Часть 30. Апрель - Июнь 2025. Алиса / Юнги

      Алиса       Апрель 2025       ***       — Охереть.       Я просто не смогла сдержаться, когда Эва распахнула передо мной солидную тяжёлую дверь и, улыбнувшись, посторонилась, освобождая место для прохода.       — Просила же, при ребёнке не материться, — усмехнулась подруга, покачивая малышку одной рукой.       А как тут промолчать?       Я впервые в жизни оказалась в настолько шикарном жилом комплексе, что даже не знала, куда девать руки и глаза. Лифт — не просто зеркала, а целый частный вагон: приглушённые софиты, идеальная тишина, запах не металла и улицы, а кофе, чьих-то духов и ещё чего-то недоступно дорогого. Я даже специально вдохнула на этаже — точно, пахнет не жизнью, а статусом.       На Эве были простые джинсовые шорты и белая футболка, но даже в этой одежде она смотрелась так, будто не просто вписалась, а словно всё это здесь выросло вокруг неё.       Не продолжение — а причина. Начало всей этой небрежной роскоши.       — Захлопни рот и проходи, — хихикнула она, подталкивая меня по светлому коридору.       Послушно сбросила сапоги, шагнула внутрь...       И сразу же снова зависла на месте, потому что и тут всё вокруг буквально сбивало с толку: мягкий рассеянный свет, огромные окна во всю стену, мебель из журналов, где я обычно только вырываю понравившиеся картинки для мудбордов*.       Нет ни одной случайной детали, а каждый предмет тщательно подобран под настроение хозяев.       И это не выставочный зал — это их дом. Тут пахнет выпечкой, чистым бельём и какой‑то новой, совершенно другой жизнью.       Я просто стояла, крутила головой, вдыхала этот воздух роскошного уюта — и не могла понять, как одна и та же Эва может быть одновременно моей лучшей подругой, мамой этой малышки и центром... вот этого всего.       — Честно, крошка Вонка, если бы я не видела, как десять лет назад ты кверху задом драила пол в нашей съёмной квартире, я бы решила, что тебя где-то подменили, — буркнула я, наконец позволяя себе чуть расслабиться, хотя бы внешне.       Эва только махнула рукой, словно этот размах между «тогда» и «теперь» для неё — ничто. Будто все эти перемены вообще не про неё.       — Да брось, — фыркнула она. — Всё то же самое. Только теперь я постоянно мою пол не потому, что у нас была пьянка, а потому, что Сэра любит плеваться кашей.       Вот всегда она была такой. Тем и цепляла.       Мы прошли в гостиную, где на журнальном столике уже стояли закуски: нарезка, сыр и какие-то красивые баночки. Я огляделась по сторонам — невольно, автоматически, как если бы искала что‑то знакомое, за что можно зацепиться взглядом.       Блять. Как это вообще произошло?       Зарекалась же: не ходить к ним домой. Для собственного душевного спокойствия: не хочу дёргаться и сравнивать. Ведь стоило переступить порог, — и всё: я уже не могла не думать о том, кто здесь живёт с моей лучшей подругой. Просто не получалось абстрагироваться. Никак.              Я приехала всего на несколько дней: поздравить Эву с днём рождения и повидаться. Вырвалась почти чудом — Макс остался с ребёнком, а я получила эти краткосрочные «каникулы» после бесконечной зимы и тысяч бытовых дел.       Вчера мы целый день гуляли: возили коляску по центру и набережной, ели мороженое, пили кофе на скамейке, ели в кафе — всё, как раньше. А сегодня — пасмурно, Сэра не в настроении, и... Невольно пришлось подстраиваться.       Но я ведь — не Эва.       У меня нет её поразительного таланта — просто не зацикливаться и легко отмахиваться от того, что для любого другого казалось бы невероятным. Интересно, сколько раз за этот вечер я мысленно повторю себе, как мантру: «Я счастливая жена и мать, мне не нужны эти лишние душевные метания»?       