Часть 27. Декабрь 2024. Юнги

      Декабрь 2024       ***       Я проснулся от лёгкой вибрации на запястье — будильник привычно тронул кожу, практически не нарушая тишины спальни.       Эва спала рядом, плотно прижавшись ко мне спиной, — дыхание ровное, тёплое, а всё её тело доверчиво устроилось в изгибе моего.       Мгновение я просто лежал, слушая тишину, и вдруг где-то в душе коротко кольнуло: в мае, в одну из тех ночей, которые и вспоминать не хотелось, она вдруг перестала поворачиваться ко мне спиной, хотя раньше это была наша ежедневная поза для засыпания — привычная и родная. Тогда я не придал этому значения, отметил только потом — уже в одиночестве.              А ещё позднее я понял, что для Эвы подставить спину — самый честный, самый открытый жест доверия. А я... Не ценил. Не замечал. Не придавал особого смысла.       Поэтому, когда в конце августа она, наконец, перебралась из квартиры Намджуна обратно ко мне и снова стала засыпать вот так, в моих объятиях, я вдруг почувствовал себя...       Ну, может, если и не самым счастливым человеком на земле, то точно — где-то в первой десятке.       Я вдыхал едва уловимый запах её кожи и прислушивался к еле слышимому лёгкому звону утра, который пробирался сквозь шторы вместе с солнечным светом. Потом, стараясь двигаться как можно осторожнее, медленно высвободил руку, попробовал выскользнуть из-под одеяла...       Но едва я начал вставать, как Эва беспокойно шевельнулась — словно даже во сне чувствовала перемену. Она скомкала подушку, подтянула вверх колени, а затем вдруг повернулась лицом ко мне и распахнула глаза.       — Извини, не хотел тебя беспокоить, — виновато нахмурился я, снова обнимая её и утыкаясь носом и легкими прикосновениями губ в кожу под глазами, в скулу, в лоб... Куда попал — туда и поцеловал.       Эва тихо выдохнула, улыбнувшись сквозь остатки сна.       — Ты, может, и не хотел, — проворчала она, — а вот «госпожа» сегодня половину ночи не давала мне спать. Это ужас какой-то. Вечером ты толкаешься в меня снаружи, а ночью — она, но изнутри.       Чувствуя покаянное смущение, я засмеялся, со стоном зарываясь лицом в подушку.       — Надо было меня разбудить, — приподнял голову, всё ещё улыбаясь. — Я бы поиграл ей на гитаре или просто поговорил, она ведь меня слушается.       Мы уже давно заметили: стоило мне наклониться ближе к животу, чтобы приложить ладонь или заговорить, как пинки тут же стихали.       — У тебя же занятие, — отмахнулась Эва, закидывая на меня ногу. — Ты бы тоже не выспался, а так... Я хотя бы могу попробовать ещё заснуть.       Я покачал головой, не в силах оторвать взгляд от Эвы.       Сонная, тёплая... Голая.       Вся в этом утре — восхитительная.       Провёл ладонью по обнажённому телу — от бедра к талии. Эва тут же захихикала, извиваясь от щекотки, и спрятала лицо в одеяле.       — Сколько времени? — выдохнул я ей в основание шеи, прежде чем скользнуть губами по коже.       Эва рвано хмыкнула и поймала моё запястье, чтобы взглянуть на часы.       — Ты уже опаздываешь.       — Не могу остановиться, — проурчал я, опускаясь ниже. — Твоя грудь сейчас... Это просто невыносимо.       Я накрыл ртом мгновенно набухший сосок, чувствуя, как под рукой горячо откликается нежное тело.       — Не привыкай особо, — Эва закусила губу, на секунду задержав мой взгляд. — Потом всё вернётся в свои размеры.       Провёл ладонью по её телу, крепче сжал бёдро.       — Я и не против, — прошептал, нависая над ней, — но сейчас же ничего не мешает мне брать от жизни всё. Ну, знаешь: большая грудь, секс втроём...       Эва прыснула. Я расположился чуть сбоку, удерживая одной рукой её запястье, а другой продолжая гладить бедро и талию. Скользнул по её лицу — волосы спутались, глаза сияют, щёки залиты смехом.       — И вообще, — я наклонил голову, касаясь носом рыжего завитка, — это ты вчера припёрла меня к стенке, я хотел просто посмотреть фильм и пойти спать.       Эва снова засмеялась, превращаясь в абсолютный беспорядок, и я уже был готов послать остальной мир ко всем чертям, но...       Завибрировал ещё один будильник.       Чёрт... Вот именно для таких, участившихся в последнее время, случаев мне и приходится теперь заводить несколько.       Я театрально застонал, уткнувшись лбом в плечо Эвы — но она только сильнее прыснула.       — Чёрт, мне и правда пора, — пробормотал я. Губы в последний раз медленно прошлись по изящной ключице, а затем скользнули ниже — на грудь, сорвав тихий стон. Только усилием воли мне удалось оторваться от нежной кожи и наконец-то подняться с кровати.       На ходу собрал по полу разбросанную одежду — Эве сейчас уже было тяжеловато наклоняться, — на скорости принял прохладный душ, привычным движением накинул бельё, натянул джинсы, кофту, и всё это под ленивым, внимательным взглядом с кровати.       — Я пошёл. Вернусь к обеду, — наклонился, поцеловал сначала Эву, потом — её живот. — Пока, госпожа. Веди себя хорошо.       Вышел в коридор, собрал сумку, взял чехол с гитарой, обулся...       — Хорошего тебе дня, учитель Мин, — раздалось у меня за спиной.       Обернулся — Эва всё же вышла меня проводить, но... Не в моей футболке, не завернувшись в одеяло или простынь, как обычно, а просто — обнажённая, как есть.       Я невольно сжал кулаки, чувствуя, как учащается дыхание, а кровь снова приливает вниз. Со свистом втянул воздух, запрокинул голову и беспомощно провёл ладонями по лицу.       — Щибаль... Я не понимаю, с какой стати ты хочешь, чтобы она вела себя хорошо, если ты ведёшь себя плохо? Так... нельзя. Это просто бесчеловечно, чагия.       — Ага, да, — улыбка Эвы могла бы осветить весь ночной Сеул. — Иди уже.       Я потоптался у двери, то нерешительно отдёргивая руку, то снова хватаясь за ручку, будто надеялся, что если потяну ещё чуть-чуть, то всё отменится и я останусь дома. Меня метало из стороны в сторону: сердце гулко билось в груди, ладони вспотели, а мысли путались.       — Эва, — я выдохнул её имя, даже не зная, чем собираюсь закончить фразу.       — Юнги, серьёзно. Тебе пора, — сдерживая смех, моя любимая, но абсолютно безжалостная женщина провела языком по губе.       Проявив над своим телом и разумом некоторое насилие, я сжал пальцы, открыл дверь и шагнул в коридор, пообещав себе, что сегодня вернусь не к обеду, а как только смогу.       Клиника встретила меня приятным затишьем — утро, выходной, по коридорам эхом отдавались редкие шаги. Я в который раз удивился, насколько пусто здесь было в это время: вместо обычной суеты, очередей и звонков — только приглушённый свет, несколько рассеянных медсестёр, медленно потягивающих кофе, и пара пациентов в холле.       Поздоровался с девушкой на ресепшене, коротко кивнул знакомому врачу, поправил на плече гитару и, немного зевая, двинулся по коридору в сторону нужного кабинета.       Там меня уже ждали.       — Извините, я почти опоздал, — виновато поморщился и быстро стянул маску с лица. — Привет, Минхо. Здравствуйте, мама Минхо*.       Мальчик стоял рядом с матерью, крепко сжимая в руках свою любимую игрушку — пчелу в красном шарфике. Его взгляд был заинтересованным.       