Часть 28. Декабрь 2024. Юнги / Эва

      Я сидел среди белых больничных стен на неудобном пластиковом стуле, уткнувшись локтями в колени, и нервно тряс ногой. В руках — телефон: на экране ничего не происходило, но я всё равно не выпускал его из ладони. Ощущение времени исчезло — только тишина, запах антисептика и слабый свет из мутного окна.       Мы доехали до ближайшего роддома так быстро, как только смогли.       Я без сомнений был готов рискнуть и довезти Эву сам, даже без лицензии, — не давать же ей садиться за руль в таком состоянии. Но как только я потянулся к водительской двери, услышал за спиной знакомую, немного раздражённую интонацию:       — Ты куда это собрался?       Обернулся — отец стоял рядом в полной боевой готовности, натягивая плотнее ворот куртки. Взгляд тяжёлый, но решительный.       — Отойди-ка, парень, — проворчал он, мягко отстраняя меня от своей собственной машины, а на мой вопросительный взгляд он лишь буркнул: — Не хочу, чтобы мою фамилию опять таскали по новостям, если тебя остановит патруль.       Он занял место за рулём, не оставляя мне возможности спорить, и.. Наверное, никогда раньше я не был ему настолько благодарен.       Эву быстро зарегистрировали и увели на осмотр, а я остался в коридоре — ждать.       Через какое-то время, когда я уже успел мысленно нарисовать десятки сценариев развития событий, отец, припарковав машину, почему-то не уехал обратно, а тоже поднялся в родильное отделение и сел рядом — через одно кресло от меня.       Я то и дело косился на электронные часы над входом на этаж.       Десять минут.       Двадцать.       Двадцать шесть.       Полчаса прошло.       Мысли мелькали, кружились у меня в голове, но ни одна из них не задерживалась надолго.       Надо написать рапорт и отпроситься на завтра со службы. Хотя, если это ложная тревога, наверное, сегодня ещё успеем вернуться в Сеул?       Может, позвонить в Severance и проконсультироваться?       Можно ли вообще доверять Эву первой попавшейся местной больнице?       Отец тоже молчал — руки сцеплены в замок. Иногда он бросал косой неодобрительный взгляд на мою нервно подпрыгивающую коленку — но, что удивительно, ни одного замечания не сделал.       Время текло густо и вязко, как в плохом сне.       Блять, почему так долго?       Когда прошло сорок минут, я перестал следить за часами, чтобы не накручивать себя ещё больше, только ощущал, как каждая секунда становится всё тяжелее.       Вдруг — стало темно. Я вынырнул из своих мыслей и поднял голову.       Передо мной, заслоняя резкий свет больничной лампы своей статной фигурой, стояла женщина — в маске и белом халате. Я настолько был погружён в собственные мысли, что даже не заметил, как она подошла совсем вплотную.       Чёрт, что-то случилось? Почему здесь врач, а не Эва?       Сердце мгновенно сжалось, а ладони вспотели. Но не успел я как следует испугаться, как начало происходить... Что-то странное.       Отец, до этого сидевший со своим обычным каменным лицом, резко вскинулся, шумно вдохнул и буквально подскочил со стула.       — Здравствуйте, доктор, — произнёс он таким тоном, какого я, кажется, не слышал от него ни разу в жизни: и уважительным, и чуть взволнованным, почти мягким.       А потом, к моему искреннему изумлению, отец низко поклонился, бережно принимая женскую ладонь обеими руками*.       Ничего себе.       — Давно не виделись, господин Мин, — вежливо произнесла врач, кланяясь в ответ. Затем она повернулась ко мне: взгляд тёплый, внимательный:       — И с Вами мы давно не виделись, господин Юнги, — глаза сузились в улыбке.       Я бросил быстрый взгляд на бейдж, стараясь прочитать имя. Может, мать кого-то из моих одноклассников?       Но тут она добавила, коротко усмехнувшись:       — Точнее будет сказать, почти тридцать два года.       Что?..       Я буквально остолбенел, уставился на неё. Понимание ударило в меня, как волна.       — Вот уж не думала, что когда-то встречу Вас ещё раз, — врач приспустила маску и улыбнулась чуть шире. — Сложноватые были роды, конечно, помню до сих пор.       Сердце глухо бухнуло в груди — какая-то забытая, почти детская уязвимость вылезла наружу, и мне вдруг стало не по себе от этой неожиданной связи.       — Простите, — пробормотал я, всё ещё пытаясь связать обрывки мыслей. — Вы...       — Да-да, — она кивнула, сдержанно, но явно с удовольствием от этой неожиданной встречи. — Я была вашим акушером.       Медленно перевёл взгляд на отца. Пару секунд я просто смотрел на него, будто впервые видел — внутри постепенно вспыхивало осознание важности момента.       Вот оно что, значит.       Отец не просто отвёз нас в ближайшую больницу, как я думал изначально. Он привёз Эву в тот самый роддом, где я сам когда‑то появился на свет.       В груди всё сжалось и расправилось одновременно — от шока, удивления и какой‑то странной, непонятной ностальгии.       — Я теперь заведующая отделением и уже давно не принимаю роды, — мягко продолжила врач. — Но представьте моё удивление, когда мне позвонили из приёмной и сообщили, что одна из пациенток при поступлении в разделе экстренных контактов указала имя «Мин Юнги»... Просто удивительно, как летит время. Тот маленький мальчик, который много лет назад издал свой первый крик у меня на руках, — её голос стал почти ласковым, — теперь сам становится отцом. Что ж, жизнь идёт по кругу, не правда ли?       — Да, это точно. Простите, если я реагирую не очень вежливо, — честно признался я, всё ещё слегка ошарашенный, поднимаясь с места и пожимая руку этой удивительной женщине. — Просто я немного волнуюсь.       — Как и все мужчины на этом этаже, — понимающе улыбнулась врач. — Это Вы извините мне мою несдержанность. На самом деле, медсестра позвонила, просто чтобы предупредить: у нас будет пациент, который может потребовать больше внимания из‑за своей публичности. Никто, кроме меня, наверное и не знает, что Вы родились именно тут.       