Часть 29. Декабрь 2024 - Март 2025. Эва

      Сначала появились звуки — вязкие, искажённые.       Кто-то говорил за стеной. Что-то цокало, шуршало, приглушённо гудело.       Потом — запах.       Острый, немного сладковатый. Пахло стерильностью и чем-то металлическим, неприятно холодным.       Попробовала пошевелиться — и будто наткнулась на стену: руки и ноги не слушались. Всё тело казалось чужим — непривычно тяжёлым и медленным, словно мне выдали на время чью-то другую оболочку.       Что со мной?       Попыталась собрать воедино оборванные кадры последних часов — но кто-то нарочно смял плёнку. Помню только, как затихла боль — вместо неё пришла странная, холодная пустота, растёкшаяся по всему телу.       Я даже не поняла, что теряю сознание, просто вдруг стало очень легко — и страшно тяжело одновременно. Всё, что происходило потом, словно проплывало где-то сбоку: чьи‑то голоса, суетливые тени, быстрые руки, мелькание света на потолке... Кто‑то тряс меня за плечо, что-то спрашивал, меня звали по имени. Всё это будто доносилось сквозь воду — глухо и прерывисто.       Помню, что просили не волноваться. Кто‑то заправил мне волосы за ухо, накрыл одеялом и мягко произнёс: «Всё хорошо, дорогая. Сейчас главное — поспать».       Тогда я и правда заснула.       А затем... Время исчезло. Я то всплывала к свету, тяжело открывая глаза, и видела чей-то силуэт в полумраке палаты, то опять падала обратно в густой тёплый сон, где ничего не болит. Пару раз просыпалась на несколько секунд — но лишь для того, чтобы снова провалиться в темноту. Как будто не я управляла своим телом, а кто-то другой включал и выключал меня по щелчку.       Сколько раз это повторялось — не знаю. Помню только ощущение полной невесомости. И, что удивительно, — ни страха, ни боли. Только усталость — такая, что хотелось исчезнуть в ней до самого конца.       Но сейчас — всё иначе. К этой странной безмятежности вдруг примешалось что-то острое, звенящее внутри.       Наконец, я собралась с силами и попробовала открыть глаза.       Сначала просто уставилась в потолок — белый, с мелкими тенями от тусклой лампы. Сжала пальцы — по очереди, сначала правой, потом левой рукой. Получилось дерьмово, но получилось.       Потом медленно моргнула, давая глазам привыкнуть. На мгновение показалось, что слышу собственное дыхание, слишком громкое в этой тишине. Где-то далеко, на грани слуха, булькала капельница.       Я попыталась перевести взгляд в сторону, но шею тянуло назад, в подушку. Не получилось.       Так и лежала, прислушиваясь к себе и пытаясь понять, что чувствую.       Странно — не страх, не тревога. Скорее, какое-то глухое удивление: я здесь. Я проснулась. Всё ещё живу.              Вдруг справа что-то едва заметно шевельнулось.       С трудом всё же повернула голову на звук — взгляд до сих пор расплывался, а края комнаты мелко дрожали.       Эту позу я бы узнала где угодно: знакомая линия плеч, опущенная голова и напряжённые, скрещенные на груди руки.       — Юнги?.. — губы шевельнулись, но горло было сухим, и слова так и не вышли наружу.       Хотела попробовать ещё раз, но внезапно сознание прорезало: нет.       Это не он.       Кто-то другой.       Кто-то старше. Гораздо старше.       В этот миг внутри всё словно сорвалось с тормозов: сердце сжалось и забилось чаще, кровь шумно пошла к вискам. Мозг за секунду встряхнулся, соскользнув с мягкой волны беспамятства — и тут же стал цепляться за детали, чтобы привычно выстроить защиту и найти опору.       — Всё хорошо, — тихо произнёс отец Юнги, заметив мою тревогу.       Его тон был непривычно осторожным, и от этой интонации что-то отозвалось внутри, потому что на секунду его голос стал удивительно похож на тот, другой, который я знала наизусть и так сильно любила — хрипловатый, спокойный. Родной.       — Где Юнги? — вопрос всё же прорезал тишину, скрипящий и неуверенный.       Сначала господин Мин замялся. Взгляд на мгновение ушёл в сторону, пальцы слегка сжались на предплечье. Он выждал, подбирая нужные слова, и коротко ответил:       — Его не пустили.       От этого ответа яснее не стало.       Я продолжала выжидательно сверлить глазами фигуру возле кровати — до тех пор, пока в выражении лица господина Мина не проступило что-то вроде раздражения. Он неловко передвинулся на стуле и сжал пальцы в замок, явно пытаясь взять себя в руки.       — Ты до сих пор в палате интенсивной терапии, а сюда не пускают кого попало, — наконец выдохнул он, голос стал чуть жёстче, но не громче. — Вы с Юнги не зарегистрированы, так что... Сама виновата.       В груди кольнуло обидой, но в голове снова не складывалось, как я ни пыталась ухватиться за смысл его слов.       — А Вы тогда почему здесь? — всё же нашла в себе силы поднять брови и криво улыбнуться. — Не припомню, чтобы мы с Вами были женаты.       Лицо отца Юнги заметно вытянулось, морщины на лбу стали глубже, и он тяжело, будто через силу, вздохнул. В его глазах снова скользнуло раздражение — я чувствовала, что мои вопросы действовали ему на нервы.       — Меня пустили как главу семьи, по праву старшего и под ответственность заведующей отделением, — наконец проговорил он, отворачиваясь и невольно защищаясь от прямого взгляда. — В виде огромного стыдного исключения.       Ну конечно. Даже в современной поликлинике традиции по‑прежнему сильнее регламентов. Кто бы сомневался.       Я скривилась, не скрывая разочарования.       — Всё равно не понимаю, почему Юнги не...       Тут терпение господина Мина уже ощутимо треснуло: он закатил глаза, развёл руками и снова скрестил их на груди, замыкаясь в себе:       — Айгу... Юнги сейчас не в том состоянии, чтобы сидеть с тобой рядом. И к тому же, — он запнулся, на секунду опустив голову, — он на тебя злится.       Внутри что-то резко оборвалось. Сердце сжалось, как от холода.       Юнги? Злится? На меня?!       Невозможно. Он никогда не злился по‑настоящему — не в своём обычном состоянии.       Его отец посмотрел на меня исподлобья, не скрывая усталости.       — После того, как тебя стабилизировали и потребовали предоставить дополнительные данные для госпитализации, он нашёл в твоей сумке какие‑то документы и так взбесился, что его пришлось в буквальном смысле вывести из здания.       