Женщина привычно поправила малышу волосы и повернулась ко мне с благодарной улыбкой, той самой, которую я за последние месяцы начал узнавать на лицах многих родителей здесь.       — Ничего-ничего, Вы как раз вовремя, — мягко возразила она.       Я поставил гитару в угол, открыл ноутбук и коротко пересмотрел заметки — последние штрихи к сегодняшнему занятию. Минхо устроился на ковре, безо всякого стеснения разглядывая музыкальные инструменты и карточки.       — Ну что, Минхо, — улыбнулся я, опускаясь рядом с ним на ковер, — сегодня попробуем кое-что новое?       Он кивнул, сжимая игрушку, но губы дрогнули в предвкушении. Я взял в руки простую маленькую перкуссию — колокольчики, пару барабанных палочек — и начал «играть».       Спокойно, неторопливо, чтобы не спугнуть и не перегрузить.       — Не понимаю... То он боится шума, то нет. Как это возможно? — голос отца Минхо был усталым и немного растерянным.       — Минхо боится не всех звуков, а только тех, которые считает неконтролируемыми, — не удержавшись, тихо вставил я.       Профессор Чон приподняла бровь и улыбнулась уголком губ:       — Господин Мин, не могли бы вы объяснить поподробнее?       Я мысленно обругал себя за поспешность. Вот идиот. Обещал же себе — не вмешиваться.       В комнате пахло дезинфектором и чем-то сладким, в окне играли лучи — обычное утро клиники, если бы не внутренний ком.       Я занимался с Минхо уже почти два месяца, потому что он наотрез отказался от других волонтёров. Сначала было тяжело, но не столько с мальчиком, сколько с его мамой — она то и дело беспокоилась, что они отнимают у меня время, что Минхо «слишком шумный», что он издаёт «неприлично громкие» звуки...       В такие моменты я вспоминал, как Эва иногда сквозь зубы ворчала: «чёртова национальная культура тишины».       Я вздохнул, стараясь подобрать правильные слова:       — Каждый раз, когда Минхо слышит новый незнакомый звук — особенно если он длится больше трёх секунд, — он начинает паниковать, но не из-за самого звучания. Он просто не понимает, когда это закончится, где граница. Даже если шум знакомый, но он начинает нарастать — Минхо пугается, потому что не может предсказать, насколько громко станет. Он боится не звуков, а этой самой неизвестности.       Я перевёл глаза на Минхо — тот сосредоточенно вертел в руках барабанную палочку, словно и не слушая, но всем телом настороженно реагируя на нашу беседу.       — При этом я ни разу не видел, чтобы он волновался из-за тех звуков, которые издаёт сам, — продолжил я, — какими бы громкими они ни были. Минхо сам управляет ими — и это его радует, потому что для него важны определённость и упорядоченность.       Профессор внимательно посмотрела на меня — в её взгляде мелькнул интерес, как если бы что-то новое становилось для неё очевидным.       — И что же нам теперь делать? — нахмурилась мама Минхо — вроде бы обращалась к врачу, но взор почему-то упрямо цеплялся за меня, будто ждала именно моего решения. Я на секунду встретился глазами с профессором Чон — и, к своему удивлению, увидел, что и она, кажется, тоже хотела продолжения. — Не можем же мы... Ну... Позволять ему петь дома весь день?       Я пожал плечами:       — А почему нет?       — Простите? — удивился отец.       — Я не думаю, что этот период продлится долго, — произнёс я, чувствуя, как родители внимают каждому слову. — Минхо сейчас просто изучает границы. Он очень умный мальчик, с отличным слухом. Он учится не просто на словах, а на собственном опыте — и это нормально. Он уже однажды порвал струну на гитаре — и мгновенно понял: если дёрнуть слишком сильно, звук пропадёт, и дальше играть не получится. И после этого он ни разу не натягивал струну сильнее положенного. Так что стоит ему однажды сорвать голос — поверьте, он очень быстро сообразит, как работают его собственные связки, и научится себя ограничивать. Тут главное вам не сойти с ума раньше, чем это произойдёт.       Ассистент профессора не удержался и хмыкнул, но тут же попытался перевести смешок в неловкий кашель. Профессор Чон тоже чуть поджала губы, не решаясь улыбнуться в открытую.       А вот родители Минхо выглядели скорее растерянными, чем убеждёнными, хотя у матери в глазах мелькнула надежда — такая отчаянная, будто она впервые услышала что-то не пугающее, а обнадёживающее.       Ну ещё бы.       Всего четыре месяца назад Минхо не произносил ни слова, а теперь — целых три: «дай», «ещё» и «машина».       — Думаю, на сегодня хватит. Я вас провожу, — кивнула профессор. — Минхо, ты большой молодец!       Мальчик заулыбался, радостно дунул в трубку, и та выдала пронзительный визг. Родители, хоть и подпрыгнули, но впервые — сдержались от замечания.       Это было... хорошо.       Пока профессор с ассистентом провожали пациентов, я задержался в пустом кабинете, сел на стул и тяжело выдохнул.       Чёрт, как я вообще тут оказался?       — Добрый день, господин Мин, — уверенно прозвучал женский голос. — Я профессор Чон Гын‑А, кафедра детской и подростковой психиатрии.       Я с уважением пожал протянутую ладонь — крепкое рукопожатие, холодные пальцы, внимательный взгляд.       — Если вы по мою душу, то мне уже, кажется, поздновато, — хмыкнул я, пытаясь разрядить обстановку.       Профессор коротко рассмеялась, но при этом смотрела прямо в глаза.       — Никогда не поздно начать лечение, если оно действительно необходимо, — с улыбкой возразила она, и я на секунду почувствовал себя, как на рентгене. — Коллеги рассказали мне о случае с Минхо, и я решила лично понаблюдать за процессом. Надеюсь, я не помешала?       Покачал головой:       — Нет, конечно, всё в порядке.       — Мне сообщили, что мальчик не хочет заниматься с другими волонтёрами, — продолжила она, чуть наклонив голову. — Как думаете, почему?       — Потому что с ним надо играть, а не делать пометки в блокноте каждые пять минут, — ляпнул я, сам не заметив, как вырвалось. Обычно в таких ситуациях лучше фильтровать слова, но, кажется, профессор именно этого и ждала. Она снова мягко улыбнулась, а в глазах мелькнуло понимание.       — В чём-то Вы правы, господин Мин, — согласилась она. — Дети всегда чувствуют, когда взрослый действительно с ними. Вы не против, если во время занятий я просто побуду рядом и посмотрю, как идёт процесс?       Я кивнул, вдруг почувствовав не напряжение, а, наоборот, облегчение — мне наконец-то разрешили просто быть собой, а не притворяться экспертом.       Профессор вернулась, прикрыв за собой дверь. Я опустил глаза, почему-то чувствуя себя школьником на ковре у директора.       — Извините, пожалуйста, мне не стоило умничать и встревать, — пробормотал я, скрестив руки. — Я ведь ничего не понимаю в психологии, и обещаю, что больше и рта не раскрою при родителях Минхо.       К моему изумлению, профессор рассмеялась — с лёгкой насмешкой, но без злости.       — Господин Мин, прекратите уже прибедняться, — возразила она, внимательно глядя на меня. — Вы прекрасно понимаете устройство человеческой головы. И знаете, почему именно с Вами Минхо проще всего.       Я нахмурился. Чёрт, ну и идиот... Решил, что можно обмануть профессора психологии.       — Потому что мне гораздо проще его понять... в силу своих собственных особенностей, — выдавил я слегка недовольно, но честно.       — Именно, — профессор кивнула. — Поэтому Вы особенно ценны для нас — Вы тонко подмечаете то, что мы, обычные люди, зачастую упускаем.       Как мягко она это завуалировала. «Обычные люди». Здоровые, то есть.       — И в связи с этим, — профессор на секунду замялась, словно примерялась к словам, — я бы хотела Вам кое-что предложить. Но предупреждаю сразу — Вы имеете полное право отказаться.       Я молча кивнул, выжидательно приподняв бровь.       — Уже несколько лет у меня в голове вертится одна идея, — заговорила она чуть тише, как будто боялась, что её кто‑то подслушает. — Я хочу провести собственное исследование: как музыка влияет на мозг человека. Теорий полно, предположений тоже, но без настоящей системной работы — руки связаны. К тому же, я в музыке полный ноль, — она пожала плечами. — Мне нужен кто-то, кто сможет стать связующим звеном между музыкой и нейрофизиологией, и Вы — идеальный кандидат, — с лёгким нажимом выдала профессор.       Внутри что-то едва заметно дрогнуло так, что на секунду стало тесно в груди.       — Что конкретно от меня требуется? — осторожно спросил я, стараясь держать голос ровным.       Профессор снова улыбнулась.       — В первую очередь, мне нужен человек, который будет разрабатывать музыкальные занятия и подбирать материалы, а главное — наблюдать за реакциями и прицельно фиксировать динамику, — перечисляла она так спокойно, будто речь шла о чём-то привычном и простом. — Вы будете своего рода мостом: я отвечаю за анализ данных и методологию, а Вы, господин Мин, — за содержание и творческую часть. Возможно, чуть позднее, когда Вы поймёте суть работы — и, разумеется, если захотите, — нужно будет ещё заниматься с детьми и подростками, взаимодействовать с другими детьми, такими, как Минхо.       Она посмотрела мне прямо в глаза.       — Мы будем работать в паре. Я уже месяц наблюдаю за тем, что Вы делаете и как реагируете, и уверена, что если кто и может «услышать» мозг с помощью музыки — так это Вы.       Я поймал себя на мысли, что, несмотря на внезапность предложения, внутри появляется не страх, а странный... азарт. И предвкушение.       Вдруг показалось, что всё, что я делал до этого — студия, танцы, сцена — было всего лишь тренировкой к чему-то новому, настоящему.       Я даже коротко усмехнулся, проведя ладонью по волосам. С ума сойти.       — Может, у вас есть вопросы, господин Мин? — спросила профессор, ободряюще склонив голову. — Я понимаю, всё это отнимет у Вас какое-то время, и мне право неловко, с учётом Вашей службы...       — Да, есть один вопрос, — перебил я и посмотрел на неё так же прямо, почти вызывающе. — Вы ведь наверняка слышали мои песни. Вы уверены, что... Что меня вообще можно подпускать к детям?       Профессор Чон уверенно кивнула:       — Не только можно, но и нужно. Вы, господин Мин, просто о себе неправильного мнения, уверяю Вас.       Я лишь пожал плечами, скрывая облегчение. Знали бы Вы, добрая женщина, какие вещи я вытворял в своей жизни...       Но решение, такое важное, и при этом такое простое, уже созрело у меня в голове.       Конечно, надо было бы посоветоваться с Эвой, но... Уверен, она поймёт.       — Я согласен. И к тому же — я готов полностью профинансировать программу и всё, что она за собой повлечёт, — отчётливо произнёс я.       Если раньше удивление профессора было сдержанным, то теперь её лицо буквально вытянулось, и несколько секунд она просто молчала.       — Господин Мин, боюсь, Вы не так поняли. Я затеяла этот разговор не для того, чтобы обеспечить денежный поток, основанный на Вашем имени. Это совершенно необязательно...       — Я настаиваю, — твёрдо сказал я, внимательно глядя ей в глаза.       Профессор замялась, пытаясь подобрать слова:       — Но... Вы уверены? Это очень большие деньги.       Я вздохнул.       Можно было бы отделаться дежурными словами — хочу помочь, хочу поучаствовать... В целом, это и была правда. Но, наверное, сегодня стоило быть честным до конца.       — Вы ведь наверняка знаете, что именно я делал в отделении гинекологии в тот день, когда встретил Минхо, — сказал я негромко. — У меня скоро родится ребёнок, и это стало возможным только благодаря работе вашего экспериментального центра. Каждый день я вижу результаты исследований ваших специалистов, чувствую эти толчки — своей ладонью, на животе женщины, которую люблю. И я просто по-человечески хочу отблагодарить. Всем, чем смогу.       Профессор понимающе кивнула и на миг замолчала, явно смущённая моей откровенностью.       — Спасибо, господин Мин, — ответила она наконец. — Это очень щедро. Во всех смыслах. Тогда я сегодня же составлю примерный план программы и пришлю Вам.       — Спасибо. Только у меня есть ещё одно условие: прошу, не разглашайте имя спонсора, — добавил я, усмехнувшись.       Профессор удивилась ещё больше:       — Вы точно уверены? Это помогло бы... Ну, знаете, укрепить Вашу репутацию.       Тут я рассмеялся и замотал головой:       — Нет уж. Мне кажется, это будет только смущать тех, кто попадёт в отбор. Да и чем больше публичности — тем больше грязи. Поверьте, Вы даже понятия не имеете, что на Вас может вылиться.       Профессор скептически нахмурилась, до конца не убеждённая, но всё же кивнула.       Уже по пути обратно я сидел в такси и думал: чёрт. Неужели такое вообще возможно?       Впервые мои психологические изъяны были не помехой, а... преимуществом.       Я ведь когда-то думал — если музыка вдруг перестанет меня держать, может, стоило бы попробовать себя в психологии? Просто чтобы быть ближе к тем, кто действительно понимает, что такое тёмные стороны и сложные чувства.       И вот теперь — мне в который раз невероятным образом повезло.       Словно кто-то взял и подбросил ещё одну дверь там, где я ожидал увидеть только глухую стену.       ***       Я ввалился в квартиру, с ног до головы пробираемый декабрьским холодом — кажется, даже кости звенели, пока сбрасывал ботинки у порога**.       Сегодня был самый лютый день за всю зиму, и в подъезде, несмотря на элитарность комплекса, тянуло сквозняком, как на каком-то старом вокзале. Что уж говорить о здании администрации — на службе сегодня все ходили в тёплых свитерах и куртках. Экономия, мать её.       Первое, что меня насторожило — это музыка, доносившаяся с кухни, что было, по меньшей мере, странно: обычно Эва ещё не заканчивала работу к моему приходу, встречая меня у двери с виноватой улыбкой и привычным «мне нужно ещё полчаса».       И тут... В прихожей я заметил ботинки — явно не мои.       Замер, вслушиваясь. И правда — приглушённый мужской голос.       Что за...?       Я стряхнул с себя куртку, быстро размотал шарф, который Эва мне подарила на прошлое Рождество, зябко потёр руки и, стараясь не шуметь, пошёл на кухню выяснять, что происходит.       — ...Так что я даже не уверен, что это поможет, — каким-то разбитым тоном договаривал Чонгук, когда я застыл в дверном проёме.       Они с Эвой сидели за столом друг напротив друга. Между ними стояла почти пустая тарелка с закусками: точнее, с одной стороны — пусто, а на другой ещё кое-что осталось. Гук, не особо стесняясь, уже сместился ближе к Эве и уверенно доедал с её стороны.       — Шуга-хён! — бросил он, пытаясь придать голосу бодрости, но по лицу было сразу понятно — улыбка скорее для вида.       Эва встала и коротко обняла меня, чуть морщась от холодных ладоней.       — Привет, чагия, — прошептала она мне на ухо.       Я ответил, а потом усмехнулся и покосился на Чонгука:       — Совсем уже обнаглела молодёжь. Заваливается без предупреждения и разоряет чужие кухни.       Чонгук скептически поджал губы и поднял взгляд от тарелки:       — Почему это без предупреждения? Я спросил — у Эвы. Потому что, если бы стал спрашивать у тебя, ты бы всё равно сперва попросил у неё разрешения, разве нет? Так что я решил сразу пропустить лишнее звено этой цепи.       Вот паразит.       — Кто бы говорил, мистер Ким, — хмыкнул я, но в этот момент Эва почему-то тоже скривила лицо и отчаянно зажестикулировала бровями.       Я замедлился, не до конца понимая, в чём дело.       — Вы что, с Тэхёном поругались? — наугад бросил я, переводя взгляд с Чонгука на Эву и обратно.       Гук на мгновение задержал на ней глаза, потом быстро потупился и пожал плечами, не пытаясь даже отшутиться. По всем признакам было понятно — именно об этом они и говорили до моего прихода.       В комнате повисла короткая, неловкая пауза. Я почувствовал, как в воздухе проступает то самое ощущение — когда хочется что-то сказать, но не знаешь, как начать. И только когда первая волна удивления прошла — удивления от того, что Чонгук пришёл со своими переживаниями именно к Эве, а не к кому-то другому, — ...       Чёрт. Это и правда плохо.       Посмотрел на Чонгука — и вдруг дежавю.       Это же лицо: закрытое, упрямое, немного мрачное. Точно так же он уже смотрел когда‑то, только мы оба были куда моложе, и мир казался проще.       Тогда он тоже молчал, прикусывал губу и отчаянно пытался делать вид, что его ничего не волнует.       — Признавайся, что с тобой творится, а? — недовольно спросил я, наклоняясь ближе и фактически припирая Гука к стенке.       Я ожидал чего угодно — что Гук снова скажет, что скучает по родителям, или признается, что его донимают в школе. С этими двумя пунктами разговор короткий: в первом случае — купить что-то вкусное, во втором — пригрозить кому-то мордобоем, чтоб отстали.       Но к тому, что прозвучало дальше, я был совсем не готов.       — Хён... Кажется, мне нравятся мальчики.       Я замер.       Вот так номер.       Это... проблема?       Ведь у нас... мужская группа.       — Ты говоришь обо всех или о ком‑то конкретном? — осторожно уточнил я.       Блять, хоть бы не я.       В ответ — удивлённый, почти обиженный взгляд. Отлично, так не смотрят на объект воздыханий.       Только к чему такое изумление? Серьёзно? Он думал, что я начну ругать его или читать нотации?       Я же не Намджун. Это он иногда ведёт себя как ханжа, а у меня язык не повернётся.       — О конкретном, — буркнул Гук, пряча глаза.       — И? — не отступал я. — Я до сих пор не понял, почему ты уже месяц ходишь с таким видом. Он не отвечает тебе взаимностью, или что?       — Нет... То есть, да... То есть... Это же... Это... — Чонгук запнулся, глаза метались по комнате.       — Это так же приятно, как и с девушками, — сказал я, стараясь не улыбнуться слишком уж открыто.       Гук уставился на меня так, будто впервые увидел. Я всё же не выдержал и хмыкнул.       — Ты серьёзно? Ты... Хён, ну не шути так со мной, — Чонгук выглядел растерянно, почти испуганно.       — А я и не шучу, — спокойно ответил я, смотря ему прямо в глаза, которые Гук явно не знал, куда деть.       — Я... Ну, мне с девушками даже и общаться как-то неловко, а тут вообще не знаю, — он бормотал, уставившись куда-то в стол.       — Не парься ты так, — махнул я рукой. — Всё это нормально. Главное — предохраняйся. Или пусть предохраняется тот, кто «сверху».       — Юнги-хён! — Чонгук вспыхнул до корней волос и покраснел так, что даже кончики ушей стали багровыми. — Прекрати.       — Ты же хотел поговорить об этом? — уточнил я, хмурясь.       — Хотел, но не... так, — Гук заёрзал, будто собирался провалиться сквозь стул.       — А как? — вскинул я бровь, начиная раздражаться. — Не нравится — иди к нашему лидеру. Пусть прочтёт лекцию об отношениях с противоположным полом, он мастер в этом. Хотя, боюсь, если выяснится, что пол не противоположный, его вообще инфаркт хватит.       Уже развернулся было к двери, но Гук вцепился в мой рукав, взгляд растерянный, отчаянный:       — Извини, я просто... Это всё как-то ужасно неловко.       Я сжал губы и отвернулся, собираясь с мыслями.       Чёрт. Я ведь и сам ощущал себя не в своей тарелке, вот и старался говорить намеренно резко, чтобы спрятать собственное смущение.       Блять.       Такие разговоры должны проводить родители, а не тот, кто сам временами едва справляется со своей жизнью без чужого пинка.       Я тяжело вздохнул и опустился обратно на диван: упёрся локтями в колени, сцепил пальцы и посмотрел на самого младшего участника группы снизу вверх, пытаясь не выдать своей неловкости.       — Ну, что именно ты хотел узнать? — спросил я уже спокойно, без колкостей.       Чонгук пожал плечами и осторожно опустился рядом. На мгновение показалось, что он передумал спрашивать, но всё же набрался храбрости:       — Не знаю, просто... Хотел понять, что это — если не нормально, то хотя бы... приемлемо?       В его голосе звучало что-то беззащитное, почти детское. Я улыбнулся краешком рта, внутренне сжавшись от тяжести момента. Выдержал паузу, давая ему и себе возможность переварить вопрос. В комнате стало так тихо, что я слышал, как кто-то — скорее всего, Хоби — в столовой роняет ложку в раковину.       — Да, это нормально, — наконец произнёс я. — Влюбляться, запутываться... Быть не таким, как все думают.       Я с трудом подбирал слова, потому что и сам не любил эти шаблонные ответы. Но сейчас важно было именно это — чтобы он не чувствовал себя изгоем.       Чонгук кивнул, всё ещё упрямо смотря в пол.       — Ты когда-нибудь, ну... — он вновь запнулся, — чувствовал что-то похожее?       В ответ я лишь усмехнулся — не над ним, а скорее над жизнью.       — Я всегда чувствовал себя не таким, каким меня хотят видеть, — признался я тихо. — Всё время. Иногда — до сих пор.       Замолчал, стараясь не уйти в своё.       — Если ты про то, влюблялся ли я когда-то? — я чуть улыбнулся, склонив голову. — То — да, разумеется, и не один раз. И ещё сотни раз влюблюсь, пока не найду кого-то, в ком утону с головой.       Я поймал взор Чонгука и понял, что он внимательно слушает.       — Это вообще, наверное, единственное, в чём мы все одинаковые, — добавил я, чуть иронично. — Все мы хоть раз кого-нибудь любили, и иногда совсем не тех, кого «положено».       Чонгук неуверенно улыбнулся в ответ: всё ещё неловко, но уже спокойнее.       — Просто хотелось знать, что со мной всё хорошо, — пробормотал он.       — Лучше не бывает, — подмигнул я. — Главное, чтобы тебе самому было комфортно.       Мы оба на секунду замолчали, и я вдруг почувствовал, что этот разговор, каким бы странным он ни был, оказался нужен не только ему, но и мне.       — Мы не выбираем, кого нам любить, — пожал я плечами, глядя ему прямо в лицо. — Ну нравится тебе Тэхён, и что тут такого? Просто не болтай об этом на каждом углу, и всё. Вряд ли это понравится Намджуну или компании. Делай то, что считаешь правильным, но... Лучше, наверное, всё-таки не афишировать.       Чонгук дёрнулся.       — Это так очевидно? Ну, что это Тэ, — он смущённо потёр шею.       Я не удержался: засмеялся в полную силу и потрепал Гука по волосам:       — Методом исключения — остался только он. Только не увлекайтесь особо, ладно? А то вдруг у нас и правда получится что-то стоящее, а вы потом разбежитесь — и кто я после этого? Каково мне будет тащить последствия этого разговора на себе?       — Хорошо, я понял, — кивнул Чонгук, расслабляясь. — Спасибо тебе, Шуга-хён.       Потом они пару лет баловались: то сходились, то расходились, то вместе, то врозь, чуть что не так — сразу в разные стороны.       Но в итоге — словно срослись воедино и уже не выпускали друг друга из виду. Теперь казалось, что они и не могли существовать по отдельности — слишком сильно переплелись.       Иногда я задумывался: насколько это вообще естественно — быть вместе вот так, с самого раннего возраста? Они ведь буквально подстроились друг под друга, когда оба были ещё совсем детьми, гибкими, как пластилин. Вылепили друг из друга что-то такое неразделимое, что, разобрать этот комок обратно по цветам уже не представлялось никакой возможности — всё равно оба останутся перепачканными.       Всё в этой ситуации мне раньше казалось немного опасным — искать друг в друге спасение от сумасшествия, которое иногда подкрадывалось из‑за нашей общей жизни, давления, успеха, вечного шоу.       Но потом...       Потом я понял: а что, собственно, в этом плохого?       Не всем ведь везёт так, как мне — найти по-настоящему своего человека уже взрослым, когда знаешь, чего хочешь. Когда оба знаете, чего хотите.       А им выпала своя история. И она — их спасла.       Но сейчас Гук — уже совсем взрослый.       Твою мать, как же он вырос.       Иногда эта мысль накатывала на меня в самые неожиданные моменты, как сейчас, и я всё равно не мог до конца поверить, что когда-то этот здоровенный парень был ниже меня ростом.       — Мне кажется, мы с Тэ после армии уже не сможем быть вместе, как раньше, — убито произнёс Чонгук, сжав голову руками, словно пытаясь удержать мысли в куче или просто спрятаться от всего мира.       Он сидел, уткнувшись локтями в колени, плечи опущены, голос глухой — таким я его давно не видел.       — Он... отдалился от меня, — Гук наконец выдохнул, опуская руки. В голосе звенела настоящая растерянность. — У него теперь какие-то новые интересы, новые друзья. А я — будто цепляюсь за то, что у нас было.       Он взял со стола ломтик сыра и задумчиво покрутил его в пальцах.       — Я специально взял этот отпуск, чтобы хоть пару дней провести вместе и разобраться, что к чему... Тэ обещал помочь мне с переездом в новый дом, а в последний момент просто передумал — и всё, остался в части. Получается, я и отпуск зря взял? — голос срывался, и было ясно, как сильно он переживал.       Эва тихо смотрела на него, чуть нахмурившись, но не перебивала. Я сел рядом, положил ладонь Гуку на плечо, чтобы дать хоть какую-то опору.       В отличие от разговора, который случился тогда, много лет назад, Чонгуку теперь не нужен был совет. Он и сам уже мог со всем справиться.       Ему просто хотелось ощутить, что он — не один.       Так мы и сидели до позднего вечера — болтали ни о чём. Я украдкой наблюдал, как непринуждённо Чонгук и Эва взаимодействовали: перебрасывались фразами, поддразнивали друг друга, обсуждали ерунду и вдруг — что-то важное, личное. Было в этом что-то совершенно домашнее.       В прихожей, когда уже собирался уходить, Чонгук поморщился:       — Ума не приложу, что делать остаток ночи, — пробурчал он, натягивая куртку. — Одному разбирать коробки — это какой-то мрак.       — Выйди в эфир, — неожиданно легко бросила Эва.       Мы оба удивлённо уставились на неё.       А это... идея.              Гуку, в отличие от меня, всегда нравилась эта сторона медали. Может, если к его трансляции присоединится пара миллионов человек, он почувствует себя хоть немного лучше? ***       — Ты чего? В смысле, нельзя же — ограничения на публичные появления и всё такое, — с сомнением протянул он.       Эва пожала плечами и улыбнулась по-своему, упрямо:       — Да брось. Что тебе сделают? Ты же золотой макнэ.       Гук вдруг улыбнулся, впервые за вечер без грусти, то и дело мелькавшей в уголках глаз.       — И то правда. Ладно... Пока, Шуга-хён. Пока, нуна. И спасибо.       ***       Я сидел в студии, привычно перебирая биты. Прослушивал одно и то же место — раз, другой, третий... Технически всё было идеально, но что-то не цепляло, не оживляло трек.       Раздражённо покрутил регулятор, прищурился, но в голове вдруг всплыло неожиданное затишье.       Значит, дело вовсе не в аудиодорожке.       За спиной, где обычно мелькали тихие щелчки клавиатуры, уже несколько минут стояла звенящая пауза. Я приспустил наушники, машинально потер шею и обернулся.       Эва сидела на диване, поджав под себя ноги и кутаясь в свой мягкий плед. Она даже не пыталась скрыть, что унеслась куда-то в себя: смотрела поверх ноутбука, проводила пальцем по губе, морщила лоб. Было видно, как внутри неё крутится целый ураган.       Это опасно.       — Что случилось? — осторожно позвал я, стараясь не спугнуть её в этом далёком мире.       Эва чуть вздрогнула и подняла голову, словно только сейчас осознала моё присутствие. В глазах — сомнение, губы сжаты в тонкую линию.       Сейчас махнёт рукой, скажет «всё в порядке». Но... на этот раз она замялась, закусила губу и вдруг выдохнула — как с места в пропасть:       — Юнги, мне страшновато.       Я почувствовал, как у меня внутри кольнуло. Я знал, каких титанических усилий ей стоит показать свою слабость, тем более, почему-то, мне.       Эва поёжилась, сглотнула, и продолжила уже тише, неуверенным голосом:       — Всё ведь меняется — навсегда. НАВСЕГДА. И я... Я не смогу больше делать то, что люблю: рискованно кататься без страховки, ночами сидеть за работой, летать куда вздумается, когда захочу... Я больше никогда не смогу без оглядки делать то, что хочу. И... Вдруг всё это — вообще не моё? Вдруг я тоже окажусь плохой матерью? Что, если не справлюсь?       Она замолчала, уткнувшись в колени.       А у меня внутри поднималась какая-то неведомая, тёплая волна, как если бы изнутри разливалось что-то очень большое и настоящее. Обычный, даже скучный декабрьский вечер вдруг превратился в точку отсчёта.       Моя любимая женщина сидела напротив, пряталась в плед, растерянно смотрела в пустоту — и позволяла себе быть хрупкой рядом со мной. Не держать всё в себе, не молчать, не сражаться в одиночку.       Теперь я был её тылом. Её безопасностью. Той опорой, которую она сама когда‑то дала мне — и которую я должен был теперь удержать любой ценой.       Это вдруг вызвало такой взрыв эйфории и нежности, что, несмотря на серьёзный вопрос, на секунду захотелось порадоваться.       