Доктор покачала головой, словно оправдываясь:       — Может, и правда не стоило врываться вот так, с воспоминаниями... Какая теперь разница, кто принимал роды, столько лет ведь прошло. Просто, знаете, в глубине души мне очень хотелось снова увидеть Вас лично. Не по телевизору, а по‑настоящему. Хоть одним глазком — каким Вы стали... Потому что такие моменты — редкость даже для врачей.       Она вновь повернулась к отцу, чуть кивнула и ему.       — Надеюсь, Ваша супруга по-прежнему в добром здравии? Приношу свои извинения за навязчивость. Не переживайте, Вашу невестку смотрят лучшие специалисты.       — Спасибо Вам, — повторил я, но врач, коротко поклонившись на прощание, уже развернулась и немного поспешно зашагала по коридору, свет ламп дробился на её белом халате.       Я сел обратно на стул, впервые за всё это время чувствуя что-то, кроме волнения.       Отец задержал на мне взгляд — привычно строгий, прямой — но на этот раз за этой серьезностью проскользнуло нечто новое: лёгкое, едва заметное смущение.       — Тут и правда хорошие врачи, — пробурчал он тихо и отвернулся, словно оправдывая свой поступок передо мной.       А я только кивнул, не зная, как выразить всё, что бурлило внутри.       — Говорят, что это пока не воды, но всё и правда может начаться в любую минуту, — задумчиво проговорила Эва, слегка нахмурившись. Она машинально закусила губу, но в её голосе уже не было тревоги — только размышление. — Врач настаивает на том, что нужно лечь на сохранение, потому что сейчас легко может проникнуть инфекция. Но, если честно, я даже не знаю. Что думаешь? Может, всё же поедем домой? У тебя ведь завтра работа.       — Обо мне не беспокойся, вопрос с Чхве я как-нибудь сам решу, — перебил я, стараясь, чтобы голос звучал увереннее, чем мне самому казалось. — Если тебя интересует моё мнение, то лучше не рисковать. Это и правда отличный роддом.       Эва удивлённо вскинула бровь.       — Но, чагия, если тебе спокойнее вернуться в Сеул, я буду думать, как это сделать максимально быстро, потому что... — коротко выдохнул и всё-таки позволил себе выпустить хоть малую частицу той смеси тревоги, шока и упрямого возмущения, что копились во мне всё это сумасшедшее утро. — Судя по всему, наша дочь — вылитая ты. Терпения — просто ноль! Зеро. Никакого. Абсолютно! Всё планы — к чёртовой матери.       Эва только прыснула, утыкаясь мне в плечо, а потом коротко кивнула, принимая решение.       — Ладно, остаёмся, — хмыкнула она, и в голосе прозвучала лёгкая ирония. — Вроде как мне положена вип-палата, но тебя пустят только в сам родильный блок — тут с этим строго. Так что ты пока свободен: езжай домой, расслабься, поспи, погуляй, встреться с друзьями...       По тому, как Эва посмотрела на меня снизу вверх и снова хихикнула, я понял, что выражение моего лица, наверное, выдало всё без слов.       Она что, совсем не волнуется? Поразительно.       — Ладно, я понял, — покачал головой и, наконец, тоже улыбнулся. Раз врачи уверяют, что всё нормально, значит, можно немного выдохнуть.       Но всё равно весь день я был как на иголках.       Время тянулось мучительно медленно — казалось, что все часы мира специально сговорились замедлить ход. Каждый взгляд на телефон — а я проверял его едва ли не каждые пять минут — заканчивался разочарованием: ни одного нового сообщения, никакого звонка. Порой мне даже чудилось, что я слышу вибрацию, но это оказывалось просто воображением.       Попытался лечь спать — ничего не вышло. Только закрыл глаза, как сразу начинали всплывать обрывочные мысли: о коридоре в роддоме, о том, что, может быть, я что-то упустил, о странной беспомощности, которую не хотелось признавать. Вставал, ходил по комнате, опять ложился — результат тот же.       Да и сосредоточиться ни на чём не удавалось: пролистал ленту, попытался почитать новости, включил какой-то сериал на фоне — и не запомнил ни одного кадра, ни одной строчки.       Пару раз мелькала мысль написать ребятам, чтобы кто-то отвлёк меня разговорами. Но сразу представил, как начнутся вопросы, непрошеные советы, кто-нибудь обязательно пошутит, и мне снова станет не по себе.       Нет уж, лучше сейчас побыть одному.       В какой-то момент я понял, что если так и продолжу бестолково наматывать круги по дому, то окончательно сойду с ума. Тогда я подошёл к Холли — сперва он сонно потянулся, но тут же замахал хвостом, увидев поводок.       На улице оказалось даже холоднее, чем я ожидал. Воздух был сырой, прохладный, слегка щипал щёки. Холли довольно быстро начал фыркать и, косясь на меня, ускорять шаг к ближайшему кусту. Мы шли — я никак не мог отделаться от ощущения, что весь город смотрит на меня и ждёт, когда же наконец зазвонит мой телефон.              Я пытался вспомнить, когда в последний раз мне было так тревожно — по-настоящему, до зуда в ладонях, до этой неуёмной дрожи где-то под рёбрами. Странное дело: вроде бы сам давно взрослый, самостоятельный человек, а сейчас — будто снова потерянный подросток.       Но в груди разливалось и что-то ещё — что-то похожее на радость и страх одновременно.       Я знал, что буду её любить. Знал, что сделаю что угодно, лишь бы у них обеих всё было хорошо. Просто, наверное, впервые в жизни на меня снизошло понимание, как мало я по-настоящему контролирую.       Я ведь не врал, когда говорил, что не стремлюсь стать отцом. Не было у меня такой мечты — не представлял себя ни с детьми на руках, ни с крошечной ладошкой, сжимающей мой палец. Не думал об этом... Раньше.       До Эвы.       А потом эта мысль — такая дикая, такая невозможная — стала иногда появляться на самой окраине сознания.       Может... Разве что, с ней.       Эва просто обрушилась на меня — как этот мокрый снег, который сейчас медленно падал на плечи и застревал в воротнике. Она в буквальном смысле свалилась в мою жизнь со своими длиннющими ногами, этим прямым взглядом и обезоруживающей честностью. Из другого мира, чужого и далёкого, но, будто нарочно — идеально совпавшая с тем, что всегда жило где-то глубоко во мне.       И вот теперь... Мы оба оказались здесь.       