Всё сказанное ударило с неожиданной силой.       Блять. Вот же зараза.       Я снова уставилась в потолок, не в силах выдавить из себя ни звука.       Мой бедный чагия.       Какая же, наверное, каша в его голове, сколько страха, злости — и всё это на фоне бессилия, которое он ненавидит больше всего.       — Как малышка? — спросила я, больше по инерции, почти не надеясь услышать что-то вразумительное. Ну откуда ему, этому вредному старику, знать?       Но, к моему искреннему удивлению, господин Мин ответил почти сразу.       — С ней всё хорошо. Будят раз в два-три часа, чтобы покормить, а так — она почти всё время спит. Отдыхает.       Я немного растерянно хмыкнула и машинально сжала в руках угол одеяла, но с каждым вдохом всё сильнее поднималось глухое чувство вины — тяжёлое, липкое и противное.       Чёрт. Юнги на меня обижен.       Но ведь я не знала, что так всё повернётся. Я просто хотела подготовиться — что в этом плохого? Разве преступление, если хочешь быть готовой ко всему?       Несколько секунд я просто лежала, смотрела в потолок и пыталась не расползтись от нахлынувших чувств. Всё смешалось: вроде бы я сама пострадавшая, но... Я его прекрасно понимаю.       Конечно, Юнги злится. С самого начала всё пошло не так.       Рожать пришлось не там, где планировали.       Пришлось снова отпрашиваться со службы — а это всегда дополнительный стресс, учитывая его взаимоотношения с начальством и компанией.       Роды тяжёлые, финал — совсем не такой, каким мы его себе представляли.       В палату — не пустили.       А теперь он, наверное, и вовсе думает, что я заранее готовилась оставить его одного...       И в то же время где-то глубоко внутри начинала подниматься обида за себя: я ведь всё-таки здесь — я рожала, я терпела всё это. Я. Я!       Вдох вышел долгим и прерывистым — слишком прерывистым, — а после него в палате повисла тишина, такая неприятная, что даже аппарат в углу затаился и замолчал.       — Да не переживай, отойдёт, — вдруг буркнул отец Юнги, нарушая звуковой вакуум.       Глаза удивлённо расширились.       Может, если бы я была в нормальном состоянии, то наверняка бы оценила эту неуклюжую попытку утешить меня, но сейчас это пренебрежительное «не переживай» больно ударило по нервам — словно лишило права даже на собственные чувства. Обесценило и мои переживания, и Юнги.       — Прошу вас, уйдите, — голос предательски дрогнул, слова путались на вдохе.       Пауза.       — У меня сейчас нет сил, чтобы пререкаться и спорить с Вами на равных, так что... Хотя бы проявите сочувствие и оставьте меня одну.       Господин Мин заметно помрачнел. На мгновение он застыл на месте, потом как-то растерянно поджал губы и опустил подбородок, не понимая, что делать с этой внезапно честной просьбой.       Мне всегда казалось, что этот милый и упрямый жест — сжать губы, защищаясь от лишних слов, — у Юнги от матери. Всё же он всегда был похож на неё больше. Но сейчас, глядя на его отца, я вдруг увидела то же самое выражение — одно и то же неловкое упрямство.       — Зачем Вы вообще пришли? — произнесла я, чувствуя, как скрипит горло. — Врачи бы сообщили, что я очнулась. Незачем сидеть тут и... И...       Я запнулась, слова как будто увязли где-то в груди, не находя выхода. Веки мелко затряслись, и я отвернулась к противоположной стене, стараясь удержать голос ровным. Всё это было уже слишком — слишком много чужого внимания, когда я так беспомощна, и слишком много слов и ожиданий, с которыми я не могла сейчас справиться.       — Мне было важно... проконтролировать, — неуверенно протянул господин Мин, словно выбирая слова вслепую.       — Щибаль... Что проконтролировать? — я нервно усмехнулась, отбрасывая всякую формальную вежливость. Чёрт с ней — я явно не в той форме, чтобы сдерживаться.       Он замолчал и уставился в свои руки, будто и правда что-то искал в этих морщинах, линиях и пересечениях прожитых лет. Господин Мин долго сидел неподвижно, сгорбившись таким образом, что казался меньше и старше.       Молчание затянулось так сильно, что я уже перестала ждать ответ. В какой-то момент даже решила — сейчас ещё раз попрошу, чтобы он ушёл, и если не поймёт, то просто отвернусь к стене. Дыхание стало тише, тяжёлое напряжение в груди снова начало нарастать.       И тут вдруг, совершенно не глядя на меня, господин Мин выдавил:       — Что... Юнги не станет ненавидеть ребёнка только потому, что что-то пошло не так.       Я замерла.       Слова разорвали тишину между нами, и время на мгновение застыло — ни вдоха, ни движения.       Всё раздражение, усталость и глухая обида — на себя, на него, на Юнги — в этот момент будто растворились, уступив место пустой, звенящей паузе, в которой не нужно быть гением, чтобы сложить в голове картинку.       Так вот в чём дело?       Вот почему это началось?       Отец Юнги ведь был старше матери — наверное, они познакомились уже в осознанном возрасте. Как и мы.       Очевидно, он полюбил свою женщину по‑настоящему, взрослой, сильной любовью. И потому, когда появился риск потерять любимую жену в процессе рождения второго ребёнка, этот, казалось бы, несгибаемый мужчина, внутри... надломился.       Интересно, каким он был до этого? Лёгким, уверенным? Или он всегда был замкнутым и осторожным в проявлениях чувств?       Я задумчиво смотрела на пожилого мужчину напротив, пытаясь собрать его портрет по этим мимолётным жестам, по сдержанному тону, по тому, как он сейчас молчал.              — Прекрати так пялиться. Это невежливо, — вдруг буркнул господин Мин, не поднимая глаз, но в голосе не было ни злости, ни раздражения — скорее растерянность и усталое принятие.       Он, конечно, сразу понял, какую параллель я провела у себя в мозгу.       Вряд ли он стал бы выкладывать всё это, если бы я не была в таком состоянии — разбитая, уязвимая, без сил на маски и вежливость.       Это была странная, невидимая сделка: на фоне моей полной беспомощности он, наверное, впервые в жизни решился приоткрыть свою трещину — не громко, не нарочно, а просто по-человечески.       