший» магазин с инструментами? У тебя новая татуировка? Или опять записал трек с шумом стиральной машины?       — Я стану отцом, — произнёс Юнги.       И в этой неожиданно наступившей тишине я отчётливо услышал, как у меня заколотилось сердце.       Мгновение. Потом ещё одно. Я не сразу понял, что перестал дышать.       — Ты и так уже больше десяти лет отец, — хмыкнул Тэхен, продолжая набивать рот.       Чонгук, глаза которого раскрывались всё шире и шире, пихнул его локтем.       — Ай! Чего ты? Да чего я такого сказал? Мама — Намджун, папа — Юнги, всегда так было...       — Да заткнись ты уже, — раздражённо выдохнул Чонгук.       И тут Тэхён замер. Потом — медленно повернул голову. Я видел, как его глаза тоже округлились, а затем он дёрнулся, как будто ток прошёл по позвоночнику.       Я бросил взгляд на Джина. Лишь он один не был удивлён, а просто спокойно улыбался, ковыряя палочками в своей миске.       Он уже знал. Чёрт, конечно, он же вчера был у них дома.       — Что значит — станешь отцом? — поперхнулся Тэхён. Лапша до сих пор свисала с уголка рта, но он даже не замечал.       Юнги приподнял подбородок, улыбнулся шире, втянул воздух — коротко, со свистом, — и всё тем же хрипловатым голосом, будто озвучивая нечто совершенно обычное, ответил:       — То и значит. В январе у нас с Эвой родится дочь.       Меня ударило, как если бы кто-то хлопнул в грудь. Горло сжалось.       Тишина стала звенящей.       И только потом, через секунду — или десять — всё сорвалось с катушек.       Чимин вскочил первым, на полувздохе. За ним — я. Даже не помню, как пересёк комнату, — просто оказался рядом и стиснул Шугу, захватив в кокон рук и Чима.       А потом уже Чонгук с Тэхеном — словно ураган. Они налетели, как два вокальных тайфуна, не разбирая дороги.       — Юнги-э!!! А-а-а-а-а!!!       — ЮНГИ-Э!!!       — Шуга-хён!!!       — ПОЗДРАВЛЯЮ!!!       — ДОЧЬ!!! Вот это да!!! ДЕВОЧКА!!!       Мы навалились на Шугу всем скопом — разом, кто с воплями, кто с объятиями, кто с хлопками по спине. Он охнул: у него в лёгких, наверное, хрустнул воздух, но, что поразительно, он даже не попытался вырваться. Юнги сгибался от тяжести нависших тел в самом центре нашего шумного, трясущего его клубка, и — смеялся. Смеялся открыто, по-настоящему, отвечая на крепкие рукопожатия и смущённо морща нос, как только он один умел.       — Чимин-и! Ты меня задушишь! — в какой-то момент всё же прокричал он сквозь смех, когда Чимин сжал его ещё сильнее.       — Я буду дядей! Нет, мы все будем дядями! Поверить не могу, Шуга, как так?! — Тэ в восторге хватался за голову.       — Тебе рассказать, как это делается? — Юнги поднял бровь, не прекращая ухмыляться.       Я невольно прыснул, пытаясь не расплескать остатки газировки, которую я зачем-то всё ещё держал в руках. Не иначе, как от шока.       — Думаю, Тэхён имел в виду, что ты в своё время поимел всё женское общежитие и приличный кусок мужского, так что тот факт, что ты первым из нас решил остепениться — это, честно, уму непостижимо.       Юнги тут же уставился на кивающего Тэ и с самым невозмутимым лицом выдал:       — Ну, я хотя бы никого из нашей группы не трогал.       Тэ коротко показал ему средний палец и, не удержавшись, снова кинулся в объятия. Я лишь мельком покосился на Чимина, но тот, что удивительно, загоготал вместе со всеми. Это хорошо.       Чёрт. У меня в голове всё ещё не укладывалось.       Шуга будет отцом. Хотя, зная его... Он будет не отцом — он будет папой.       Я столько раз представлял нас всех — вместе, смеющихся, бесконечно молодых, где максимум изменений — это новые альбомы, новые туры, очередные съёмки или, в худшем случае, очередная смена цвета волос. Мне почему-то всегда казалось, что время для нас остановилось — что мы можем бесконечно отшучиваться, устраивать свои мальчишеские разборки и дурачиться как в двадцать.       А тут вдруг, за один вечер, в одну секунду, этот привычный, уютный порядок взял — и сдвинулся.       