Тем временем, Эва с малышкой устроились прямо на детском коврике у дивана. Я наблюдала, как подруга склонилась к Сэре, уткнулась носом ей в пухлую щёку и выдохнула что-то нежное и совершенно неразборчивое, издав тот самый «мамин» звук, который, кажется, прописан в воспоминаниях всех счастливых младенцев. Сэра заулыбалась во все дёсны, но тут же опять скривилась и недовольно закряхтела.       — Колики? — я сочувственно поморщилась.       — Ага, — Эва вздохнула, не отрывая взгляда от малышки. — Прости, что днём не получилось встретиться. Няня и так сегодня была у нас всю ночь — и я просто не могла просить эту святую женщину остаться ещё на пару часов.       — Ты с ума сошла? Всё в порядке! — я махнула рукой и плюхнулась рядом на явно дорогущий диван.       Эва улыбнулась, вдруг выпрямилась и откинула голову мне на колени. Сначала я на секунду опешила от этой неожиданной ласки, а потом — провела рукой по её волосам, как в те самые студенческие годы, когда мы могли целую ночь болтать обо всём на свете.       — Я так рада, что ты приехала... Даже не представляешь, — тихо произнесла Эва, прикрыв глаза.       Я неловко обняла её за плечи, насколько позволяло наше странное положение, и тут мы обе прыснули — без повода, привычно и беззаботно, будто нам снова по двадцать.       Внутри разлилось такое облегчение... Честно говоря, как камень с души упал. Ведь в глубине души я страшно боялась, что, приехав сюда, уже не найду ту самую Эву, с которой когда-то делила кухню, секреты и ночные откровения на подоконнике. Всё-таки видеозвонки и сообщения — это совсем не то.       Вдруг её изменила новая роль — матери?       Или, может быть, в связи с новым кругом общения, у неё появились чуждые мне увлечения и какие-то свои друзья?       Или мы просто отвыкли друг от друга, как это часто бывает, когда слишком долго не видишься и не общаешься по-настоящему.       Но я всё равно рискнула и прилетела, и сейчас, в эту самую секунду, с радостью вдруг окончательно поняла: она здесь.       Внутри — та же самая.       В ней по‑прежнему есть незыблемый стержень, тот крепкий внутренний фундамент, на котором держится всё остальное. Фасад, может, и стал чуть другим — взрослее, увереннее, более сдержанным — но внутри ничего не сдвинулось ни на миллиметр.       Эва не стала смотреть на мир по‑другому.       Несмотря на то, что теперь она — мама.       Несмотря на то, что она — женщина человека, который для миллионов является кумиром, со всеми вытекающими из этого сложностями и странностями.       Несмотря на то, что с отцом и старыми друзьями она видится всё реже.       У неё каким-то чудом получилось сохранить ту самую сердцевину себя, тот угол зрения, через который она, как и раньше, не ждёт, пока мир изменится — а сама меняет его вокруг себя, по своим правилам.       Я сделала неторопливый глоток — холодное вино приятно разлилось по горлу, и на минуту стало так легко, как бывает только в компании человека, с которым уютно и просто молчать.       Но мы болтали. Болтали, не особенно заботясь о темах и времени: обсуждали дурацкие новости, перемывали косточки почти забытым знакомым, перескакивали от воспоминаний о совместных поездках к совершенно несерьёзным мечтам о будущем. Таскали закуски с тарелок прямо руками, разбрасывая крошки, и смеялись над тем, что даже после всех перемен — взросления, переездов, браков и появления детей — в нас осталось удивительно много от прежних себя.       В какой-то момент я, прямо с бокалом в руке, перебралась с дивана на коврик рядом с Эвой и Сэрой. Малышка с недовольным видом вертелась между нами и щурила глаза: то строила забавные гримасы, то неожиданно начинала хныкать. Я вздохнула, склонившись, покачала головой и лениво крутанула вино в бокале.       — Не знаю, как ты вообще собиралась вернуться и никому не говорить, кто отец, — с сомнением пробормотала я, наблюдая, как Сэра цепляется кулачком за мамину футболку. — Тут любой фанат сразу бы раскусил, чья она дочь, и у тебя бы начались проблемы.       — Ой, заткнись. Только тебя не хватало, — Эва закатила глаза и потёрла лоб, словно у неё началась мигрень. — Даже думать не хочу, что будет, когда она в садик идти... Катастрофа.       Я засмеялась. Сказать или нет?.. Скажу.       — Знаешь, я ещё вчера заметила — ты стала путать слова и падежи.       — Серьёзно? — прошипела Эва с той самой грозной ухмылкой, от которой я всегда вздрагивала. — Ты меня упрекаешь, что я разучилась правильно говорить?       — Ага, — показала язык. — Кто, кроме меня, рискнёт тебе такое сказать? И сама неграмотная будешь, и Сэру научишь. Будете, как в том анекдоте про билингвов, которые одинаково паршиво владеют всеми языками.       Эва скорчила рожу, но, кажется, всерьёз задумалась.       — Да знаю я, — она наконец выдохнула, и в голосе проскользнуло лёгкое недовольство. — Может, действительно, пока полноценно не вышла на работу, стоит хотя бы подтянуть язык... Только как — не понимаю.       — Больше читай, или не знаю... Напиши что‑нибудь. Хотя бы для себя, — я пожала плечами и снова отпила вина.       Эва рассмеялась, сгибаясь пополам.       — Совсем спятила? Из меня писатель — как из дерьма патрон. Я же ни разу не творческий человек, у меня фантазии не хватит.       Я вновь пожала плечами.       — Так не придумывай, напиши что-то из жизни. Жизнь — она, собака такая, иногда интереснее любых придуманных историй.       В этот миг из коридора раздался короткий писк кодового замка.       Твою мать.       Я буквально оцепенела, поймав себя на том, что в одночасье снова вся напряглась — до кончиков пальцев.       А затем... Из коридора донёсся голос. Тот самый — низкий, с хрипотцой, который невозможно не узнать, если слышал хоть раз.       Мурашки тут же пробежали по спине.       А-а-а. Держаться. Главное — держаться. Не трястись, не выдать нервозность, не начать вести себя, как идиотка.       — Да, мы здесь, — ответила Эва по-английски так спокойно и буднично, будто это просто обычный вечер и обычный муж вернулся домой. Хотя о чём это я... Для неё всё так и есть.       А потом — вошёл ОН.       Я едва заметно выпрямилась, и, даже понимая, что вроде бы держу себя в руках, невольно поймала себя на том, что просто пялюсь, и не могу абсолютно ничего с этим поделать.       Юнги выглядел вполне обычно: джинсы, толстовка, чуть растрёпанные волосы, на лице — лёгкое смущение, которое почему-то делало его ещё более милым. Он подошёл ближе, склонил голову, встретился взглядом с Эвой, и в этот момент его лицо изменилось: черты ещё больше смягчились, губы дрогнули и появилась очень тёплая, нежная улыбка.       Только после этого он повернулся ко мне и кивнул.       — Привет. Рад наконец-то с тобой познакомиться.       Я почувствовала, как сжимаю бокал так, что пальцы побелели. Заставила себя улыбнуться в ответ и выровняла дыхание, чтобы голос не предал меня на старте.       — П-привет. Взаимно, — выдохнула чуть тише, чем хотела.       Молодец, Алиса. Держишься хорошо.       Вроде бы всё нормально, ничего необычного — подумаете, всего-то айдол в шаге от меня — а внутри всё ходуном.       Потом стало ещё хуже — Юнги аккуратно опустился на колени рядом с нами.       Сначала он поцеловал Эву: медленно, с особенной нежностью, и потерся о неё носом так, что даже у меня сердце сжалось от умиления.       Затем — наклонился к малышке, сделал театрально большие глаза и широко раскрыл рот, словно собирался её «съесть» — и что-то проговорил прямо ей в живот, на удивление высоким, забавно детским голосом.       Сэра тут же засмеялась во весь рот, её щёки округлились, и она загукала так громко и радостно, что я не выдержала и опять расплылась в улыбке.       — Как она? — отец семейства, не отрываясь, провёл ладонью по бедру Эвы.       — Вроде нормально, — подруга скривилась, — только вообще не даёт мне ни на шаг отойти.       — Понятно. Тогда я сейчас поем и возьму её, хорошо? — Юнги снова улыбнулся и, подняв голову, заправил Эве прядь за ухо.       