Я даже не могла сразу понять, как на это реагировать. Господин Мин, кажется, тоже. Мы просто сидели напротив друг друга, молча, будто этот диалог был на каком-то совершенно другом уровне — без слов, без объяснений, только взгляды и дыхание в душной палате.       И, может быть, впервые за всё это время мне стало его по-настоящему жаль.       — При Юнги не болтай лишнего, — вдруг хмуро проворчал он.       Я кивнула, хотя, наверное, ему и самому станет легче от того, что однажды Юнги поймёт: отношения с отцом не заладились не из‑за него, не из‑за какой-то неисправимой черты характера, а потому что его отец когда-то не справился с нагрянувшей бедой — а дальше всё завертелось само собой.       Но это уже не моё дело. Всё, что я могу — дать этому раздражающему меня мужчине шанс попытаться всё исправить по-своему.       Вздохнула.       — Давно хотела сказать: извините меня за тот раз.       Он посмотрел так, что по лицу невозможно было понять — понял ли вообще, что имелось в виду.       — Я не хотела, чтобы Вы на самом деле умерли, — честно добавила я. — Просто разозлилась.       Господин Мин чуть хмыкнул в ответ, и, кажется, немного расслабился — словно разрешил себе отпустить этот разговор.       А вот я, наоборот, напряглась.       Ещё недавно мне бы и в голову не пришло, что Юнги мог бы возненавидеть нашу дочь за то, как она появилась на свет. Но теперь... Теперь всё казалось куда сложнее и хрупче.       ***       К утру стало как-то особенно глухо и вязко. Господин Мин покинул палату ещё два часа назад, оставив после себя только еле заметный древесный запах и ощущение — не то чтобы облегчения, скорее странной опустошённости. Теперь я лежала одна, слушала, как в коридоре гудят каталки, и ждала хоть какого-то звука — сообщения, вибрации, чего угодно.       Но Юнги...       Он не звонил.       Не писал.       Вообще ничего.       И почему-то именно это было ужасающе страшно.       Я ведь знала, каким он бывает: когда совсем плохо — просто уходит в себя, исчезает. Но теперь эта тишина не казалась мне знакомой, не казалась защитой — она казалась наказанием.       Смартфон лежал на груди, как тяжелый камень. Я раз двадцать прокрутила экран, будто от этого там что-то появится, — но ничего не происходило.       Я даже не могла решиться написать сама.       Смешно и глупо. Взрослая, только что ставшая матерью женщина — а боюсь, как девчонка. Вдруг он не ответит?       Вдруг я и правда, как сказал отец Юнги, «сама виновата»?       Я в который раз зажмурилась, уткнулась лбом в подушку и старалась просто дышать ровно.       В палату заглянула медсестра, за ней — дежурный врач. Всё было деловито и буднично: осмотр, стандартные вопросы, короткие записи в карте.       — Переводим вас в обычную палату, — сообщили сухо.       Я кивнула и выжала из себя нейтральную улыбку.       Когда меня выкатывали в коридор, я буквально сжалась изнутри, невольно ожидая увидеть знакомую фигуру. Думала, что если вдруг — хотя бы мельком — увижу его, то смогу выдохнуть. Может, он ждал там, где обычно сидят родственники. Может... хоть где-то.       Но — никого.       Коридор был пуст, только стерильный свет, шаги по плитке и чужие разговоры вдалеке.              Меня накрыла такая острая обида и горечь, что захотелось просто провалиться сквозь каталку, зарыться куда-нибудь глубоко и не вылезать.       Что ж, похоже, у меня сегодня рекорд по разным видам одиночества.       В новой палате было тихо.       Сказали, что малышку принесут, как только она проснётся, и все ушли, оставив меня в наедине с этой неуютной свободой.       Я сразу же уставилась в окно, где плавно серел поздний зимний рассвет. Город уже жил своей жизнью, машины спешили куда-то по делам, а я — просто смотрела и ничего не чувствовала.       Неужели Юнги и правда обиделся настолько, что даже не пришёл?       Неужели ему было настолько плохо?       Блять. Хуже, чем мне?!       Сначала я долго лежала, не шевелясь, потому что попросту боялась лишним движением нарушить хрупкое равновесие своей обиды и боли. В груди всё тянуло и скребло, но потом я всё-таки заставила взять себя в руки.       Ладно. Хватит себя жалеть.       Не пришёл — значит, не хотел. Вот и всё. Значит... Я не так сильно важна, и с этим придётся смириться.       Врач сказала, что можно вставать, даже нужно. Надо попробовать. Собраться. Схожу, проведаю Сэру — пусть хоть ей будет спокойно.       Я медленно села на кровати, глядя в пол.       Но стоило бросить короткий, почти автоматический взгляд в сторону выхода — как сердце подпрыгнуло и я буквально захлебнулась воздухом.       Юнги.       Он стоял в дверях, опираясь плечом на косяк, и выглядел так, будто не спал уже двое суток. Его взгляд встретился с моим — и весь мир вдруг сузился только до этого взгляда.       Как долго он там стоит?       Что-то внутри подсказывало: вошёл сразу, как только врач вышла из палаты. Дверь с тех пор не открывалась ни разу, я бы услышала. Значит, он был здесь всё это время, пока я лежала, глядя в окно и думая о самом худшем.       Я медленно вдохнула — кажется, за последние сутки впервые действительно глубоко.       — Я думала, ты... — голос предательски дрогнул, — не придёшь.       — А я — что ты умрёшь.       Чёрт.       Я уже собралась было встать, чтобы хоть как-то разрядить эту душную паузу, но Юнги, до этого застывший у двери, вдруг шагнул ко мне так резко, что у меня перехватило дыхание.       — Извини за то, что я сейчас скажу, но, — он сжал кулаки, в его голосе звенела настоящая злость и усталость, — я должен это выговорить, иначе меня просто разорвёт.       Юнги присел рядом и впился в меня взглядом — потерянным, но в то же время невероятно живым.       — Эва, — выдохнул он, — иногда ты просто невозможный человек.       Я даже поёжилась.       — Как ты вообще могла додуматься до такого? Щибаль... Я чуть с ума не сошёл. Как ты могла, а? Щибаль... Меня иногда до чёртиков бесит, что ты всё просчитываешь, всё контролируешь, а я... Я так не умею, понимаешь? Ты же без ножа меня режешь, чагия. Вот как так можно? Щибаль. «На случай моей смерти»... — он судорожно провёл рукой по лицу, губы задрожали. — Щибаль...       