Я медленно встал со стула. Подошёл к дивану, опустился на колени рядом. Осторожно развернул Эву к себе, притянул вместе с этим смешным пледом и сомкнул руки вокруг неё, как броню. Она зарылась носом у меня в шее.       — Тебе что сейчас нужнее: чтобы я просто обнимал тебя или чтобы рассказал план? — я погладил её по волосам.       Эва тихо фыркнула и прижалась чуть крепче. По движению губ я ощутил, что она улыбнулась.       — Кажется, мы с тобой на время поменялись местами, — прошептала она наконец. В глазах ещё светились остатки тревоги, но стало спокойнее. И потом взвешенное, твёрдое: — Хочу план.       Я провёл пальцами по её щеке, подцепил рыжеватую прядь за ухо. Усмехнулся.       — Давай просто будем разруливать по ходу дела, как всегда. Мне кажется, ты самую малость сгущаешь краски. Помощь у нас будет, это даже не обсуждается — найдём лучшую няню, хоть две, хоть десять, если надо. На работу вернёшься тогда, когда сама захочешь. Через неделю, через год, или вообще — никогда. Если что-то пойдёт не так — ну и что, вместе разберёмся. Я, честно, и сам ни черта не знаю, учиться будем по ходу. Но знаешь, в одном я точно уверен — ты будешь прекрасной мамой. Всё остальное... Ну, будем как-то подстраиваться.       Я тоже улыбнулся и добавил, глядя Эве в глаза:       — Короче, как получится — так и будет. Может, мы и будем самыми бестолковыми и занятыми родителями в мире, — хрипло усмехнулся я, уткнувшись носом в её волосы и чувствуя, как Эва расслабляется у меня в руках, — но вот любить нашу «госпожу» — с этим точно проблем не будет. Ты не сможешь не любить, потому что она будет похожа на меня, и будет иногда тебя бесить так же, как я, — я усмехнулся, проведя пальцами по тёплой щеке, — а я — потому что она будет похожа на тебя. И я буду сходить с ума по вам обеим.       Эва рассмеялась.       — Получается, наш план — в отсутствии плана?       Я хмыкнул в ответ и осторожно коснулся её лба губами.       — Точно. У нас всё равно по-другому никогда не получается, — согласился я. — А теперь ещё и появится твоя маленькая копия... Знаешь, чагия, я реалист.       Я поднялся с пола, сел на диван и тут же перетащил Эву к себе на колени. Она сразу устроила на мне возню — вертелась, устраивалась, зацепилась локтем за мою шею и, кажется, уже совершенно успокоилась, отбросив в сторону все тяжёлые мысли.       Поразительно... Вот бы и мне так легко отпускать всё лишнее.       Диван под нами опасно хрустнул.       — Аккуратнее, в нас троих сейчас больше ста тридцати килограммов, — усмехнулся я.       — Да ну, ерунда, я же как мышка, — Эва вновь попыталась поудобнее разместиться у меня на коленях, но мы только сильнее утонули в подушках.       — Конечно, мышка, — не удержался я, обвёл руками воображаемый гигантский круг, — но во-о-от такого размера.       Эва прыснула так, что упёрлась лбом мне в плечо, сотрясаясь от смеха. Диван под нами снова жалобно хрустнул, и я сдался, смеясь вместе с ней.       ***       Машина въехала во двор — тот самый, где обычно всё внутри сжималось до состояния тугого комка. На крыльце висела старая, скрипучая гирлянда, а по краям тропинки до сих пор торчали сосновые лапы, воткнутые в землю с прошлого Соллаля. Зима в Тэгу всегда была не такой, как в Сеуле: морозная, резкая, с таким чистым воздухом, что щёки сразу стягивало от холода, а дом казался настоящей крепостью.       Чёрт. Снова мы здесь. Хоть я и клялся себе, что ноги Эвы тут больше не будет.       Вообще-то я и правда собирался приехать один: хотел «смягчить удар» — подставиться сам и оградить Эву от всего, что мог выкинуть отец. Внутри жило твёрдое убеждение, что именно я должен принять на себя весь огонь: кто ещё, если не я. Было какое-то глупое желание контролировать ситуацию, не перекладывать ответственность.       Но — отказать ей было невозможно.       Я пробовал.       — Ты не против, если я поеду с тобой? — спросила Эва, и в голосе была уверенность, какой я давно не слышал.       — Не то чтобы против, но Эва, правда, не стоит. Не хочу, чтобы всё повторилось, как в тот раз, — я повернулся к ней, стараясь быть мягким, но в голосе скользнуло ответное упрямство.       Эва хмыкнула и вдруг посмотрела так, что я понял: спорить бессмысленно.       — Повторения и не будет, — возразила она тихо, — в этот раз я не буду делать скидку на то, что важно произвести хорошее впечатление.       Я только вздохнул, чувствуя, как в душе поднимается тревога и знакомая злость на собственные застарелые страхи.       Мы вышли из машины — снежный ветер тут же бросился в лицо, пробирая до костей. Я зябко поёжился, обошёл вокруг и помог Эве выбраться — она привычно оттолкнулась, переваливаясь с соседнего кресла на ледяной воздух. В своём огромном пуховике она казалась просто замотанной в сто слоёв, и если не знать — ни за что не скажешь, что под ним скрывается не просто желание одеться потеплее, но ещё и наша дочь.       Пока я захлопывал багажник и прощался с водителем, дверь распахнулась, выпуская наружу тёплый свет, запах мандаринов и домашнего обеда. Мама сразу вышла на крыльцо, и, как обычно, подняла руки для объятий, но, увидев, что у Эвы что-то в руках, замерла в полушаге.       Эва, немного нервно улыбаясь, протянула ей аккуратно оформленную корзинку с фруктами и сладостями — традиционный гостевой набор, всё как положено.       — Ой, да что ты, как всегда! Спасибо, милая! — мама всплеснула руками, быстро забрала корзинку и сразу начала благодарить с той самой радостью, что неизменно появлялась у неё при встрече гостей.       — Проходите, проходите, скорее! Там так холодно, — зашептала мама, подхватывая корзинку и прижимая её к себе.       Я встретился с Эвой взглядом — она незаметно подмигнула мне и улыбнулась уголком губ.       Мама первой ушла с корзинкой вглубь дома — искать, куда бы её пристроить, — а я помог Эве снять куртку и тут же присел, чтобы потискать Холли. Не то чтобы я сильно нервничал... Скорее, чувствовал знакомое беспокойство: отец мог сказать что‑то резкое, и мне совсем не хотелось, чтобы Эве хоть на секунду снова стало неловко. Он ведь и вправду может — уж я-то знаю.       Когда мы прошли в гостиную, я придержал Эву за талию, чтобы она не оступилась на пороге.       — Спасибо огромное за такие деликатесы, Эва-щи, — мама всё ещё не могла найти корзинке достойное место, а я краем глаза заметил, как сбоку подходит отец.       Сначала он выглядел даже почти приветливо — насколько он вообще умел выглядеть приветливо.       — Добрый день. Как вы доехали? — поинтересовался он, а затем...       Задержался глазами на животе Эвы, потому что не заметить было уже нереально.       Потом — от шока поднял брови и уставился на её лицо.       И только потом, наконец, — на меня.       Я выдержал, отвечая взглядом так прямо и жёстко, как никогда прежде. В этом доме всегда царили его правила, но сейчас мне впервые было плевать и на иерархию, и на уважение.       «Только попробуй что-то сказать» — это читалось во мне так явно, что невозможно было не почувствовать.       — Что же вы стоите, проходите, я уже накрыла... — мама появилась из-за спины отца, тоже бросив короткий взгляд вниз и замирая.       