Наверное, всё к этому и шло. По-другому просто и быть не могло.              Я запрокинул голову к небу. Прикрыл глаза, вдохнул.              Жизнь — удивительная штука.       Эва       ***       Я смотрела, как за окном медленно кружатся снежинки, сливаясь с мягким светом больничных ламп. Где-то вдали, на посту медсестры, вполголоса работал телевизор — в новостях говорили, что сегодня в Тэгу выпал первый снег.       Интересно, что сейчас делает Юнги?       Я улыбнулась, осторожно отодвигая занавеску: темнеющее небо, редкие огоньки фар на дороге, медленные тени...       Всё казалось нереальным и приподнятым, как во сне.       Погладила живот — теперь уже привычное движение.       — Эй, «госпожа», ты тоже не спишь? — тихо прошептала я так, словно надеялась получить ответ.       И в который раз хмыкнула, вспоминая...       — Как назовём? — Юнги бросил вопрос почти небрежно, ровно в тот момент, когда детская кроватка заняла своё место в углу комнаты. Он стоял, задумчиво оглядывая результат сборки с таким видом, будто в его голове проносились тысячи мыслей одновременно. Наверное, так оно и было.       Я только пожала плечами, украдкой наблюдая за своим любимым мужчиной.       В глубине души я слегка побаивалась этого разговора, потому что Юнги — упрямый, гордый кореец до мозга костей — мог предложить что-то такое, после чего во всём остальном мире люди обычно говорят «будь здоров». И я не была уверена, что смогла бы с ним сейчас поспорить — потому что, когда он действительно чего‑то хотел, то становился настолько убедительным, что спорить с ним было бесполезно.       — У меня пока нет идей, так что готова выслушать твои, — рискну.       Юнги покачал головой из стороны в сторону, поджал уголки губ, так, что щёки округлились, и с деловым видом выдал:       — Я провёл лингвистическое исследование на эту тему, и... Как насчёт имени «Сэра»?       Ничего себе. Сказать, что я удивилась — ничего не сказать.       — Оно двусложное, звучит одинаково хорошо и здесь, и везде, — Юнги пожал плечами, будто ничего особенного не сказал. — К фамилии «Мин» идеально подходит, и к тому же...       — С иврита переводится, как «госпожа», — поняла я его главный аргумент.       Чёрт. Гениально. Даже немного обидно, что сама не додумалась, но... Это же Юнги.       Иногда мне кажется, что никто не может сравниться с ним в умении поражать простыми, но значимыми моментами. Он всегда может выдать что-то такое — простое, остроумное и абсолютно подходящее.       И в песнях, и в жизни.       — Мин Сэра, — шепотом повторила я, снова пробуя имя на вкус. И правда, неплохо. С каждым разом это звучало всё естественнее.       Чёрт, как же меня сюда занесло? Незнакомый роддом, чужой город, чужая страна, ни одного близкого человека рядом — и только он.       Как вообще получилось, что один человек сумел перевесить во мне всё, что раньше казалось незыблемым? Иногда мне даже кажется, что и самой себя во мне осталось чуть меньше, чем его.       При этом — я уже не ощущала никакого дискомфорта от сложившейся ситуации. Абсолютно. Словно всё так, как и должно быть.       Жизнь — удивительная штука.       Честно... Я не знала, как всё пройдёт — это ощущение неопределённости подрагивало где-то в глубине, волной щекоча нервы, но, странное дело, в этой тревоге было что-то даже обнадёживающее. Я ведь уже давно привыкла не ждать лёгких дорог.       Нет, я не боялась за себя. Точнее — не за себя. Я переживала за Юнги. Потому что...       Чёрт.       Сколько я его знаю, столько и вижу: когда речь заходит о моей физической боли, его буквально выбивает из колеи.       Человек, который восемь лет подряд выступал с уколами обезболивающего в плече, терпел воспаление аппендицита до последнего, потому что «надо закончить трек», человек, который возвращался домой с репетиций с перебитыми руками и ногами и перехватывал падающую мне на ногу раскалённую сковороду со словами «всё нормально», — у него была абсолютная, стопроцентная нетерпимость к боли, если страдала я.       Но, в то же время, слышать о том, чтобы я рожала без него, Юнги вообще не хотел — даже обсуждать не стал.       Видимо, в активной фазе придётся держать себя в руках хотя бы ради него — если уж не ради себя.       Я запрокинула голову, уставилась в окно, где медленно темнело зимнее небо, и попыталась вздохнуть, отпуская очередную волну тревоги.       Всё в любом случае будет нормально. Я же подготовилась ко всем вариантам.       В сумке лежала папка — не та, что когда‑то хранила мой диагноз о невозможности забеременеть. Ту я уже давно ритуально похоронила где‑то на дне ящика с документами.       Эта — совсем другая.       Просто на всякий случай. Там было всё, что может понадобиться, если... Если что‑то вдруг пойдёт не так.       Подписанное согласие, чтобы Юнги был вписан в свидетельство о рождении**.       Документы на квартиру. Телефоны отца и Алисы.       Контакты руководителя, налоговые номера, паспорта, координаты юриста — просто чтобы всё было под рукой.       Но если бы я хоть заикнулась Юнги о том, что у меня есть такая папка, он бы никогда не простил мне такой уровень осознанности.       Я едва заметно усмехнулась, глядя на собственное отражение в тусклом стекле.       Ладно. Пусть лучше ничего не знает. Если вдруг случится что-то экстренное — он и сам всё поймёт, сам разберётся.       Он сильный. Он умный.       А мне сейчас нужно одно — отдохнуть, поспать и, по возможности, немного расслабиться.       Зимнее небо за окном чернело всё глубже. Всё будет так, как должно быть.       Юнги       ***       Эва весь день отписывалась коротко — «всё нормально», «ничего нового», — но позвонила только поздно вечером. В голосе слышалась лёгкая усталость.       — Слушай, я, наверное, попробую лечь. Не волнуйся, тут не плохо, только скучно. Я, кажется, уже пересмотрела все ваши концерты, — тихо усмехнулась она, — а в соседних палатах только пара робких девиц, и те смотрят на меня, как на диковинного зверя.       — Тебе что-нибудь привезти? Может, книги, еду?       — Нет, тут всё есть, — отмахнулась Эва, и я почувствовал, что ей действительно не хочется ничего лишнего. — Главное, сам не слишком переживай.       Я скривился:       — Не могу обещать такого. Чёрт… Мы могли бы уже быть дома. Могли бы доехать до Сеула.       Она тяжело вздохнула в трубку:       — Ну кто же знал, что Сэра снова затаится.       Повисла короткая пауза, но в ней не было ни неловкости, ни обиды. Только нежность и ожидание.       — Ладно... Спокойной ночи, — первой сказала Эва. — Я позвоню, если что.       — Хорошо. Спокойной ночи, — ответил я, стараясь вложить в эти слова хоть немного реального спокойствия для нас обоих.       Когда Эва позвонила и сказала, что её уже везут в родблок, я соскочил с кровати и метнулся вниз по лестнице, едва не сшибая плечом перила. Всё внутри зазвенело — тревога, волнение, радость и страх сплелись в единую пульсацию. Ступени промелькнули перед глазами, как в замедленной съёмке.       Я хотел было снова разбудить отца, но, к моему удивлению, он даже не ложился: просто встал из-за стола, молча надел куртку и вышел первым.       Правда что ли, ждал? Наверное.       Мы домчались до больницы в рекордные сроки — улицы были почти пустыми, словно сама ночь освобождала нам дорогу. Всё вокруг происходило, как в бреду, обрывками, без чёткого порядка: короткие вопросы на посту, дежурный взгляд медсестры, долгий коридор.       Эва уже лежала на кушетке с телефоном в руке — и казалась удивительно спокойной, чуть усталой и отстранённой, как будто всё происходящее не касалось её лично. Она нежно посмотрела на меня, и я вдруг понял, что сам едва дышу.       Но стоило мне лишь прижаться своим лбом к её...       Эва вдруг вся напряглась — словно невидимая волна прошла по всему её телу. Она крепко сжала губы, брови сошлись на переносице, а веки плотно сомкнулись. Я видел, как она изо всех сил старается дышать ровно, коротко и часто, отсчитывая секунды до конца этой боли.       Эва не произнесла ни звука — только дыхание стало громче. Моя упрямая чагия всю свою волю бросила на то, чтобы не позволить себе ни стон, ни жалобу.       Я замер, не в силах ни двинуться, ни заговорить.       Вот к чему я точно не был готов. Я до последнего гнал от себя мысли о том, что Эве будет больно, пытался не думать, не представлять, но всё это оказалось куда реальнее и страшнее любых фантазий.       Меня охватил какой-то детский ужас, смешанный с бессилием: я стою здесь, буквально в шаге от страдающей Эвы, и абсолютно ничем не могу помочь. Не могу забрать у неё эту боль, не могу сделать легче, могу только смотреть, как она терпит — молча и упрямо.       Схватка длилась, кажется, вечность. Потом напряжение постепенно ушло: плечи Эвы опустились, дыхание стало ровнее, пальцы разжались. Она устало открыла глаза, бросила на меня короткий взгляд и попробовала улыбнуться — слабо, но искренне.       — Всё нормально, — прошептала она.       А я только кивнул, потому что в этот момент даже не знал, как удержать себя в руках.       Эва вдруг что-то нажала в телефоне — неприлично бытовой жест среди всей этой тревожной тишины.       — Что ты делаешь? — спросил я, не понимая, зачем ей сейчас телефон.       — Не знаю, — честно призналась Эва, не пытаясь даже притворяться, что всё под контролем. — Отмечаю схватки. Есть специальные приложения, знаешь? Вообще-то, уже можно и не считать — интервал давно меньше пяти минут, — но меня это почему-то успокаивает.       Я машинально скосил взгляд на экран. Семнадцать.       Блять. И так — уже семнадцать раз?!       Я едва успел осознать происходящее, как по коридору вдруг раздался женский крик — громкий, нестерпимо живой. Я вздрогнул всем телом, сердце ухнуло вниз.       Эва только хмыкнула и, будто всё поняла без слов, погладила меня по щеке, как ребёнка.       — Это кто-то из моих соседок, про которых я тебе говорила. Тоже роды начались.       Я снова вздрогнул, когда крик повторился, даже громче прежнего.       — А ты почему не кричишь? — спросил я, почти шёпотом, сам понимая, как глупо это звучит.       Эва в ответ рассмеялась — легко, без надрыва, так, как только она умела.       — Делать мне больше нечего, — пробормотала она сквозь смешки.       Но не договорила — внезапно зажмурилась, снова сжала губы и замолчала, сжавшись от новой схватки. Я наблюдал за ней, понимая, что внутри меня всё просто вывернулось наизнанку.       Я невольно задержал дыхание. Даже в самых сложных ситуациях Эва держалась ровно: могла отшутиться, уйти в сарказм, упрямо делать вид, что ей всё ни по чём. Но сейчас... Сейчас даже она не могла скрыть, насколько больно ей было на самом деле. То, как она каждый раз напрягалась, стараясь дышать ровно, то, как смотрела в одну точку, силой мысли пытаясь заглушить то, что происходило с телом.       Чистая, оголённая боль.       Я боялся выдать свой ужас, поэтому просто сидел рядом, прислоняя её ладонь к губам, чтобы хоть как‑то напомнить — я тут, рядом, хоть и не могу сделать ровным счётом ничего.       Схватки накатывали снова и снова — короткими, острыми волнами. Эва, казалось, терялась в этих промежутках, успевая только слабо улыбнуться мне или коротко выдохнуть, прежде чем её снова накрывала боль.       Потом ещё раз. И ещё. И ещё.       Каждый раз я буквально умирал рядом с ней — внутри всё переворачивалось, сжималось до судороги, но я не смел показать ни капли своей паники, ни единого признака того хаоса, который творился у меня в голове. Я знал: стоит мне сорваться в тревогу, и ей станет только тяжелее.       Поэтому я просто сидел рядом, вцепившись в её руку, молча глотая собственный страх, и надеялся, что хотя бы так — просто своим присутствием — могу ей помочь.       В какой-то момент в палату вошёл врач — мужчина, высокий, с уверенной улыбкой и лёгкой небрежностью в движениях. И я тут же уловил, как в глазах Эвы на секунду промелькнул едва заметный страх — она даже невольно придвинулась ближе ко мне.       Это было так непривычно, что я тоже сразу напрягся.       — О, будущий отец пришёл, добро пожаловать! — врач широко улыбнулся, протягивая мне руку. — Я до последнего думал, что госпожа заведующая пошутила насчёт «особого пациента». Рады, что Вы выбрали рожать у нас, господин Мин.       Я машинально пожал ему руку, невольно сдавливая.       — Не я тут рожаю, — отозвался чуть резче, чем следовало бы, но... Плевать.       Врач рассмеялся, будто вовсе не заметил моего тона, и повернулся к Эве, заглядывая в планшет.       Я краем глаза продолжал наблюдать за ней — она снова крепко сжала мою ладонь, а взгляд оставался настороженным. Это было не похоже на неё: обычно она не терялась даже перед самыми суровыми профессорами или чиновниками.       — Час назад раскрытие было всего два сантиметра, давайте повторим осмотр, — врач бодро скользнул взглядом по нам обоим.       Эва коротко сглотнула, глубоко вдохнула и постепенно отпустила хватку. Во время осмотра она едва заметно поморщилась, но не издала ни звука, только на мгновение приподняла брови. Когда врач убрал руки, я заметил у неё на лице сначала удивление — будто она не ожидала, что всё пройдёт так быстро и спокойно, — а потом появилась насмешливая, мрачноватая ухмылка.       — Всё в целом неплохо, — прокомментировал врач, глядя то в карту, то на меня. — Но анестезию пока делать нельзя. Ждём раскрытия в пять сантиметров.       И снова меня буквально перекосило: врач всё время говорил со мной, а не с Эвой, хотя именно ей в данный момент нужны были помощь и внимание. Внутри поднималось раздражение, злость и что-то совсем примитивное — желание встать и заслонить её от любого лишнего слова, взгляда, прикосновения.       Я всё же заставил себя говорить ровно:       — Извините, это Вы будете принимать роды? — насколько же сильно меня это всё раздражает.       Мужчина расплылся в улыбке:       — Нет, я — главный акушер. Мне сообщили, что у нас звёздный клиент, вот я и решил сам прийти, проверить, что к чему. На роды заведующая лично назначила другого специалиста. Но, господин Мин, если вы хотите, я мог бы...       В этот момент я испытал такую злость, что, казалось, вся больница слышала, как хрустнули сжимающиеся челюсти.       — Не хочу, — перебил я резко, и вдруг понял, что меня трясёт. — Не смейте больше беспокоить мою супругу по своей прихоти. Хоть я и не профессионал, но, по-моему, осмотр должен проводить тот, кого назначили.       Мужчина замер, всё ещё с вежливой улыбкой, но я заметил, как эта улыбка мгновенно стала картонной и уже совсем ненастоящей. А уже через секунду врач просто кивнул и вышел, торопясь сбежать от моей ярости.       В палате снова стало тихо. Я тяжело покачал головой, глядя на дверь.       — Спасибо, чагия, — облегчённо выдохнула Эва.       В груди что-то болезненно сжалось.       Наверное, я уже догадывался, как прошёл её предыдущий осмотр, когда она только поступила в родильный блок: скорее всего, этот напыщенный индюк даже не потрудился нормально объяснить, что происходит, а может, даже был груб и неосторожен при осмотре — потому что мог. А Эва явно была не в том состоянии, чтобы отвечать или как-то себя защитить.       Я чуть сильнее сжал её пальцы, стараясь не выдать, сколько всего во мне кипит. Хотелось просто выйти, найти этого врача и высказать ему всё, что крутилось в голове — или даже сделать что-то куда менее цивилизованное.       Но сейчас для Эвы было важно совсем другое: чтобы я был рядом, чтобы она могла держаться за мою руку и знать, что я никому не дам её обидеть.       Я провёл ладонью по её волосам, стараясь говорить тихо, ровно, почти шепотом:       — Ты молодец, слышишь? Всё идёт хорошо.       Эва согласно кивнула, не глядя на меня, и снова обхватила мою руку обеими ладонями, будто только это и могло сейчас заземлить её в реальности.       — Знаешь, я столько всякого читала про то, как правильно лежать и дышать, но всё это дерьмо вылетело у меня из головы, как только началась эта пытка, — Эва усмехнулась, но в усмешке явно слышалась усталость.       Я покачал головой, подтянул её ладони к губам и расцеловал костяшки пальцев.       — Чем я могу тебе помочь?       Эва вдруг вскинула на меня взгляд и неожиданно рассмеялась — сначала коротко, а потом совсем в голос, так, что даже плечи затряслись.       Я растерянно уставился на неё, не понимая, что происходит. На миг даже подумал: неужели это истерика? Но в любимых глазах плескалась настоящая, чистая радость, с оттенком абсурдности момента.       — Что такое? — уточнил я.       Она едва перевела дыхание, вытирая слёзы с уголка глаза, и, всё ещё улыбаясь, проговорила:       — Когда меня везли на каталке, я пыталась тебе дозвониться и от боли так сжала телефон, что он включил голосового ассистента, — тут она снова прыснула. — И этот бодрый голос в полной ночной тишине на весь этаж выдал: «Добрый вечер! Чем я могу Вам помочь?» Мы с медсестрами так смеялись, что я чуть не родила прямо там, в коридоре.       Я моргнул, глядя на неё — раз, другой, — а потом сам опустил голову и затрясся от смеха.       — Серьёзно? Ты меня сейчас сравнила с голосовым ассистентом? — я скривился и покачал головой.       Эва не успела ответить — её снова скрутила боль. Тело сжалось, но смех всё равно не прекращался, он будто прорывался сквозь страдания, становясь всё более рваным, чуть надломленным, но тем не менее — радостным.       Я смотрел, не зная, то ли восхищаться, то ли снова бояться за неё.       Блять. Как у неё так получается? Вот как?!       — Нет, ну что ты... Ты гораздо полезнее, — процедила Эва сквозь улыбку и боль. — Хотя — подкинь идею в Samsung: пусть вставят ваши голоса в голосовые помощники. Уверяю, продажи взлетят.       — Ты что, чагия... Для такого даже у них денег не хватит, — усмехнулся я, покачав головой.       Вскоре появилась врач — немолодая женщина с серьёзным, немного хмурым лицом. Она пробежалась взглядом по палате и тут же уставилась на меня, сидящего на краю кровати.       — Это что у нас тут такое, папа? — её тон был такой строгий, что я невольно вытянулся. — Вы в этих штанах по улице ходили, а потом к роженице на чистые простыни?       — Ну, я только в машине, честное слово, — пробормотал я, чувствуя себя школьником в кабинете у директора.       Врач неодобрительно цокнула, но махнула рукой — и тут же переключилась на Эву, напрочь забывая про меня. Взгляд ощутимо смягчился:       — Ну что, дорогая, как себя чувствуете?       — Нормально, но очень устала... Я ведь уже почти сутки не сплю, — Эва доверчиво и сонно улыбнулась.       Эта врач мне определённо нравится.       — Храбрая девочка, — с неожиданной теплотой произнесла женщина, — потерпи ещё чуть-чуть, милая. Через часик сделаем тебе анестезию, и тогда поспишь. Договорились?       До тех пор, пока не настал момент ставить укол, я старался развлекать Эву, как только мог — включил всё своё обаяние, болтал без умолку и рассказывал ей всякую чушь: как Холли в детстве воровал тапки, как я впервые споткнулся на сцене, как однажды Чимин чуть не устроил пожар на кухне в общежитии. Даже посмотрели эпизод шоу, где мне пришлось переодеться в девушку... Раньше он мне не особо нравился, по понятным причинам, но после того, как Эва минут пятнадцать веселилась от того, как там покатывались со смеху Джин и Намджун, — я понял, что всё это унижение было не зря.              Иногда она шутила в ответ — но схватки становились всё сильнее, а лицо Эвы, напротив, — всё бледнее, пальцы цеплялись за мою руку слабее с каждым разом.       Когда боль накрывала особенно сильно, Эва замолкала и буквально сжималась в комок на кровати, спрятав лицо в подушку, — и тогда я мог только гладить её по плечу, массировать поясницу и шептать что-то ободряющее.       Я смотрел на неё и думал: как вообще возможно выдержать такое?       Хотелось хоть как-то разделить её боль, хоть на минуту забрать её на себя.       Но всё, что я мог — быть рядом, говорить глупости, держать за руку и ждать.       Наконец, пришёл анестезиолог — молодой мужчина в зелёной униформе, с деловым выражением лица и невероятно спокойным голосом. Он сухо поздоровался, мельком глянул на меня, а потом начал готовить оборудование.       И тут я увидел у него в руках иглу — огромную, просто неприлично длинную.       Сказать, что я охуел — ничего не сказать.       У меня в голове разом всё померкло: я ещё пытался держаться бодро ради Эвы, но тут просто не смог скрыть своего выражения лица.       — Это... Вот этим? — невольно вырвалось у меня, пока анестезиолог подготавливал место на спине Эвы.       Он снова бросил на меня мимолётный взгляд и с уверенным спокойствием кивнул:       — Не волнуйтесь, всё будет хорошо. Я сейчас сделаю прокол и введу катетер.       А я только крепче сжал ладонь Эвы, надеясь, что она не заметила, как мне самому стало нехорошо.       — Юнги, — слабо усмехнулась она. — Знаешь, у тебя сейчас кожа белее, чем когда вас фотошопят.       Я сглотнул и выдавил что-то вроде улыбки.       Когда вещество подействовало, боль и правда начала стихать, только вот моральное облегчение испытал, кажется, только я один. Потому что Эва вдруг побледнела, моргнула, попыталась приподняться — и замерла.       — Юнги, — её голос сорвался, — я теперь и правда ничего не чувствую ниже живота... Я даже живот не чувствую.       В её глазах вдруг проступил такой мучительный ужас, какого я ещё никогда не видел. Словно в этот момент всё вокруг стало совершенно чужим, а она — беспомощной и потерянной, и это ощущение напугало её куда сильнее, чем физическая боль.       Эва вновь попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой и дрожащей. Попробовала ещё раз подняться, чуть приподнять себя за край простыни — и снова ничего, лишь беспомощное движение плеч.       — Представляешь, — она шепнула с какой-то истеричной полу-усмешкой, — я даже не могу повернуться... Представляешь, даже повернуться не могу...       На последних словах голос задрожал, и Эва закусила губу, глядя на меня с таким отчаянием, что у меня внутри всё обрушилось.       — Эва, посмотри на меня.       Я, наконец, чувствовал, как уходит паника — потому что ей, наконец, не больно, а это главное.       Всё остальное — чёрт с ним.       Наклонился ближе, чтобы она видела только меня, чтобы в её мире сейчас не было никого и ничего — только мой голос, только мои руки.       — Всё нормально, слышишь? — тихо, тоже почти шёпотом. — Это просто анестезия, понимаешь? Просто анестезия. Ты не можешь двигаться — ничего страшного, это временно. Вот приборы, видишь? Всё под контролем, ты в полной безопасности, я рядом. Если что-то будет не так, нам сразу сообщат.       Я убрал со лба влажную прядь рыжеватых волос, склонился, поцеловал в щёку и задержал ладонь у виска, чтобы она почувствовала моё тепло.       В глазах Эвы ещё пульсировала тревога, но она уже дышала ровнее. Логика всегда ей помогала. Я ободряюще улыбнулся:       — Может, теперь попробуешь поспать?       Эва посмотрела на меня исподлобья и пожала плечами:       — Не уверена, что получится... Я плохо сплю одна, да и обстановка не располагает.       Я бросил взгляд на дверь, молча скинул кроссовки и забрался рядом, аккуратно приобнимая Эву за бедро. Она по привычке поёрзала, устроилась ближе и уткнулась в меня лбом.       — Всё равно не так — не так, как дома, — проворчала она.       — Свет мешает? — я уже тянулся к выключателю, но Эва мотнула головой.       — Нет, — выдохнула с усмешкой. — Непривычно, потому что я не чувствую задницей твой стояк.       Не удержавшись, я коротко втянул воздух и запрокинул голову к потолку.       — Женщина, спи! — простонал я, зажмурившись.       Когда дыхание Эвы, наконец, выровнялось, я осторожно вытащил телефон из её тёплой ладони, стараясь не потревожить хрупкий покой.       Экран был ярким — на нём до сих пор бежал таймер схваток. Я несколько секунд смотрел, пока до меня не дошло: она запускала отсчёт каждую волну боли, пока могла, а потом, видимо, просто забыла остановить, когда анестезия наконец забрала всё это прочь.       Коснулся экрана, остановил отсчёт и смахнул историю вверх.       Семьдесят восемь.       