Я молчала, не зная — оправдываться, смеяться, плакать или просто обнять его. Юнги весь трясся — уже не от злости, а от пережитого за меня страха, от боли, которую так и не удалось заглушить до тех пор, пока он не увидел меня сейчас — живую и относительно здоровую.       — Не делай так больше, пожалуйста, — он опустил голову и крепко сжал мои пальцы в своей ладони. — Я не смог бы жить с этим, Эва. Я не умею так, как ты. Я не железный, слышишь?       Я подалась вперёд и просто прислонилась к Юнги, уткнувшись лбом в шею. Вдохнула родной, узнаваемый запах — смесь чего-то тёплого, домашнего и терпкого.       Как же я люблю, как пахнет Юнги.       Когда мы всё время вместе, границы между ароматами стираются, и тогда мы словно перемешиваемся в одно целое, не различая — где он, а где я. А вот когда, как сейчас, мы целые сутки провели по-отдельности, собственный запах Юнги чувствовался гораздо отчётливее.       — Ты видел Сэру? — спросила я, не поднимая головы. Сердце вздрогнуло — и от радости, и от волнения.       — Конечно, — Юнги удивлённо боднул меня щекой, его голос стал мягче, как бывало всегда, когда он говорил о важном. — Я как раз от неё, потому и не успел к тому моменту, как тебя вывезли из интенсивной терапии. Мне даже дали её подержать, несмотря на то, что это против правил. И я кормил её из бутылочки, а потом она уснула прямо у меня на руках.       Я рассмеялась, не сдержав слёз, которые горячо защипали глаза и почему‑то никак не хотели останавливаться.       Конечно. Это же Юнги.       Это же Юнги.       Это же... Юнги.       Он лучше своего отца. Он лучше меня. Его света всегда хватает — он может озарить миллионы людей, вдохновлять, поддерживать, вытаскивать из самой тьмы.       Как я вообще могла хоть на секунду в нём усомниться?       Крепче сжала сильную тёплую ладонь и ощутила знакомый шершавый отпечаток его пальцев на своей коже. Юнги немного повернул голову, зарылся носом в мои волосы, тяжело выдохнул и окончательно успокоился — как бывало только после самой сильной бури.       — Прости, — прошептал он. — Прости за это. Я просто чуть с ума не сошёл, когда хоть на миг представил мир без тебя.       Я улыбнулась сквозь влажные уголки глаз, ткнулась губами в его ключицу и почувствовала, как Юнги медленно гладит меня по спине.       Вдруг стало смешно от того, какие мы оба нелепые, взрослые и одновременно растерянные. Но теперь даже в этой нелепости было что‑то новое — безусловная нежность, прочная и простая, как узел.       В палате становилось всё светлее. Город за окном окончательно просыпался, а где‑то в коридоре уже скрипели колёса каталки. Но внутри было удивительно спокойно.       Скоро мне принесут Сэру.       Скоро начнётся новая, неизвестная жизнь.       Но пока...       Мы просто сидели так, прислонившись друг к другу, не спеша, не думая ни о чём лишнем.       Сегодня — наш первый полноценный день в статусе родителей.       И, кажется, этого вполне достаточно.       Январь 2025       ***       С самого раннего утра Юнги ходил по дому с таким сосредоточенным видом, будто к нам в гости собирались как минимум министры, а не его самые близкие люди. Он то и дело подходил ко мне с этим своим «контрольным» лицом, в котором одновременно читались и радость, и забота, и сомнение.       — Ты точно не против, чтобы они все сразу пришли? Может, только по двое? Или вообще перенести на потом? Если устанешь, просто скажи, и я всех выгоню.       Уже сбилась со счета, сколько раз за утро он это спросил.       — Юнги, — терпеливо улыбнулась я, — расслабься. Я правда хочу всех видеть. Если передумаю — дам знать. Честно.       Шутка ли — шесть взрослых человек, из которых четыре — служат в армии, самостоятельно организовались, чтобы в утро выходного явиться к нам в гости. Это само по себе чудо, даже если опустить то, кем они все являлись.       Юнги кивнул, явно не до конца веря моим словам, и на пару минут затих, чтобы через некоторое время снова начать кружить по квартире. К приходу гостей он был уже на пределе, как дирижёр перед симфонией, которой руководить не в силах.       А потом начался настоящий дурдом.       Домофон прозвучал так громко, что у меня дрогнула рука с кружкой. К счастью, Сэра не проснулась, но Юнги всё равно выругался и чуть не споткнулся о порог, когда рванул к двери.       — Щибаль... Просил же сперва написать, а не ломиться! Написать! Не ломиться! Я что, мать вашу, заикаюсь?! — орал он шёпотом.       — Если бы ведущий рэпер заикался — у нас бы были большие проблемы. И тебе доброе утро, Шуга-хён, — театрально протянул Тэхён, сгребая Юнги в объятия. Я не удержалась и тихо рассмеялась, наблюдая, как он смиренно принимает напор друзей.       Тэхён, ставший шире в плечах раза в полтора с тех пор, как я его видела в последний раз, но всё такой же беззаботный в лице, первым ворвался в коридор с каким-то пакетом, который тут же уронил.       — Тише, не шуршите, чёрт бы вас побрал, — снова зашипел Юнги, но уже без особого энтузиазма.       — Я это не одобряю! — с пафосом выдал Чонгук, пародируя кого-то до боли знакомого, и мы с Юнги синхронно вздрогнули.       Мы только вчера вернулись из Тэгу. Неделю я провела в роддоме, а потом...       Потом была ещё одна, особенная неделя — под мягким домашним прессингом семьи Мин.       — Я приготовила кроватку для малышки. Эва-щи, скажи, если нужно передвинуть, ни в коем случае не вздумай сама!       — Мам, мы вообще-то планировали сразу ехать домой, — сжал губы Юнги, будто хотел казаться твёрже, чем был на самом деле.       — Я это не одобряю, — покачал головой его отец, скрестив руки на груди. — Она только что выписалась, а ты её тащишь четыре часа по трассе. Если не хотите санхучоривон*, так хотя бы дай своей матери помочь!       — Милая, ты же не против остаться у нас на несколько дней? — цепким взглядом спросила мама Юнги у меня, мгновенно сообразив, от кого её сын ждёт финального решения.       Я даже ненадолго растерялась.       С одной стороны, мне ужасно хотелось домой: в нашу спальню, в наш запах, в нашу слегка хаотичную, но уже любимую квартиру. Хотелось просто закрыть за собой дверь, уложить Сэру в свою кроватку и выдохнуть по‑настоящему.       