Это что-то невозможное, что-то за гранью нашего вечного «ещё не время».       Я вдруг вспомнил все наши ночные разговоры — как мы, молча, смотрели на потолок в гостиницах, делились мечтами на кухне после репетиций, спорили о будущем за стаканчиком колы в закулисье...       Мы были командой, семьёй, детсадом на гастролях. И всегда, даже когда казалось, что весь мир меняется, внутри оставалась глупая, тёплая уверенность: с нами этого не случится. Не сейчас. Ещё слишком рано становиться взрослыми.       А теперь — вот оно. Не где-то там, не с кем-то чужим, а прямо тут, среди знакомых голосов, горячих объятий и родного смеха.       Что-то внутри меня скреблось, пыталось поверить — и не могло. Всё лицо расплылось в широченной улыбке, а сердце билось так, будто сейчас выпрыгнет из груди.       Начинается совсем другая эпоха.       Новое время.       Радость, гордость, трогательная зависть и какой-то почти детский восторг, но рядом с этим — тонкий, горьковатый привкус. Я вдруг ясно почувствовал: вот он, тот момент, когда всё меняется, даже если мы не хотим этого замечать.       Кого я, чёрт возьми, пытаюсь обмануть?       Как раньше уже не будет.       Теперь уже точно.       Когда что-то меняется у других — это далеко. Но когда меняется у тебя под носом, в твоей стае — ты понимаешь, что назад пути нет.       — С ума сойти, — покачал головой Чимин, продолжая похлопывать Юнги по плечу. — А мы-то, дураки, думали, что ты там убиваешься, бьёшься головой о стену и переживаешь за репутацию. Уже почти решили, что снова скатился в депрессию... На связь не выходишь, фанатам не показываешься. Я уж боялся, что ты обижен на весь мир, а ты, оказывается, был занят совсем другими — куда более приятными — вещами!       На этих словах Джин почему-то поперхнулся газировкой, а Юнги только поморщился и чуть отвёл взгляд, словно не знал, как правильно на это реагировать.       — Ну, — коротко выдал он, — не всё так просто. И не обо всём хочется говорить.       Наступила короткая, неловкая пауза. Джин, чтобы как-то переключить внимание, нарочито громко закашлялся и потянулся за новым напитком, а Тэхён быстро встрял, спасая ситуацию:       — Ладно, всё равно поздравляем вас обоих. Это реально круто, — сказал он с такой искренней улыбкой, что воздух в комнате сразу смягчился.              Ребята и дальше шумели, спорили, смеялись над какой-то ерундой, делили закуски и перебрасывались шутками, а я вдруг поймал себя на странном ощущении: это была не радость, не зависть, не тревога — совсем другое чувство. Даже не чувство — вопрос.       Он всегда сидел во мне, но только сейчас оформился отчётливо.       Вся моя жизнь — адская гонка. Сначала дебют, потом несколько лет, когда дни сливались в одно бесконечное «работать-работать-работать», потом армия, и снова на горизонте этот бешеный ритм.       Порой мне казалось, что я всё это время только и делал, что бежал по кругу, стараясь не подвести никого из своих.       Но...       Вот у Шуги родится ребёнок.       У всех остальных рано или поздно тоже появятся новые роли, новые смыслы, новые горизонты.       А я? А кто я в этом обновлённом мире, где даже наше «навсегда» становится вдруг чем-то другим — зыбким и ускользающим?       Чего хочу я сам? Не для компании, не для группы, не для мира, а... для себя.       Ноябрь 2024       ***       Я провёл в Лос-Анджелесе уже больше двух недель — и только сейчас, кажется, начал чувствовать, как возвращается вкус к обычной жизни. Я слушал уличных музыкантов, ходил в спортзал, залипал на местные танцевальные классы, иногда просто сидел на пирсе с кофе и смотрел на закат. Никто не узнавал меня в лицо, и я впервые за долгое время перестал оборачиваться на каждый взгляд.       — Ты шутишь, да? — голос Ёнджу звучал не то чтобы сердито, скорее растерянно.       — Нет, не шучу. Я лечу в Лос-Анджелес, мне нужно время для себя. Пожалуйста, отмени всё, что стоит у меня в графике до конца ноября.       