Ничего себе.       Затем мы плавно переместились на кухню.       Сэра устроилась в своём шезлонге и мирно засопела — будто успокоилась, что теперь все наконец-то дома. Я машинально подхватила бокал и села на край стула, но по-прежнему ощущала себя не совсем к месту — слишком много всего нового, слишком много мыслей.       Пару раз Эва и Юнги обращались ко мне — о чём-то спрашивали, предлагали ещё вина и уточняли, не нужно ли чего. Я, разумеется, отвечала, но ответы выходили какие-то короткие, чуть застывшие. Мне всё ещё было неловко — словно я на экскурсии, где не знаешь, как себя вести от любопытства.       Потому что...       Я всё время украдкой посматривала на Юнги, ловя себя на мысли, что ищу в нём того самого артиста с экранов и фанкамер. Но вместо привычного образа — харизматичного, резкого, прохладного — я видела что-то совершенно иное.       Нет, внешне он был вроде бы тот же — разве что без привычных серёг уши теперь выглядели почти беззащитно обнажёнными. Волосы подстрижены короче и аккуратнее, чем я привыкла видеть в фанатских видео, отчего лицо казалось открытее и моложе.       Но дело даже не в этом.       От Юнги исходило странное, плотное спокойствие — не ледяное, не равнодушное, а удивительно тёплое, почти обволакивающее. Казалось, он был абсолютно невозмутим по отношению ко всему внешнему: звукам микроволновки, визгу полицейской машины с улиц и даже моему изучающему взгляду. Это спокойствие было не пустым, а наполненным — как гравитация, как магнитное поле, в котором всё вокруг слегка смещается к его орбите.       Он не суетился, не пытался контролировать всё подряд, не спешил — просто был здесь, наполненный собой и этим домашним пространством.       — М‑м‑м, — то ли проурчал, то ли протянул он низким голосом, накладывая себе еду и, кажется, всей душой внимая Эве, пока она тихо пересказывала, что успела сделать по работе за тот час, что Сэра всё же поспала спокойно.       И я поймала себя на том, что от этого звука по коже снова пробежали мурашки.       Какой-то первобытный рефлекс: на интонацию, на запах, на эту невозможную уверенность в каждом движении.       Когда Эва на секунду замешкалась, оглядываясь в поисках ложки, Юнги молча достал её из ящика и протянул — не спрашивая, не всматриваясь, словно предугадывал каждое желание.       Когда она потянулась к специям, он едва заметно выставил ладонь между ней и горячим чайником — тоже машинально, не глядя, а чувствуя.       А когда она пыталась открыть сок, а крышка не поддавалась, он взял бутылку одной рукой и просто открутил — большим и указательным пальцами той же руки, легко, не отрываясь от еды.       Твою ма‑а‑ать.       И во всём этом — тишина, сгустившаяся между фразами, тёплый электрический ток под кожей и ощущение защищённости, которое возникло даже у меня.       Чистый, плотный, осязаемо сексуальный тестостерон.       Аура человека, которому уже никому ничего не надо доказывать, ничего не надо объяснять. Просто есть он, такой, какой есть, — и этого хватает.       Он без лишних слов окружал Эву невидимой бронёй заботы, и это было так естественно, что в какой-то момент я шокировано поняла...       Эва даже не осознаёт этого.       Она передвигалась по кухне, облокачивалась на стол, брала что-то из шкафа и совсем не задумывалась о том, что в любой момент рядом — его рука, его взгляд, его немая готовность подхватить, подать, оградить от мелкой неприятности.       Она просто жила в этой атмосфере — как в доме с надёжной крышей и крепкими стенами. Забота Юнги для неё стала чем‑то таким привычным, что она реально перестала её замечать, как не замечаешь утренний свет или ровное дыхание ночью. Она не оценивала, не анализировала, не благодарила за каждую мелочь — просто принимала как должное, как воздух, которым дышит.       