А с другой... Когда ещё представится такой прекрасный шанс действительно стать ближе к семье Юнги? Всё это было похоже на небольшое испытание — но я чётко понимала, что отказаться сейчас означало бы сделать шаг назад в наших отношениях. А может, даже сразу два.       Я стояла, разрываясь между желанием уехать и каким-то новым, непривычным для себя терпением.       Подняла глаза на Юнги — он, кажется, и сам не знал, радоваться ли этой неожиданной заботе или бороться за свою самостоятельность. В его взгляде мелькнула усталость и какая-то странная благодарность, которую он, конечно же, не озвучит.       — Ну, если вам это не в тягость, — нерешительно протянула я. — Только вот, Юнги... Тебе ведь завтра нужно на службу?       Он скользнул по мне взглядом, и в этот момент показался мне особенно трогательным — одновременно взрослым и совершенно растерянным.       — Да. Вряд ли получится взять ещё отпуск раньше марта, — тихо признался он, словно извиняясь.       — Вот и езжай себе, работай, — буркнул господин Мин. — Эва-щи с девочкой останутся у нас до следующих выходных и отдохнут. Потом вместе поедете.       Смех едва не вырвался выдохом — слишком уж комичная ситуация.       Я с Сэрой на руках в самом центре гостиной, родители Юнги — прямо передо мной, будто готовые защищать свои позиции, а сам Юнги — на другой стороне комнаты, прижавшись к стене, с таким выражением лица, словно его внезапно переиграли в его же собственной игре.       Я вдруг остро почувствовала: от моего решения сейчас и правда многое зависит. Останемся ли мы в своем уютном маленьком мире, осторожно отгораживаясь от родителей Юнги, или, наконец, попробуем пойти им навстречу?       Держаться поодаль, конечно, гораздо проще и привычнее, но ведь... Это его семья.       Господин Мин, пусть и при таких обстоятельствах, всё же мужественно выложил передо мной самое своё большое поражение.       А я что? Испугаюсь остаться в этом доме всего на неделю? Ну не съедят же нас здесь...       К тому же мама Юнги готовит божественно — это факт.       Я смогу тискать Холли столько, сколько захочу.       Скорее всего, пару раз выведу господина Мина из себя — и, честно говоря, эта перспектива даже немного радует.       Я покосилась на Юнги — он смотрел на меня с лёгким недоверием и тайной надеждой, как если бы сам не верил, что я действительно соглашусь.       И тут я окончательно поняла: чёрт, да я правда хочу остаться, и беспомощно пожала плечами.       — Ладно, если Эва не против, — сдался наконец Юнги.       Он уехал вечером, а до этого долго собирался в прихожей, до последнего проверяя — всё ли у нас есть, всё ли в порядке.       — Если что — сразу звони. Я приеду и заберу вас, ясно?       — Как, на велосипеде? — я ухмыльнулась. — Да я уж лучше позвоню господину Ли. Ты ж без лицензии.       Он так посмотрел на меня... В этом взгляде было всё: и весёлая обида, и забота, и попытка запомнить меня прямо сейчас, чтобы хватило до следующей встречи.       Но неделя пролетела быстро — и гораздо легче, чем я ожидала.       Утром меня будил запах бульона и тихие голоса на кухне. Мама Юнги заботилась обо мне чуть ли не по расписанию: укутывала пледом, следила, чтобы я отдыхала, приносила тарелки с чем-то вкусным и нянчила Сэру так, будто та была её богиней.       Господин Мин временами устраивал мне краткие допросы — по делу и без, иногда подшучивал, иногда ворчал, но с каждым днём становился менее грозным. Пару раз мне и правда удалось довести его до белого каления, и почему-то это только добавляло ощущение домашнего уюта.       Я привыкала к их ритму, к голосам, к размеренной суете. Мы гуляли с малышкой и Холли в парке, за обедом спорили, вносить ли Сэру в ходжок** — мне-то всё равно, но почему-то с отцом Юнги хотелось спорить по любому поводу — а вечерами я впервые ловила себя на мысли, что чувствую себя в этом доме удивительно спокойно.       Иногда я даже забывала считать дни до возвращения Юнги — просто жила, принимая эту новую, немного странную, но тёплую семейную жизнь.       И с каждым днём, проведённым в доме родителей Юнги, я всё яснее чувствовала — мне жаль.       Жаль, что у Юнги всё было по‑другому.       Что даже сейчас мы с дочерью тут, а он будто всё равно оставался где‑то на обочине — тише и отстранённее, чем хотелось бы. Иногда это чувство резало остро, почти физически — особенно вечерами, когда в коридорах гас свет, в спальне оставалось только дыхание Сэры, а тихие шаги родителей — в коридоре.       Но лишь одно утешало меня.       В те моменты, когда глава семейства задерживался в дверях, — украдкой и чаще, чем нужно, — останавливался у колыбели или невзначай спрашивал, как дела у Юнги, я отчётливо понимала — да, ему тоже жаль.       Он уже никогда не скажет об этом вслух и не позволит себе лишних эмоций, но что-то в его неловком взгляде не оставляло сомнений: он переживает и впервые ищет способ всё исправить.       А если понаблюдать, с каким упрямым рвением он держал Сэру на руках — будто хотел наверстать всё потерянное за раз, — и с каким титаническим терпением общался со мной, не перебивая, не споря, даже когда я намеренно его дразнила...       Наверное, он уже нашёл свой способ.       Может быть, не самый выразительный и не самый быстрый, но определённо правильный.       Он старался. И был невероятно благодарен мне за то, что я не отталкиваю его старания.       Мы вернулись домой только вчера, и, честно сказать, я и правда не успела толком перевести дух, но я просто не смогла отказать во встрече всем им.       Хоби буквально влетел следом за Тэ и Чонгуком — яркий, в новой рубашке, с охапкой каких-то игрушек: из пакета выглядывал пластиковый заяц и огромный букет маленьких воздушных шаров.       — Ты чего такой нарядный? — хмыкнула я, приобнимая его одной рукой за мягкую плюшевую шубу. — Ощущение, что на показ мод собрался.       — Так я и собрался, — Хосок расплылся в улыбке. — Сразу от вас еду в аэропорт — и в Париж, так что забежал буквально на пару часов...       — А на больше вас никто и не приглашал, — проворчал Юнги, но в голосе чувствовалась гордость. Он был счастлив — только маскировался как мог.       — Где наша принцесса? — Хоби уже заглядывал дальше в квартиру.       — Тише ты, — прошипел Джин, протискиваясь следом с парой пакетов еды и огромным ящиком, от которого аппетитно пахло клубникой.       Чимин, не спеша, прошёл чуть позади, улыбнулся мне тепло и провёл ладонью по плечу — коротко, но искренне.       — Как ты?       — Всё в порядке, — кивнула я, и в этот момент вдруг почувствовала, как внутри тает что-то тяжёлое.       Не то чтобы Чимин мне не нравился, просто... Я же не дура.       Я ведь долго терзалась — правильно ли тогда сделала, что оставила их с Юнги наедине. Внутри всё спорило: логика тянула за одно, сердце — за другое.       В конце концов решила — пусть будет как будет. Пусть сами разберутся, а я как-нибудь переживу — тем более мне с самого начала было ясно, кто там за кого держался.       Иногда легче отпустить ситуацию и просто смотреть со стороны, чем продолжать додумывать и тревожиться.       Помог ли тот разговор на балконе, или всё само затянулось с течением времени — не знаю, но сейчас я вдруг почувствовала: всё чисто. Ни холода, ни затаённой обиды.       Это... хорошо.       Намджун вошёл последним. Его улыбка была всё та же — мягкая, чуть рассеянная, как у человека, который везде чужой, но всегда свой. Он поприветствовал меня тихо, будто боялся потревожить лишний раз, и тут же спросил:       — Тебе что-нибудь нужно? Может, воды? Чая? Хочешь, мы посидим в другой комнате, если здесь устанешь?       Я просто помотала головой и благодарно обняла его.       После короткой процедуры мытья рук — больше похожей на ритуал перед каким-то великим таинством, чем на простую гигиену, — вся компания буквально ввалилась в гостиную. Все так тесно столпились вокруг кроватки, что мне, кажется, впервые за всё это время не хватило места рядом с дочерью.       Я осталась немного позади, наблюдая, как все вытягиваются и склоняются так почтительно, как будто впервые в жизни видят что-то столь драгоценное.       Оказалось, Сэра уже не спала. Она лежала, распахнув огромные глаза и уставившись прямо на разноцветную стену из лиц. Всё вокруг словно замедлилось — только мягкий свет из окна, притихшие ребята и крошечная Сэра в центре этого импровизированного круга.       И тут я заметила: один за другим они переводили взгляд на меня, переглядываясь и улыбаясь так, будто набирались смелости, чтобы сказать что-то неприлично очевидное. В комнате повисла та самая напряжённая тишина, когда все ждут разрешения на коллективную подколку.       Я только закатила глаза и сдалась, подняв руки:       — Валяйте. Давайте уже, я не обижусь.       — Прости, Эва, но — вылитый Юнги, — сокрушённо выдохнул Джин и, театрально цокнув языком, пожал плечами.       — Без вариантов, — подхватил Гук, смеясь в голос.       — Просто копия, — добавил Чимин, сложив ладони у подбородка с видом знатока.       Я лишь вздохнула. Что уж тут поделать, если мои доминантные признаки, которые встречались у Капланов не одно поколение, оказались на корню вырублены генами семейства Мин.       Зато Юнги, наблюдая за этим, буквально светился — как будто к нему действительно кто-то протянул провод и воткнул в розетку. Гордость струилась из него, как тепло от батареи, и, кажется, даже немного щекотала изнутри.       — Можно потрогать? — спросил Чонгук таким тоном, словно боялся, что спугнёт это хрупкое чудо.       — Конечно, — улыбнулась я, а Юнги, хмыкнув, буквально отпихнул ребят плечом, чтобы и мне хватило места у кроватки.       — Хэй, это я должен быть первым! — возмутился Тэ, мягко отодвинув ладонь Гука. Тот нахмурился, но руку убрал. — Мы же родились в один день!       — Только Тэ мог так обрадоваться, что делит праздник с младенцем, — засмеялся Джин.       — Да вы просто завидуете, потому что все классные люди рождаются в конце декабря.       Тэхён тут же протянул палец, и Сэра неожиданно крепко его сжала. Он замер, а потом вдруг тихо рассмеялся.       Чимин чуть пригладил её пушистые волосы, Хосок аккуратно покачал кроватку, а Джун задумчиво смотрел на всю эту сцену так, словно видел не просто нового человека, а целую вселенную.       — Ты в порядке? — я легко коснулась его предплечья, вытаскивая из задумчивости.       — Да, просто... — он чуть ошарашенно улыбнулся и покачал головой. — Не верится, что когда-то все мы были такими крошечными. У моей мамы до сих пор где-то лежит моя бирка из роддома.       — На ней написано «Рэп-монстр»? — хмыкнул Тэ, но на этот раз получил лёгкий шлёпок по спине не от Гука, как обычно, а от Чимина. Все тихо засмеялись, но Намджун, кажется, даже не заметил — он всё ещё был где-то далеко, в своих мыслях.       — Какой она вырастет? Что за мир её ждёт? — шёпотом произнёс он, глядя, как Сэра с серьёзным видом тянет пальцы в рот.       — Ну, ей определённо будет куда проще, чем многим, — со знанием дела пожал плечами Джин. — Она родилась в отличной семье, у её отца семь братьев — один родной и шесть приёмных. Можно сказать, этой малышке повезло.       — Да, она вырастет красивой и умной, — успокаивающе усмехнулся Чонгук. — Мама будет говорить с ней на четырёх языках, папа — на одном...       — И она будет думать, что её папа — идиот, — поддержал Тэ, не скрывая улыбки.       — И, если честно, будет не так уж неправа, — закончил Чимин, пожав плечами.       Я рассмеялась — не смогла удержаться, глядя, как Юнги, сохраняя каменное лицо, пытается достать ногой хоть кого-то из этой троицы, но случайно попадает в Намджуна. Тот вздрогнул, моргнул — и, наконец, вернулся к нам, смущённо улыбаясь.       Первые минуты ребята почти не отрывались от кроватки — каждый по-своему замирал, рассматривая Сэру, пробуя на ощупь её крошечные пальцы или просто тихо находясь рядом. Казалось, всё внимание мира сейчас сконцентрировано именно здесь, в этом крохотном уголке нашей гостиной. Хоби даже отважился взять малышку на руки, и его великолепная, подобранная стилистом специально для аэропорта рубашка тут же оказалась облита детскими слюнями вперемешку со смесью. Юнги пришлось дать ему простую чёрную футболку — переодеться.       