Я коротко произнёс:       — Мама, отец, мы бы хотели сообщить — у вас скоро родится внучка.       Эва аккуратно поклонилась в сторону родителей, но у меня появилось стойкое ощущение, что это движение было обращено именно к матери.       — Извините, что так долго не говорили. Мы не знали, как вы отнесётесь к этой новости, — обезоруживающе честно добавила она.       В комнате на секунду воцарилась тишина — только Холли продолжал радостно топтаться вокруг, не подозревая, какой момент сейчас переживают все остальные.       Мама первой взяла себя в руки. Она поставила корзинку на стол, сгладила фартук, подошла чуть ближе, и, стараясь говорить спокойно, выдала:       — Мы, конечно, ждали немного другого, но... Это чудесная новость, — её голос звучал теплее, чем я ожидал. — Эва-щи, ты хорошо себя чувствуешь? Что говорят врачи? Какой сейчас срок?       У Эвы расслабились плечи, а в глазах мелькнула благодарность.       — Всё хорошо, тридцать семь недель, — улыбнулась она.       И тут, к моему крайнему изумлению, мама просто шагнула к ней и обняла.       — Не верится... Внучка, — прошептала она, осторожно прижимая Эву к себе, но, едва отстранившись, цокнула языком и обняла ещё раз — уже крепче, как будто наконец позволила себе поверить.       Мой взгляд снова переместился на отца.       — Поздравляем, это невероятная новость, — наконец кивнул он, но так и остался стоять, словно укоренившись на месте.       Я, конечно, не ждал, что он будет прыгать от счастья, как Холли, — тот как заведённый кружил вокруг, поднимая настроение своим суетливым присутствием, — но всё же надеялся на хоть какой-то жест. Хотя бы рукопожатие.       Но отец, вопреки моим опасениям, выглядел не злым, а каким-то глубоко обиженным.       На что? Поздно сказали? Или снова его внутренние убеждения и страхи по поводу «не той женщины»?       — Проходите же! Эва-щи, тебе всё можно есть? — спохватилась мама, вытирая ладони о фартук. — Сынок, мог бы предупредить заранее, нечего было стесняться.       Она подошла ко мне, неожиданно крепко обняла и похлопала по спине — и в этот миг стало так тепло, словно я вернулся в детство.       — По телефону как-то не хотелось, — хмыкнул я.       — Ну конечно, — мама махнула рукой и направилась в гостиную, почему-то украдкой ковыряя краем фартука в уголке глаза. Отец молча последовал за ней.       Мы с Эвой переглянулись — она улыбнулась и пожала плечами, будто говоря: «Ну вот, всё не так уж и страшно».       Мама поднялась из-за стола, вытирая руки о полотенце, и мягко, но настойчиво поманила Эву:       — Пойдём, милая, я покажу тебе, где вы будете спать.       После этого обеда, который побил все рекорды — и по тому, как много говорила мама, и по тому, насколько молчаливым был отец, — я уже почти машинально встал, чтобы пойти следом. Но Эва задержала меня, легко коснувшись плеча.       — Всё в порядке, я справлюсь, — тихо шепнула она и, невероятно мило покачиваясь из‑за нового центра тяжести, неторопливо направилась за мамой по лестнице.       Как только они скрылись из виду, я сел обратно, и в ту же секунду воздух будто сгустился. В гостиной стало заметно тяжелее дышать.       Я машинально провёл ладонью по колену, пытаясь расслабиться, но, разумеется, ничего не вышло.       Встретился глазами с отцом — он сидел напротив и выглядел мрачнее грозовой тучи: взгляд жёсткий, подбородок упрямо сжат. В этом взгляде было всё: и немой упрёк, и недосказанность и что-то глухое, накопленное годами.       Я напрягся, внутренне готовясь к разговору, который был неизбежен, как ливень в конце душного дня.       Ну да, всё ясно. Сейчас начнётся. Только стоило мне подумать, что между нами что-то налаживается...       Чёрт. Главное — не вспылить, если он вдруг скажет что-то резкое про Эву или ребёнка. Не думаю, что он опустится до этого... Хотя, зная отца, зарекаться не стоит.       Я был готов к любой защите — только бы не дать ему снова ранить то, что мне по-настоящему дорого.       Отец смотрел в сторону, подбородок сдвинут вперёд, пальцы сжаты в замок. В комнате было так тихо, что я слышал, как тикают старые часы в прихожей.       И вот наконец...       — Не так мы с матерью тебя воспитывали, — медленно проговорил он, будто каждое слово отрывалось с болью.       Я вскинул брови, по-настоящему удивлённый.       Было ощущение, что весь его гнев — не просто раздражение, а что-то личное, направленное только на меня.       — В каком смысле? — спросил я, стараясь держаться спокойно, хотя внутри всё сжалось в узел.       Отец с усилием выдавил, не отводя от меня взгляда:       — Это подлое и недостойное поведение для настоящего мужчины, которым, несмотря на все твои выходки, я тебя в глубине души считал. Но сегодня ты по-настоящему разочаровал меня, Юнги.       Блять. Что?       Отец стиснул зубы с такой силой, что на висках проступили жилки. Я уже почти открыл рот от шока, не веря своим ушам.       Серьёзно? Вот это — его реакция на новость о внучке, пусть даже с «неполной» корейской кровью? Похоже, я всё-таки переоценил — и его, и своё терпение, и наши отношения.       — Отец, предупреждаю, — я с трудом держал голос ровным. — Если ты не оставишь свои средневековые предрассудки, мы сразу уедем. Я ценю, что ты сдержал свои нотации при Эве, но даже для меня это — уже чересчур.       В ответ отец резко подался вперёд, а его кулак с глухим стуком опустился на стол.       — То есть, по‑твоему, брачный союз — это средневековые предрассудки?! — взвился он.       Чего? Так он... Из-за этого так злится?       Отец моментально вышел из себя — слова срывались, голос становился всё громче:       — Я понимаю, на Западе женщины по-другому смотрят на отношения, и не требуют брака так беспрекословно, как наши, но ты... Ты не должен этим пользоваться! Ты мог бы обеспечить ей и ребёнку хоть какую-то стабильность! Это же немыслимо! Я так разочарован, Юнги. Ты всегда делал всё по‑своему, и я уже смирился с тем, что не могу оказать на это никакого влияния, но сейчас... Сейчас это просто позор.       В попытке остановить этот поток праведного негодования я поднял руку, но в душе в это время бушевал целый вихрь: от шока и злости до странного облегчения и даже, стыдно признаться...       Радости. Дикой, необузданной и какой-то тёплой.       Серьёзно? Он отчитывает меня... из‑за этого? Из-за того, что я не женился на Эве?       С ума сойти.       — Пап, — произнёс я, стараясь хоть как-то его остановить, но тщетно — он тут же отмахнулся.       — Не «папкай» мне тут. Я даже отцом твоим не хочу называться после такого!       Горло сжало.       — Пап, послушай, это не то, что ты думаешь...       Но он снова не дал мне закончить:       — Мы с мамой ждали, что вы сегодня скажете о намерении сыграть свадьбу, или хотя бы о планах на будущее... А ты решил сделать всё тихо, без обязательств! Без ответственности!!!       — Пап! — мой голос почти сорвался. — Да прекрати уже! Эва не хочет!       Отец застыл на полуслове, словно воздух в лёгких закончился. Потом, помолчав немного, он почесал затылок и сбился с обвинительного тона, глядя на меня так, будто впервые за долгое время не понимал, что происходит.       — Как это — не хочет? — почти оскорблённо нахмурился он. — Почему не хочет? А ты вообще предлагал?       Я невесело усмехнулся и развёл руками:       — Разумеется. И не один раз.       Отец молчал, глядя в стол и явно пытаясь подобрать нужные слова. Спустя пару секунд он вздохнул, сдаваясь, и наконец выдал уже гораздо тише, с какой-то усталой растерянностью:       — Что за причины могут быть, чтобы не хотеть войти в такую уважаемую семью? — он покачал головой. — Я не понимаю. Да и ты сам — вроде как не бедный человек, серьёзный.       Я едва не поперхнулся — вот уж от кого не ожидал услышать, что я «серьёзный».       — Ну, вот так, — заключил я спокойно и твёрдо, не желая посвящать отца во все наши многослойные «за» и «против». — И я уважаю её решение, хотя, возможно, ещё не раз предложу официально оформить наши отношения. Но поверь мне, я никогда не оставлю ни Эву, ни дочь. Это для меня абсолютно очевидно.       Повисла очередная пауза, но на этот раз не такая напряжённая.       Отец несколько секунд смотрел на меня так пристально, что я опять внутренне напрягся — не знал, ждать ли очередного упрёка. Но вдруг он вздохнул и проворчал — уже беззлобно, но с каким-то мрачным, почти хищным удовлетворением:       — Ужас какой. Ну, так тебе и надо. Теперь ты хотя бы понимаешь, каково это — когда ни в грош не ставят традиции. Почувствуй себя на моём месте.       Я не выдержал: прыснул, откинувшись на спинку стула.       — В целом да, пап, так мне и надо, — улыбнулся, покачивая головой.       Уголки губ отца тоже дёрнулись вверх — так неуверенно, что, кажется, он сам этого не заметил.       — Гымдже уже знает? — вдруг поинтересовался он, будто бы между делом.       — Нет ещё, завтра позвоню, — я пожал плечами, продолжая довольно улыбаться в пол.       Отец скептически качнул головой, втянул воздух сквозь зубы и скрестил руки на груди:       — Интересно, конечно, вышло. Надо им с Суён поторопиться, а то что это такое...       Я чуть опять не рассмеялся в голос.              Мир реально перевернулся. Впервые по мнению отца я сделал что-то стоящее раньше, чем Гымдже.       Он уже собирался подняться, но вдруг замер, словно что-то вспомнил.       — Твоя мама, — слегка кашлянул, — она... тёплое одеяло вам дала? Обязательно проверь. Там на втором этаже сейчас прохладно ночью. Если что — в шкафу у лестницы ещё есть, скажи ей.       Я удивился, но только качнул головой:       — Скажу, спасибо.       Отец кивнул в ответ — коротко, как если бы этим жестом он окончательно подвёл черту под нашим очередным, но на этот раз совсем другим по атмосфере спором, и, не оборачиваясь, вышел из гостиной.       Я задержался на месте всего на секунду, ощущая, как напряжение постепенно уходит из груди, сменяясь лёгкой, странной радостью.       А потом поднялся наверх — и как будто шёл чуть легче обычного, с тихой улыбкой.       ***       Мне снилось что-то хорошее, светлое — ощущение тёплого утра, когда некуда торопиться и ничто не тревожит.       Вдруг сквозь сон я почувствовал настойчивое прикосновение к плечу.       — Юнги, милый, просыпайся.       — М-м?.. Что такое?.. — я приоткрыл глаза, не сразу сообразив, где нахожусь.       Тусклый ночник. Занавески, подсвеченные фонарём с улицы.       Точно. Мы у родителей.       Выходные. Гостевая комната.       Эва уже сидела на кровати, тени скользили по её лицу.       — Кажется, у меня воды отошли, — голос ровный, но в глазах лёгкое волнение.       — Чего?.. Куда отошли? — голова ещё не включилась, поэтому соображал я откровенно туго.       — У меня. Отошли. Воды, — медленно повторила Эва, явно подозревая, что я опять не пойму. Казалось, она вот-вот начнёт трясти меня за плечи для ускорения загрузки системы.       И тут смысл фразы, наконец, прорвался сквозь остатки сна.       Блять.       Я подскочил так резко, что чуть не снёс ночник. В голове сразу взорвалось столько мыслей, что я не знал, за какую из них хвататься.       Родильную сумку не взяли. Мы ведь ехали только на выходные, с одной ночёвкой — кто знал?!       Ещё же рано. Врач, разумеется, предупреждала, что после тридцати семи недель роды могут начаться в любой момент — но всё равно... Чёрт.       А до Severance — минимум четыре часа на машине. А я даже за руль не могу сесть — прав нет.       Чёрт. Чёрт. Чёрт.       — Слушай, у меня пока нет схваток. Может, ложная тревога? — спокойно произнесла Эва и провела ладонью по моей щеке, отгоняя панику. — Давай просто заедем в ближайший роддом и узнаем, что к чему.       Я метнулся к часам — шесть утра, за окном ещё темно, всё дышит тишиной. Водитель должен быть только вечером...       — Да, это хорошая мысль. Тогда одевайся и спускайся, как будешь готова, — прошептал я, уже натягивая спортивные штаны и первую попавшуюся футболку.       Вышел в коридор, прокладывая путь сквозь сонную пелену, и тут же оказался перед дверью родительской спальни. Раньше, может, и постеснялся бы, но не сейчас.       Постучал. Снова. И ещё раз — громче.       Открыл дверь отец, тоже сонный, в майке.       — Что случилось? — прищур.       — Дай ключи от машины, — лихорадочно прошептал я. Голос дрожал — не от страха, а от адреналина, который уже накрывал с головой.       — Зачем? — недоуменный взгляд.       Я выдохнул.       — Кажется... Началось. _______________________________       * В Корее принято обращаться к мамам мальчиков по имени их сына, добавляя «мама» — например, «мама Минхо». Это универсальное правило действует как в детских садах, школах, кружках, так и в родительских чатах. Таким образом, среди родителей и учителей мам называют не по имени, а по ребёнку, с которым они связаны в данном коллективе или классе. Такое сохраняется и в некоторых семьях — муж так может обращаться к своей жене. По сути, после рождения ребёнка корейская мама теряет своё собственное имя.       ** 18 декабря 2024 года и правда было морозно.       *** Трансляция Чонгука на Weverse собрала около 20,2 миллиона зрителей в реальном времени — это стало рекордом для индивидуального live на платформе. _______________________________       Я безумно рада, что мне всё же удалось подогнать эту главу к такой знаменательной дате.       Завтра (для многих — уже сегодня) 30 сентября 2025 года в 11:00 по времени Сеула состоится торжественное открытие Min Yoongi Treatment Center при клинике Severance, на строительство которого Юнги пожертвовал 5 миллиардов вон (примерно 3,6 миллиона долларов США). А после открытия — ещё миллиард. Это самое крупное пожертвование в многолетней истории клиники, и у меня дрожь по коже от этой новости...       Это не просто ещё один благотворительный проект.       Это место, где музыка и наука впервые объединились так плотно, чтобы поддержать и вдохновить сотни семей.       Центр, в создании которого Юнги участвовал не только как спонсор, а как человек, который точно знает, каково это — бороться с одиночеством и страхом, но не терять надежду.       Сюда придут и те, кто только начинает этот путь, и те, кто отчаянно искал поддержку годами. Здесь их встретят с уважением, заботой и верой в перемены.       И, мне кажется, именно сегодня в Сеуле кто‑то впервые почувствует, что его слышат — что он не один.