В трубке на секунду повисла тишина, а потом прозвучал сдавленный выдох:       — Ох, Хосок. Ты меня убиваешь.       Я усмехнулся, но не извинился — и впервые не стал подбирать оправданий.       — Прости, Ёнджу. Я не могу по‑другому. Я правда этого хочу.       И вот теперь я наконец наслаждался небывалой свободой.       Да, иногда я работал — но это была совсем другая работа: без дедлайнов, без толпы людей вокруг, только небольшая команда и тишина за окнами. Всё остальное время я принадлежал только себе.       Ходил к океану, сидел на песке, слушал прибой и чувствовал, как в голове становится тише.       Завтракал в маленьком ресторане у студии — официанты уже знали меня в лицо и иногда любезно оставляли мне самые вкусные булочки.       Гулял по вечерам без определённой цели — просто смотрел, как город меняется с заходом солнца.       А несколько дней назад даже позволил себе то, чего раньше ни разу не делал — закрутил короткий, случайный роман. Одна ночь, много смеха и никаких обещаний.              Всё случилось неожиданно, но и девушка была... десять из десяти.       Решил для себя, что, пожалуй, больше повторять такие авантюры не буду — но, должен признать, телесное напряжение ощутимо ушло. Стало легче дышать и даже как-то легче возвращаться к себе.       Впервые за долгое время я просто жил.       Один.       Без цели и постоянного давления.              Было странно, как быстро меняются привычки, если дать себе чуть больше свободы. Каждое утро теперь начиналось с внутреннего вопроса — как я хочу прожить этот день? Не для карьеры, не для списка достижений, а просто для того, чтобы быть счастливым.       Похоже, именно этого мне и не хватало всё это время.       Постепенно в голове начало складываться, каким именно я хочу сделать свой сольный тур.       Да, я не первый — первым был Юнги. Но, чёрт возьми, это не про сравнения. Я могу сделать всё по‑другому. Не хуже и не лучше, а просто — так, как чувствую именно я.       Я сам поставлю хореографию.       Сам составлю сетлист.       Наберу команду танцоров, потому что мне хочется работать именно с ними.       Перестану подбирать шаги, исходя из чужих вкусов и ожиданий.       Перестану бояться и стесняться.       Хватит уже. Время не бесконечно — у меня осталось не так много возможностей показать, на что я способен.       Может, я так и не разобрался в том, чего конкретно я хочу, но... Зато я понял, чего точно НЕ хочу.       Я не хочу быть просто фоном.       И больше не хочу откладывать свою жизнь до лучших времён, не хочу ждать, пока кто-то другой поверит в меня.       Я соберу всё, чему научился, всё, что когда‑то держал в себе, и вложу это в подготовку тура.       Без компромиссов, без страхов.       В этот раз я сделаю всё так, как считаю нужным. Для себя. И для тех, кто верит и идёт за мной***.       ***       — Привет, — улыбнулась Эва, открывая дверь и пропуская меня внутрь.       Я осознал, что едва заметно смущаюсь: под футболкой у неё теперь отчётливо выделялся округлый живот. Во всём остальном, что удивительно, она почти не изменилась — те же острые скулы, прямой взгляд и открытая улыбка. Щёки, кажется, не стали пухлее, и только по походке можно было угадать, что что-то изменилось: вместо привычной парящей грации теперь появилось нечто более собранное и осторожное.       Рассмеялся про себя: теперь она даже походкой немного напоминает Шугу — та же мягкая, раскачивающаяся поступь, словно каждый шаг заранее просчитан с точки зрения экономии энергии.       — Ой, — засуетился я, протягивая ей коробку со сладостями, которую специально привёз из Штатов. — Это тебе. Вроде бы нормальное, без красителей. Ну, в общем, на всякий случай.       Эва улыбнулась чуть шире обычного, взяла коробку обеими руками, и на секунду в её взгляде мелькнула искренняя благодарность.       — Спасибо большое, Хосок, — ответила она просто. — Проходи, только дверь закрой, пожалуйста.       Я быстро разулся, чувствуя себя и гостем, и частью этого нового мира одновременно.       — А где... — растерянно обвёл я взглядом пустую гостиную.       Эва, уже успевшая снова устроиться на диване, где до этого, видимо, что-то читала, покачала головой и махнула в сторону коридора:       — В студии, конечно, где ещё. Тебя проводить? — она сделала неловкое движение, собираясь встать, но я тут же замахал руками:       — О! Нет, не надо, всё в порядке, я сам, — прошёл по длинному коридору к двери, за которой раздавался дружный смех, и постучал.       Джин и Ичон уже были в студии: Джин что-то рассказывал, отчаянно жестикулируя, Ичон смотрел с интересом.       — Чёрт, извини, не слышал, как ты пришёл, — виновато скривился Юнги.       — Всё нормально, — я хлопнул каждого из ребят по плечу и опустился на маленький диванчик напротив стола.       — Ну вот, теперь все в сборе, — Ичон выжидательно посмотрел на Юнги. — Так что ты хотел нам показать, хён?       Тот немного смущённо почесал затылок:       — Не то чтобы показать... Скорее, хочу послушать ваше профессиональное мнение.       Я удивлённо вскинул брови.       Ого. Интересно.       Совсем недавно я как раз ловил себя на мысли: как новые обстоятельства поменяют музыку Юнги? Невозможно же, чтобы не изменили...       Ведь музыка для него — это вообще всё. Самый открытый способ говорить с миром, когда ни слов, ни сил уже не хватает. И теперь я сам не знал — какая она у него получится сейчас? Что будет звучать в наших новых песнях?       Честно говоря, иногда даже мелькала предательская, ужасно стыдная мысль: а вдруг теперь у него всё станет... механическим? Вдруг вместе с прошлой жизнью из музыки Шуги уйдёт и тот самый надрыв, который был его отличительной чертой? Как там говорится...       Влюблённый волк — уже не зверь.       Юнги колебался ещё пару секунд, а потом коротко вздохнул и включил трек.       Я невольно приготовился услышать что-то знакомое — ту же тяжесть, фирменную остроту битов, мрачноватую энергию. Но уже с первых аккордов стало понятно...       Это что-то совсем другое.       Вроде бы всё его приёмы — плотный ритм, слоистая аранжировка, короткая фаза на синтезаторе, но всё под другим углом.       Музыка звучала иначе: где-то — мягче, а где-то — даже более агрессивно, чем раньше. И в целом стало больше воздуха, света, новых пауз. Будто всё, что Юнги обычно сразу гнал наружу, теперь уходило внутрь и становилось ещё более личным, сложным, честным.       Сильно.       Объёмно.       Обволакивающе.       Я заметил, как Ичон поднял брови, заправил прядь за ухо и наклонился чуть ближе к монитору, а Джин на миг замер, внимательно слушая. Мы с ним осторожно переглянулись — на его лице читалось то же самое удивление, что и у меня.       С ума сойти. Вот тебе и «не зверь».       Я почувствовал, как по коже пробежала мелкая дрожь — то ли от музыки, то ли от самой мысли, что именно я сейчас слышу.       Значит, вот так теперь звучит внутренний мир Юнги? Зрелый, цельный, насыщенный.       В душе у меня неожиданно стало тепло, будто после долгой зимы выглянуло солнце.       Вот уж что в этом мире действительно не меняется — Шуга умеет удивлять, даже когда, кажется, ты изучил его наизусть.       И я подловил себя на том, что... Теперь я просто рад за него. Я уже не сравниваю, не ищу в себе ни ревности, ни жалости, ни привычной тени обиды за собственные промахи. Только чистое, очень простое чувство — гордость. И лёгкое, почти щемящее счастье: вот же он, мой друг, снова показал нам нечто невозможное.       Когда трек закончился, Юнги медленно развернулся к нам. Свет от монитора ложился ему на скулы, глаза в полутени казались чуть темнее, чем обычно. Он смотрел на каждого из нас с тихим, настороженным ожиданием.       — Невероятно, — первым отозвался Джин. — Наму слышал?       Юнги хмыкнул, скрестил руки на груди и откинулся на спинку стула:       — Разумеется. Стал бы я вам показывать, если бы Намджун забраковал...       — И что он сказал? — не отставал Джин, с интересом глядя на Юнги.       