Постепенно напряжённый восторг уступил место радостному оживлению: зазвучали голоса, кто-то вспомнил про принесённые пакеты. Тэ сразу же заметил, что малышке явно не хватает модного плюшевого медведя, а Джин с гордостью разложил коробки с едой прямо на журнальном столике.       Вся комната быстро превратилась в склад подарков и детских вещей. Чёрт. При таком количестве барахла нам придётся отдать под это добро отдельную комнату — благо, у нас таких хватит.       Вдруг Чонгук, до этого посмеивающийся с края дивана, подался вперёд и протянул Юнги аккуратный фирменный пакет:       — Хён, а это тебе.       Юнги удивлённо покосился, — но взял. Достал из пакета чёрную шерстяную шапку, повертел её в руках и поднял брови.       — Э-э-э... Спасибо? — спросил с осторожной улыбкой.       — Ащ, — Гук цокнул языком и с заговорщицким видом щелкнул пальцем по бирке.       Юнги посмотрел внимательнее — и вдруг начал хохотать.       Я тоже склонилась посмотреть, что же там такого особенного. Помимо того, что шапка стоила чуть меньше, чем полторы тысячи долларов — ничего примечательного. Но потом я заметила, что на этикетке аккуратно выбито:       Chrome Hearts. Big Daddy Beanie.       — Big Daddy? Серьёзно? — Юнги покачал головой, но было видно, что ему приятно. — Класс. Спасибо, Чонгук-и.       — Там ещё снежинки! — гордо добавил Чонгук. — Сэра же родилась зимой... Ты же любишь, когда всё со смыслом. Я, как увидел, сразу понял: тебе понравится.       Юнги натянул шапку — и я прыснула: он смотрелся в ней забавно и до невозможности мило.       — Ну всё, теперь ты точно выглядишь как чей-то отец, — согласно кивнул Чимин. — А то что это такое... Как не зайду в интернет, опять все обсуждают, насколько горяч ты был на своём последнем концерте. Вот теперь — совсем другое дело. Более солидно.       Юнги только фыркнул, но уголки его губ не скрывали радости.       А я вдруг поймала себя на том, что снова любуюсь им — каким-то новым, но таким родным.       Февраль 2025       ***       Крик снова разбудил нас посреди ночи.       — Твоя очередь, — простонала я, даже не открывая глаз и спрятавшись глубже в одеяло.       — Нет, точно твоя, — пробурчал Юнги, но уже вставал. Голос был хриплый, как будто он только что вернулся с тура.       Я всё-таки подняла голову и посмотрела, как он идёт к кроватке, сбивая все углы, которые встречаются на пути.       Наша милая, любимая дочь выла с таким выражением на лице, словно её забыли в этом мире раз и навсегда.       — Принести что-нибудь? — обречённо зевнула я, не особо надеясь на отказ.       — Сон, пожалуйста, — Юнги коротко фыркнул, но аккуратно взял дочку на руки, присел на край кровати и начал баюкать её, едва слышно напевая что-то под нос.              Я всё-таки поднялась, потому что... Ну, если честно, очередь и правда была моя, а Юнги завтра на службу.       — Давай, я поменяю подгузник и покормлю, — прошептала я, вновь отчаянно зевая и отнимая у Юнги плачущую Сэру.       — Да она ела всего полчаса назад, я кормил. Ты даже не проснулась, — Юнги усмехнулся и взъерошил волосы, которые и так торчали в разные стороны.       — Тогда я не знаю, почему она плачет, — я села рядом, машинально проверяя памперс.       Юнги чмокнул меня в щёку, притягивая ближе, и склонился над дочкой с видом опытного следователя.       — А я знаю, — загадочно произнёс он. — Потому что она уже догадалась: если устроить нам пару бессонных ночей, мы опять сломаемся и положим её спать вместе с нами.       Я скептически фыркнула, но, если честно, знала — это очень вероятно.       В этот момент Сэра вдруг резко затихла, распахнула глаза и потянулась ко мне крохотной ладошкой.       — Вот видишь, — Юнги снова ухмыльнулся. — Манипулятор растёт, я же говорил.       Юнги широко зевнул, а потом мягко повалил нас обеих на кровать, обняв так, что я едва успела перехватить Сэру, чтобы не придавить её своей рукой.       — Эй, аккуратнее! — зашипела я, хотя была такая же сонная и тоже уже мечтала лечь обратно.       — Чагия, давай только сегодня, прошу... Пусть поспит с нами, — простонал Юнги.       Я покачала головой, улыбаясь сквозь усталость:       — Она держит тебя на ладони, ты в курсе***?       — Как и ты, — буркнул он в ответ, и, кажется, мгновенно отрубился, даже не разжав объятия.       Я осторожно устроилась между рук Юнги, глядя, как Сэра замирает в тепле и, наконец, затихает, уткнувшись носом в папину футболку, и тоже мгновенно провалилась в сон.       Больше в эту ночь пробуждений не было.       ***       Я стояла у раковины и безуспешно тёрла пятно от смеси на любимой футболке Юнги — той самой, с надписью «FEAR OF GOD BASEBALL». Вдруг дверь ванной медленно приоткрылась — и появился сам владелец.       — Ты опять её надела... — простонал он, запрокидывая голову. — Эва-а, ну я же просил!       — Если бы кое‑кто запустил стирку, как я просила, — не оборачиваясь, парировала я, — мне бы не пришлось её надевать. К тому же, ей сколько уже лет? Пять?       — Шесть, — с чувством возразил Юнги. — Она всё пережила!       — А пятновыводитель не пережила, — заключила я и виновато улыбнулась, когда Юнги закатил глаза.       Он вздохнул, медленно подошёл, взял футболку из моих рук, на секунду задумался — и вдруг обнял меня со спины. Я почувствовала его подбородок у себя на плече.       Мы оба были вымотаны до предела.       Мы ждали няню в коридоре — я переминалась с ноги на ногу, изо всех сил пытаясь выглядеть спокойной, хотя внутри всё сжималось от тревоги.       — А ты уверен, что она хороший специалист? — тихо спросила я, скользнув взглядом по входной двери. Всё же... Странно было доверять Сэру незнакомому человеку.       — Да, уверен, — кивнул Юнги. — Она вырастила дочь одного моего друга. Хару уже пятнадцать, а эта женщина была с ней с первого дня жизни.       Хоть няня и приходила почти каждый день, слишком многое сваливать на неё казалось неправильным. Было ощущение, что если мы отпустим эти хлопоты, то пропустим самое важное — не поймаем свой собственный ритм, не станем по‑настоящему родителями.       Поэтому каждый раз, даже когда сил не оставалось, мы упрямо делили ночные дежурства, мыли бутылочки, спорили из‑за ерунды и каждый раз начинали этот круг заново.       