Наверное, только я, зная, как она вела себя раньше, могла очертить эту границу со стороны. И сейчас я с искренним изумлением наблюдала лёгкость, с которой она теперь доверяла своему мужчине всё, что обычно старалась держать под личным контролем.       И тут внезапно меня окатило волной воспоминания — вспышка где‑то на границе сознания.       Пара по философии.       Первый курс, первая осень в университете, когда все ещё немного потеряны и едва знакомы.       В огромной аудитории — пёстрая, разношерстная компания интернационального студенческого потока. Кто-то листает словари, кто-то обсуждает расписание, кто-то просто сонно тянет чай из пластика. Я сидела в середине, по привычке пытаясь уловить лица, которые станут «своими» на ближайшие годы.       Преподаватель с сединой у висков — строгий, но с какой‑то озорной улыбкой в уголках глаз — хлопнул в ладоши и решительно поднял обе руки, разрезая утренний гул аудитории.       — Так, тише! Рассаживайтесь, у нас не так много времени. Сегодня я хочу, чтобы вы честно ответили на один очень простой, но в то же время невероятно сложный вопрос.       Он на пару секунд замолчал, внимательно глядя на нас поверх очков. В аудитории повисла настороженная тишина: даже самые разговорчивые, как по команде, притихли.       — Какое самое главное качество вы бы хотели видеть в своём партнёре?       Неловкая пауза.       — В смысле? — с места спросил высокий светловолосый парень, кажется, Микаэль. — Вы имеете в виду внешность или характер?       Преподаватель лишь слегка пожал плечами, оставляя пространство для размышлений.       Спустя некоторое время начали подниматься руки.       — Красота, — почти не задумываясь, вбросил кто-то первым.       — Терпение, — следом ответила девушка с косичкой и акцентом.       — Умение поддержать, — робко выдал один юноша.       — Финансовая обеспеченность! — бросил с задних рядов кто-то более смелый. Все засмеялись.       — Неплохо, — профессор кивнул, улыбаясь в ответ, — хоть и спорно. Вот скажите, согласились бы Вы, если бы кроме богатства не было ничего хорошего? Ладно, к сожалению, этот вопрос слишком глубок даже для пары по философии, давайте его пока оставим. Так, — он оглянулся и вдруг кивнул в сторону рыжеволосой девушки в третьем ряду. — А Вы как считаете?       — Надёжность, — неожиданно твёрдо произнесла она, наклоняя голову. Я невольно повернулась на голос.       Светлая кожа, прямая осанка, взгляд чуть ироничный. Девушка лишь усмехнулась в ответ на всеобщее внимание.       Преподаватель довольно хлопнул ладонью по столу.       — Прекрасный ответ! Мисс...       — Каплан.       — Спасибо, мисс Каплан. Что ж, действительно, бывают такие качества, которые способны объединять в себе невероятное множество других.       Он сделал акцент — обвёл взглядом аудиторию и поднял вверх указательный палец.       — Прекрасный пример — надёжность. Эта черта характера включает в себя и поддержку, и терпение, и даже финансовую стабильность. Ведь надёжность бывает разной: материальной, душевной, эмоциональной... Это своего рода универсальное понятие.       Он усмехнулся, будто был доволен нашим ходом мыслей, и неторопливо подошёл к доске.       — Итак, тема сегодняшней лекции — универсалии. Запишите, — голос из эмоционального превратился в более будничный.       Я послушно открыла тетрадь, продолжая искоса поглядывать на эту Каплан.       И то, что когда‑то казалось абстрактным понятием, сейчас обретало форму прямо передо мной.       Теперь, глядя на этих двоих из-за кухонного стола совсем в другое время и совсем в другой стране, я вдруг отчётливо почувствовала: кажется, Эва наконец‑то нашла свою надёжность.       Того самого человека, рядом с которым не нужно бороться за право быть сильной или самостоятельной — потому что его защита и поддержка воспринимаются как неотъемлемая часть жизни.       Кого-то, кому она может позволить заботиться о себе — и в ответ сама готова защищать его до последнего.       