Шуга сжал уголки губ, словно старался скрыть, как для него это важно:       — Сказал, что теперь придётся менять концепцию нашего следующего альбома.       Мы все разом засмеялись. Видимо, это действительно новая фаза для всех нас.       Ичон уважительно покачал головой.       — У меня просто слов нет, — выдохнул он, бросая на Юнги долгий, одобрительный взгляд. — С чего ты вдруг вот... так?       — Серьёзно, Шуга, ты каждый раз сам себя превосходишь, — не удержался я, легко толкнув его в плечо. — Ты лучший продюсер, которого я знаю... О. Прости, Ичон.       Тот в ответ лишь прыснул от смеха и махнул рукой, не претендуя.       — Ай, щибаль... Прекратите, — проворчал Юнги, сморщив нос так, как всегда делал, когда смущался. Он отвернулся к монитору, уткнулся в какие-то файлы, но я всё равно заметил — улыбка у него появилась, как ни старался её спрятать. Польщён и по‑детски доволен, хотя делает вид, что ничего не произошло.       А у меня внутри покатился новый, непривычный вопрос.       Чёрт, да мы все реально поменялись. И что теперь получится на выходе? Примут ли нас такими — другими, новыми?       Мельком посмотрел на Шугу — он уже спорил с Ичоном, их обсуждение мгновенно перешло с эмоций на детали аранжировки и звук. Джин выглядел так, будто уже мысленно примерял вокальные партии к новому звучанию.       И я вдруг решил — да и плевать. Будь, что будет.       Мы взрослеем, меняемся, ищем себя заново.       Но, в конце концов, и фанаты взрослеют вместе с нами.       Всё будет хорошо. Нам есть, что сказать — и теперь мы готовы говорить это по-новому.       Вдруг дверь распахнулась, и я даже подпрыгнул на месте — настолько неожиданным был этот звук.       В студию к Шуге без стука обычно не решался зайти никто. Это было не то, чтобы правило — скорее инстинкт самосохранения.       Но, как оказалось, на Эву этот негласный закон не распространялся. Она заглянула в комнату, чуть приподняв бровь и глядя на нас с немного виноватым видом:       — Прошу прощения, что вмешиваюсь в ваш сеанс музыкального единения, но приехала доставка, а я очень хочу есть. Вы не обидитесь, если я начну без вас?       Юнги тут же поднялся со стула, будто только и ждал повода переключиться с музыки на что-то более земное.       — Не смей даже думать о том, чтобы самой тащить пакеты, — отозвался он, прищурившись так, что даже не сразу было понятно — угроза это или нет.       Эва театрально захлопала глазами, прижав ладони к губам. Мы дружно рассмеялись и один за другим потянулись из полутемной студии на кухню.       Понятно. Вот что имел в виду Чимин, когда как-то раз в личном разговоре с невольным уважением то ли назвал, то ли обозвал Эву хитрой лисой.       Она ведь именно для этого и пришла — чтобы Шуга помог. Но сделала это так виртуозно, что сама просьба так и не прозвучала вслух. Всё получилось так естественно, что никто бы и не догадался, что здесь вообще была просьба.       Юнги, как обычно, взял всё под контроль: быстро перенёс пакеты к мойке, привычно отказавшись от помощи, и сразу занялся разбором доставки. Началась привычная суета.       Как-то само собой вышло так, что вся практическая работа распределилась между нами, а Эва, немного побродив туда-сюда, так и осталась без дела — и, в итоге, прислонилась к столу.       — Так не пойдёт. Дайте мне хоть какое-то занятие, а то я себя бесполезной чувствую, — с лёгкой досадой сказала она и чуть нахмурилась.       — Ага, сейчас, — хмыкнул Юнги, уже стоя у мойки. Быстрым, выверенным движением он почистил мандарин, который только что помыл, и мягко протянул ей. — Держи.       Эва сперва уставилась на него мрачноватым взглядом, но потом всё же взяла мандарин и начала есть.       — А это не опасно? — тут же встревожился Джин. — Ты же говорила, что у тебя аллергия.       Эва с Юнги переглянулись и синхронно хмыкнули.       — Тут такая штука... — начала она, запихивая дольки в рот. — Как оказалось, во время беременности иммунная система вообще по‑своему работает и может менять реакции на привычные раздражители. Простыми словами — я теперь могу есть цитрусовые. По крайней мере, пока что, — добавила она с улыбкой.       — Повезло тебе, — протянул Джин, качая головой. — Я вот всю жизнь мечтал избавиться от своей дурацкой аллергии на картофель, но ничего не меняется, хоть ты тресни.       — Ну, может, тебе просто стоит забеременеть от какого-нибудь фаната картошки, — бросил я, не удержавшись.       Вначале — звенящая пауза. А потом — такой взрывной смех, что я и сам расхохотался.       — Ужас какой! Я требую к себе больше уважения по праву возраста, — наконец, сквозь смех выдавил Джин, театрально выпрямляясь.       — Эва, твой корейский становится всё лучше, это поразительно, — одобрительно кивнул Ичон. А потом добавил, со всей своей характерной честностью: — Только вот свистящие звуки у тебя пока...       — Всё прекрасно у неё получается, — неожиданно резко перебил его Юнги, а потом, будто спохватившись, повернулся к Ичону с лёгкой улыбкой: — Извини.       Ичон тут же переполошился, замахал руками и, смутившись, перевёл взгляд на Эву.       — Чёрт, Эва, прости, я не хотел тебя задеть! Просто, ну, ты сама понимаешь...       — Боже, расслабься, — засмеялась Эва, отмахиваясь. — Всё отлично. Хотя если честно, ваши эти звуки — просто катастрофа. Да и вообще, мой корейский в основном заточен под Юнги, так что...       — Ой-ой, а вот это уже плохо, — поддел Джин, подняв брови. — Шуга же иногда говорит так экономно, будто с него деньги берут за то, что он открывает рот.       — Вообще-то, мне за это платят, — невозмутимо пожал плечами Юнги.       И снова — общий взрыв смеха.       Вечер пролетел незаметно — тепло, по-домашнему. Мы вместе поужинали, потом играли в приставку, болтали обо всём подряд, смотрели записи с концертов, отмечая удачные моменты. Я даже нашёл у ребят пару ошибок в движениях, которые раньше упускал.       — Здорово посидели, — заключил Джин, когда мы спускались вниз на лифте.       Я только кивнул. Он взглянул на меня с лёгкой настороженностью.       — О чём думаешь?       Я коротко вздохнул и, сам не успев себя остановить, выдал:       — Надо будет для главного хита тура найти рыжую напарницу по танцам.       Джин резко замер, поражённо уставившись на меня:       — Чего?       Я засмеялся, вскидывая руки:       — Нет-нет, не подумай лишнего! Просто... Они вместе круто смотрятся, вот я и подумал... Контрастный дуэт в клипе — это цепляет.       Джин вдруг громко расхохотался и хлопнул меня по плечу:       — Ну у тебя и фантазия, Хоби! Иногда прямо завидую, мне бы такую. Но идея и правда классная. Думаю, получится круто.       Я улыбнулся, чувствуя, как внутри расправляются крылья.       — Спасибо, Джин-хён. Я тоже так думаю. ________________________________       * В корейской армии едят в основном ложкой, а палочками почти не пользуются — и после службы многие действительно неловко держат палочки, будто заново учатся ими есть.       ** Намджун в это время был занят подготовкой к фестивалю Тэсонсан в Хвачоне, а потом и самим выступлением в составе оркестра, поэтому не смог взять отпуск.       *** Тур Хосока «Hope on the Stage» стал настоящим триумфом: за несколько месяцев он дал 33 концерта по всему миру, собрал более полумиллиона зрителей и принёс рекордные доходы — почти 85 миллионов долларов. Тур не только укрепил статус Хоби как уникального исполнителя, но и подарил нам массу новых эмоций, став ярким символом его творческого взросления и новой эпохи после возвращения из армии.       А ещё — мы увидели его пресс. ________________________________       Встречайте — синдром самозванца. Штука некритичная, но здорово мешающая жить и делать то, что считаешь нужным.       Смотрим встречу Хоби из армии (4:07 примерно):       https://www.youtube.com/live/42lDft-y5Iw?si=J1Rm36FaYg3RP8od       И, конечно, Killin' It Girl (feat. GloRilla).       https://youtu.be/q9leDzlNEaY?si=5s8qgcMcZS_AfAwy