Как сейчас.       — Ладно. Ты прав. Я сознательно надела её, потому что разозлилась, — я поморщилась.       — Всё в порядке, я и правда сам виноват, что забыл закинуть стирку, — Юнги пожал плечами. — Ничего страшного, буду теперь носить её только под кофту или пиджак.       Я лишь покачала головой. Иногда меня всё ещё удивляло, как в Юнги сочеталась возможность купить что угодно — и это упрямое, почти трогательное стремление носить одни и те же вещи годами.       — Была любимая футболка, а стала — семейная реликвия, — я усмехнулась, провернулась в кольце рук и повисла на Юнги, радуясь, что почти вернулась в свой вес до беременности.              Март 2025       ***       Я проснулась от легкого скрипа двери — в комнату пробивался дневной свет, на одеяле рядом со мной лежала Сэра. Скосила глаза к дверному проёму и увидела Юнги, который, судя по всему, уже вернулся из клиники.       Он смотрел на нас с улыбкой, в которой было больше нежности, чем можно выдержать сразу после сна.       — Прости, чагия, я думал, вы уже проснулись, — прошептал он и аккуратно забрался на кровать, стараясь не потревожить Сэру.       — Как прошло? — спросила я, зевая и натягивая одеяло на плечи.       — Отлично, — глаза Юнги вдруг оживились, а голос стал ещё мягче и тише. — Теперь буду вести занятия с группой детей по выходным. Представляешь, сегодня они сами выбирали себе инструменты, а потом мы вместе решили, какую песню разучим. Остановились на «Me to you, you to me».       Он хмыкнул, уголки губ дрогнули.       — Минхо заявил, что уже знает её. Типа, пусть остальные подтягиваются.       Вдруг он неловко поморщился, как будто что-то вспомнилось — или что-то тревожное коснулоcь его мыслей.       — Что такое? — спросила я, осторожно ткнувшись носом в твёрдую грудь.       Юнги вздохнул и отвёл взгляд к окну:       — Профессор считает, что нужно публично объявить, что именно я являюсь спонсором программы. Говорит, это поможет получить позитивную огласку, привлечь внимание людей и собрать ещё финансирование...       Юнги говорил спокойно, но я почувствовала, как в этих словах проскальзывает лёгкое внутреннее напряжение — то самое, которое теперь появлялось у Юнги всякий раз, когда разговор заходил о публичности.       Я протянула руку, с нежностью провела по его щеке, а потом поцеловала.       Как же сильно я им горжусь. Боже... Как же сильно.       Внутри меня в который раз вспыхнула волна благодарности к профессору Чон Гын-а — такая сильная, что почти осязаемая.       Это ведь надо было так тонко придумать: под видом детской терапии на самом деле дать шанс исцелиться и самому Юнги.       Умно, мягко, незаметно — как будто она заранее знала, что ему не нужны ни прямая поддержка, ни сочувствие, ни чья-то жалость. Только возможность снова почувствовать себя нужным и заново найти себя через заботу о других.       Две цели поражены одной меткой пулей.       Пока Юнги терпеливо возился с детьми, пока слушал их споры о гитарах и барабанах, пока объяснял, как правильно держать медиатор — что-то внутри него постепенно размораживалось и оттаивало навсегда.       И я вдруг поняла, что хочу обнять профессора и сказать ей огромное человеческое спасибо. За всё.       За то, что она увидела в нём.       За то, что продолжила дело, которое немного неуклюже начала я: постаралась перекинуть источник вдохновения Юнги с боли на что-то другое.       Интересно, осознаёт ли это Юнги? Почему-то я была уверена — нет.       Он просто живёт — и делает то, что считает важным и правильным, не задумываясь, что этим самым лечит не только других, но и себя.       В этом его главная сила и невероятная доброта — спокойная, глубокая, без афиш и слов, но такая искренняя, что иногда от этого становилось даже больно.       И вот теперь профессор, видимо, решила, что пора вытаскивать Юнги из уютного кокона. Или, по крайней мере, сделать так, чтобы он перестал воспринимать внимание к себе как давление, а не как признание или поддержку.       Гениально.       — Ну, если профессор думает, что это действительно нужно, — уклончиво протянула я, — значит, ей виднее.       Юнги скосил на меня внимательный взгляд, а потом откинул голову на подушку:       — Ты так считаешь?       В голове у меня быстро промелькнуло: «Да, я считаю, что уже через три месяца, к моменту воссоединения группы, ты должен быть готов к этому настолько, чтобы уже никогда больше не сорваться в темноту».       Но говорить этого я не стала. Просто кивнула, давая ему возможность самому расставить акценты.       Юнги какое-то время молчал — словно примерял на себя этот новый сценарий нашего взаимодействия. А потом коротко кивнул в ответ и чуть сильнее сжал мою ладонь — принял решение.       Я смотрела на него — такого простого, такого любимого, такого настоящего — и чувствовала себя бесконечно счастливой.       Закрыла глаза на миг — просто чтобы сохранить этот кадр в памяти, запомнить до последней детали: его ладонь рядом, тихий свет в комнате, сопящую Сэру и ощущение, что всё самое важное уже происходит.       Пусть мир продолжает крутиться, и пусть в нём всегда будет место вот таким чудесам, где мой любимый мужчина, даже не подозревая этого, спасает себя, просто отдавая тепло другим. ________________________________       * В Корее после родов большинство женщин отправляются не сразу домой, а в специальное заведение для восстановления и ухода за новорождённым, которое называется санху-чори-вон (иногда пишут «санху-центр», «послеродовый центр»).       ** Детей «вписывают» в так называемую семейную книгу. Раньше это был специальный документ, который вёлся на бумаге для каждой семьи — туда вписывались все члены семьи, браки, рождения, смерти, усыновления. С 2008 года система стала электронной и более современной, но в некоторых семьях это принято до сих пор.       *** Аналог корейской идиомы, похожей по смыслу на русское «она из тебя верёвки вьёт». ________________________________       Всем счастливого Чусока!       Спасибо, что вы со мной.       P.S. Если вы найдёте все пасхалки данной главы — я буду в шоке.