Ту самую тихую, настоящую опору, которую она сама когда-то назвала важнейшим качеством на первой паре философии.       Юнги       Май 2025       ***       Последняя нота отзвучала, растаяв в воздухе и оставив после себя удивительно густую, полную тишину. Я задержал руки на клавишах ещё на пару секунд, потому что не хотел отпускать этот момент, а потом медленно повернулся — и не смог удержать улыбку.       На полу, устроившись прямо на ковре, лежала Сэра. Она спала, поджав руки, а щёки у неё были чуть розовее обычного. Грудная клетка едва заметно поднималась и опускалась, а губы складывались в смешную складочку — видно, что снилось ей что‑то хорошее.       Ожидаемо.       Уже не раз замечал: разные инструменты действовали на дочку совершенно по‑разному. Стоило взять в руки электрогитару — и малышка тут же распахивала глаза: начинала подпрыгивать и издавать радостные крики, словно внутри неё зажигался фейерверк. После таких мини-концертов она могла целый час не успокаиваться, и, как следствие, уложить её спать после такого было практически невозможно.       Но стоило сесть за пианино и сыграть что‑то спокойное, — и вся её неутомимая энергия словно растворялась.       Детский шезлонг уже давно стал привычной частью интерьера моей студии — он стоял рядом с гитарной стойкой, словно всегда тут был. Но сегодня дочке быстро наскучило полулежать, и я опустил её на мягкий ковёр, высыпав рядом игрушки из подручных и абсолютно безопасных вещей.       Плотно закрытая коробочка с медиаторами — гремит, как мини-барабан.       Пара транспортировочных заглушек от микшера — яркие, лёгкие, идеально ложатся в руку.       Большие разноцветные кнопки от сломанного пульта — щёлкают так увлекательно, что даже мне иногда хочется их понажимать.       Старая беспроводная мышь.       Сэра с энтузиазмом накинулась на эту груду «сокровищ» так, словно ей досталось всё золото мира. Когда она зарывалась в эти мелочи, я мог спокойно заниматься своими делами — работать, наигрывать новые мелодии, разбирать партии, править аранжировку. Было какое-то странное, почти мистическое единение: здесь, в студии, Сэра никогда не капризничала, будто чувствовала — это особое пространство, где каждый может ненадолго уйти в свой маленький мир, но всё равно быть рядом.       И сейчас она так и заснула — посреди разбросанных деталей, прямо на полу, окружённая цветными огрызками музыки.       Я тихо поднялся, стараясь не издать ни малейшего звука, поставил на фон тихую мелодию — что-то простое, едва уловимое, чтобы сон был ещё крепче, — и вышел.       В квартире пахло кофе и чем-то сладким — то ли выпечкой, то ли ванильным кремом из ближайшей пекарни. На кухне перед плитой, покачивая головой в такт музыке, играющей в наушниках, стояла Эва. Открытый рядом с ней ноутбук отбрасывал белый свет на стол, освещая кружку с недопитым кофе и стопку бумаг, сдвинутых в сторону.       Она выглядела немного усталой, но явно довольной собой — наверное, только что закончила очередную встречу или, наконец, разобралась с накопившейся почтой. На щеке отпечатался след от ладони, словно она задумчиво опиралась на кулак, а розовые губы тронула лёгкая улыбка.       Я остановился у порога, наблюдая, как Эва смахивает волосы со лба и что-то быстро допечатывает, не замечая моего появления. Когда она наконец подняла голову и увидела меня в проёме, её взгляд с делового — чуть напряжённого и усталого — стал вдруг по‑домашнему рассеянным и мягким.       — А где Сэра? — спросила она, вынимая наушники.       Я улыбнулся, вытащил телефон из кармана и просто показал на экране мигающее приложение радио-няни.       — Спит.       Эва закатила глаза и с лёгким раздражением отодвинула ноутбук в сторону, привычно поправив локон. Потом повернулась к плите, где что‑то дымилось в глубокой посуде, наполняя кухню теплым мясным запахом.       — Как у тебя это выходит, не понимаю, — буркнула она, упрямо тыкая лопаткой в еду.       