Семьдесят восемь, мать его, раз.       Выдохнул — глухо, с надрывом.       Стало так странно: вроде самое страшное уже позади, но ощущение собственной беспомощности и благодарности вдруг смешались внутри в одну огромную, тёплую, стыдную волну.       Весь мой страх, всё моё беспокойство — ничто по сравнению с её силой.       За окном уже светало.       Сквозь узкую щель между шторами в палату просачивался первый бледный свет, делая всё вокруг мягче, тише и спокойнее. Я снова задержал взгляд на Эве, прислушался к её ровному дыханию и понял, что впервые за долгие часы могу позволить себе расслабиться.       ***       Врач уже была полностью собрана: перчатки, маска, уверенный голос.       — Началась активная фаза. Дорогая, давай, осталось потерпеть ещё десять минут, — сказала она, наклоняясь к Эве. Я ощутил воодушевление, потому что это был финал марафона, и теперь главное — не упустить ни секунды.       Мы поспали от силы часа четыре, но Эва выглядела гораздо бодрее. Она радостно покачивала головой, как бывало, когда на неё нападала весёлая придурь. В такие моменты она хаотично носилась по квартире, увлекая меня за собой.       — Нэ саран, ты такая молодец, — улыбнулся я Эве, потеревшись носом. — Тебе не больно?       — Не-а, — она улыбнулась в ответ. — Анестезия ещё немного держит. Я уже жду не дождусь — надоело ходить с таким видом, будто проглотила арбуз целиком.       Я рассмеялся и поцеловал её.       — Знаешь, за все эти страдания я с тебя потом спрошу, — Эва хитро прищурилась. — Например, попрошу, чтобы ты поехал со мной к папе. Или встал на сноуборд. Или хотя бы на лыжи. Хотя... Ты мне ещё должен поездку за пропущенный день рождения.       — Знаешь, ты иногда очень меркантильная, — хмыкнул я. Эва бодро закивала, но врач быстро призвала нас к порядку.       — Сейчас начнутся потуги. Дорогая, набери в лёгкие побольше воздуха и выдыхай сквозь плотно сжатые губы, будто дуешь в трубочку, хорошо? На одну потугу — не больше четырёх выдохов. Поняла?       Опытная врач быстро смекнула, что Эве проще всего держаться, когда всё разложено по полочкам: чёткие инструкции, конкретные цифры, понятная последовательность.       Действительно, замечательный специалист.       — Папа! — обратилась ко мне, — cчитайте выдохи, чтобы она не частила, ясно?       Поймал взгляд Эвы и подбадривающе улыбнулся.       Наконец-то. Почти всё.       — Вдох — раз, два, три, четыре, — отсчитывал я тихо, чтобы не сбить ритм, и каждый раз ловил короткий, напряжённый кивок Эвы.       Врач то и дело смотрела на часы и на показатели монитора. Когда Эва переводила дыхание, я поправлял ей волосы, время от времени подбадривал короткими фразами:       — Всё идёт по плану. Ты умница, нэ саран. Уже почти.       Иногда она морщилась, иногда стискивала мне пальцы так, что костяшки хрустели — но не жаловалась, только изредка коротко дышала носом и всматривалась в меня, как будто я был её единственной точкой опоры.       Я продолжал отсчитывать вдохи и выдохи, не сбиваясь с ритма, а врач спокойно давала новые команды:       — Молодец, теперь небольшой перерыв, полминуты отдохни, потом снова.       В комнате становилось всё тише, будто с каждой новой потугой остальной мир отдалялся, а мы втроём — Эва, врач и я — оставались в своём небольшом куполе.       В какой-то момент я всё-таки отвлёкся — машинально скользнул взглядом по врачу, по её деловым движениям у согнутых колен Эвы, по блеску инструментов, по свету в окне.       Всё казалось каким-то нереальным, почти сияющим.       Но вдруг я почувствовал прохладную ладонь у себя на щеке — Эва мягко, почти нетерпеливо повернула моё лицо обратно к себе.       — Смотри только на меня, — прошептала она с усмешкой, сбивчиво дыша.       — Я и так смотрю только на тебя, — выдохнул я, стараясь улыбнуться, чтобы ей было легче.       В голове вдруг промелькнуло необъяснимое ощущение, будто мы уже были здесь раньше. Уже проходили это. Может, в другой жизни? Может, просто фантазировал.       Но я быстро отмахнулся от этой мысли, вернулся в момент и снова сжал её ладонь, пока врач давала новую команду — дышать, выдыхать, не терять ритм.       — Давай, девочка моя, последний раз, — весело подбодрила врач, ловко и чётко. — Последний раз — и всё. Тужься!       Эва собралась, вцепилась в мою руку, напряглась изо всех сил...       И всё же закричала.       Громко, по-настоящему, не сдерживая себя, как будто выпуская в этот крик всё напряжение последних месяцев, боли, страхов, ожиданий.       И тут...       Новый звук. Не крик — нет, а тонкий, удивлённый писк, словно кто-то неожиданно оказался не там, где планировал.       — Вот она, ваша малышка, — врач ловко приняла крошечное тело, обтерла полотенцем и почти сразу, с безошибочной уверенностью, аккуратно положила Эве на грудь.       Я опустился перед ними на колени, прямо на прохладный пол, не замечая ничего, кроме этого крошечного комочка, в одночасье ставшего центром нашей вселенной.       Мы с Эвой встретились глазами, а потом оба одновременно склонились к малышке и уткнулись носами в её тёплый, влажный лобик. Я едва слышно прошептал:       — Привет, Сэра.       Эва осторожно коснулась губами её макушки. Сердце бешено колотилось, всё внутри подступало к горлу — то ли слёзы, то ли смех, то ли просто счастье.       И вдруг в голове что-то кольнуло — крохотная тревога: почему не плачет?       — С ней всё в порядке? — вырвалось у меня раньше, чем я успел сдержаться. — Почему она не плачет?       Врач уже меняла перчатки, не переставая за нами наблюдать, и только улыбнулась:       — Лучше не бывает. Чего зря глотку драть? Не плачет — значит, всё отлично. Просто спокойная девочка с хорошей психикой. Вам повезло.       Я едва не рассмеялся от облегчения. Вот уж, действительно, вся в мать.       — Папа, перережете пуповину?       Врач уже уверенно протягивала мне странного вида зажим и ножницы. Я неуклюже, двумя руками, перехватил инструмент, нашёл взглядом тонкий сине-розовый жгут, в котором ещё билась жизнь, и, задержав дыхание, аккуратно разрезал.       Доктор коротко кивнула, а затем забрала малышку на взвешивание. Я вновь опустился рядом с Эвой.       Она устало улыбнулась, слабо приобняла меня за шею, притянула ближе и уткнулась лбом мне в подбородок.       — Юнги... Спасибо, — тихо выдохнула она. — Я так тебя люблю.       Сердце стукнуло где-то в горле. Я уткнулся губами во влажный висок, чувствуя, как всё внутри сжимается и разжимается в новой, непривычной свободе.       — И я тебя, — прошептал, — больше всех на свете.       На какое-то время мы просто оставались в таком положении, не отпуская друг друга, среди приглушённого света, голоса врача и медсестры, шелеста больничных простыней, пока в мире, кроме нас двоих, ничего больше не существовало.       Когда малышку взвесили, а Эву обработали и укутали в чистую простынь, нас наконец оставили одних. Я вдруг осознал этот новый, почти невесомый покой: только я, Эва и наш маленький комочек на её груди.       Эва машинально подтянула одеяло, обнимая дочь так, будто делала это всю жизнь. Я обнял их обеих — аккуратно, бережно, боясь спугнуть этот хрупкий покой. В комнате было тихо: слышалось только наше дыхание, перемешанное с едва заметным детским посапыванием.       Никто не спешил, никто не говорил ничего лишнего. Просто мы втроём, в этом странном маленьком мире, где все тревоги и страхи остались за закрытой дверью.       Я позволил себе выдохнуть. Всё хорошо.       — Знаешь, она вылитая ты, — Эва усмехнулась, закрывая глаза.       Я посмотрел вниз: крохотная, почти невесомая, с невероятно внимательными, широко распахнутыми глазами — карими, с тем самым, знакомым до дрожи разрезом век. Сэра уже пыталась изучать всё вокруг, время от времени хмурясь или широко раскрывая рот в удивлённом жесте.       — Всё в порядке? — шепнул я.       — Да, просто я очень устала, — тихо шепнула чагия. — И голова кружится. Немного. Не переживай.       Эва попыталась снова улыбнуться, но взгляд всё же стал чуть рассеянным, как будто сон уже подбирался к самому краю.       Прижался лбом к любимому плечу, ощущая под рукой тепло, слыша сердцебиение вперемежку с быстрыми вдохами малышки. Впервые за многие месяцы — и, может, за всю жизнь — мне казалось, что вот оно: всё правильно, всё на своих местах.       Не знаю, сколько времени мы так просидели.       — Принести тебе что-нибудь поесть? — спросил я наконец, но Эва не ответила.       Я посмотрел на неё внимательнее. Уже спит? Криво усмехнулся, провёл ладонью по её ладони...       Прохладная.       Замёрзла? Но ведь в палате тепло, воздух даже душноватый.       Я бросил взгляд к окну — проверить, не дует ли — и вдруг боковым зрением заметил что-то неестественно яркое.       Секунда — и меня будто ударило током.       Я резко приподнялся, всмотрелся — и всё внутри оборвалось.       Кровь.       Огромное, расползающееся пятно у основания ног Эвы — густое, тёмное, стремительно впитывающееся в белую больничную простынь. Ярко-алая влага всасывалась в ткань жадно, с пугающей скоростью, будто живая.       Я рванул к тревожной кнопке...       Нет. Нет. Блять. Нет. Пожалуйста. Прошу. Нет. Нет. Нет. Нет.       Всё, что было дальше, смазалось в один длинный миг.       Дверь распахнулась. Врач.       Быстрый взгляд на кушетку, на Эву, на меня, и сразу крикнула куда-то в коридор, требуя подмогу. В её глазах — тяжёлое, деловое, почти безэмоциональное сочувствие.       — Господин Мин, ждите в коридоре, — произнесла она твёрдо, не оставляя выбора.       А я... Я не мог отвести взгляд. Меня будто прибило к месту — только и видел, как нашу крошечную малышку осторожно снимают с Эвы, как её тут же уносят куда-то за ширму, за двери. Всё вокруг было как под водой: чужие руки, быстрые шаги, сдавленный шум...       — Господин Мин! — рявкнул второй врач, почти вытолкнув меня к двери. — Не мешайте!       Я вышел, ноги подкашивались.       За спиной — звуки собранной суеты, а меня будто выкинуло в чёрную пустоту. Я слышал только обрывки слов и фраз — «потеря крови», «пульс», «готовьте...», «срочно...».       Доктор Пак Окранг, заведующая отделением гинекологии в «Daegu Fatima Hospital»       ***       Я спешила, прижимая к груди планшет. Внутри всё подрагивало: гипотоническое кровотечение, да ещё у такой молодой, такой хорошей девочки...       Всё тело было напряжено, мысли — острые, резкие, в голове молниеносно прокручивались инструкции, варианты, анализ последних показателей...       За поворотом в пустом коридоре, у девятого родбокса, я невольно сбавила шаг.       Там, на стульях возле двери, сидел молодой мужчина — он облокотился на колени, обхватив голову руками. Плечи вздрагивали, будто каждый вдох давался ему с невероятным трудом. Только по сжатым губам и тихим захлёбывающимся звукам было понятно, что он пытается не закричать.       Я так и застыла на месте, чувствуя, как накатывает странное, тревожное дежавю.       Видимо, такова судьба у этих стен — раз в тридцать лет наблюдать, как от отчаяния плачут мужчины семейства Мин. ________________________________       * Когда в Корее кто-то сжимает вашу ладонь обеими руками — это жест особого уважения, почтения или искренности. Буквально означает: «Я отношусь к вам с большим уважением, вы для меня значимы». А если так делает старший по иерархии (по возрасту или полу) — это знак редкой, искренней благодарности. Как бы «перевёрнутый» обычный иерархический порядок — старший «склоняется» перед заслугой младшего и признаёт важность его труда.       ** Если отец не состоит в браке с матерью ребёнка, он всё же может быть официально вписан в свидетельство о рождении, но для этого требуется дополнительная процедура признания отцовства и заявление, подписанное обоими родителями. Без него — только через тест ДНК и суд, что может растянуться по времени. С заявлением гораздо быстрее. Эва и правда всё предусмотрела. ________________________________       Трек к главе: Jung Kook — Stay Alive (Prod. SUGA of BTS).       Песня была выпущена в тот день, когда Юнги встретил Эву.