Я усмехнулся, подошёл ближе, встал у неё за спиной и, заглядывая через плечо, пододвинулся вплотную, почти касаясь носом любимой щеки.       — Что готовишь? В холодильнике же есть доставка, — тихо спросил я, специально делая голос ленивым и немного насмешливым.       Эва с сомнением повернула голову, слегка ткнувшись в меня виском, и задумчиво выдохнула:       — Да вот, решила попробовать сделать боссам**, как у твоей мамы... Она сказала, что в духовке получается лучше всего, но я всё равно не могу так аккуратно завернуть мясо. Только что созванивались, и она так меня нахваливала, что я на девяносто девять процентов уверена — думает, что я криворукая.       В ответ я лишь прыснул и обнял Эву за талию, склонившись к её плечу: вдохнул этот пряный домашний запах — микс специй, жареного мяса и сладкой ноты её любимого крема для тела.       — Да ну, брось, — усмехнулся. — У мамы просто практики было больше. Лет через двадцать и у тебя так же получится.       Эва фыркнула и толкнула меня локтем.       — Нахал. Ну всё, иди, — она поджала губы. — А то не дождёшься ужина, если будешь мешаться.       — Мешаться? — я только ухмыльнулся, укоряюще цокнул языком и, не выпуская Эву из объятий, осторожно просунул руки вокруг талии к плите, чувствуя, как она замирает, но не сопротивляется. Затем я осторожно развернул дымящийся кусок мяса, поправил съехавший зелёный лист и завернул так, как показывала мама — плотно, аккуратно, чтобы ни капли сока не вытекло.       — Вот так правильно, — выдохнул я, голос сорвался на тихий хрип.       Не сумев сдержаться, я медленно поднял пальцы, испачканные в пряном соусе, и нарочито медленно облизнул один, не сводя с Эвы взгляда.       — И к тому же, ты мало посолила.       Эва, уже тяжело дыша, ожидаемо поддалась на провокацию и тут же возмущённо вскинулась.       — Всё ты врёшь, — голос дрогнул.       Конечно, я врал. Беззастенчиво, нагло, с наслаждением.       — Нет, правда, — прошептал я, демонстративно закусил губу, и, почти не дыша, протянул ей оставшиеся два пальца, мягко коснувшись приоткрытых губ.       Эва не отстранилась, не попыталась увильнуть — напротив, её губы послушно сомкнулись на моих пальцах. Она на миг задержала их, провела языком по подушечкам, легко прикусила и только тогда отпустила, всё это время не прерывая зрительный контакт.       Блять.       Честно сказать, я сегодня ни на что особо не рассчитывал, потому что внутри до сих пор оставался какой-то осторожный барьер.       Первые три месяца после рождения Сэры между нами — в том, что касалось близости, — была только забота, усталость и невыразимая нежность. Я давно научился держать себя в руках: погружался в заботы, в бесконечный круг домашних хлопот, служебных дел и музыки. Мы оба как будто растворились в новой жизни, в ребёнке, в бессонных ночах — в рутине, которая одновременно и утомляла, и согревала.       Но потом... Потом мы начали возвращаться друг к другу. Осторожно, понемногу.       Сначала это были только прикосновения — неуверенные, аккуратные. Потом — долгие, затяжные поцелуи, когда даже простое соприкосновение рук вызывало мурашки по коже.       Был какой‑то период, когда всё останавливалось на ласках — словно мы оба боялись нарушить хрупкий баланс. Мы снова находили путь друг к другу: взглядами, шёпотом, руками, губами. А недели две назад мост между нами окончательно восстановился, и вот сейчас, когда Эва смотрела на меня, облизывая пальцы и ни на секунду не отводя глаз, — я понял, что мы, наконец‑то вернулись в ту самую точку, где всё началось.       Туда, где все слова, желания и воспоминания сплетались в одну горячую живую реальность.       — Да, и правда, нужно ещё соли добавить, — выдохнула Эва, но голос у неё был не столько расстроенный, сколько возбуждённый.       Я не выдержал: пальцы, покинувшие мягкие губы, скользнули вдоль линии подбородка и задержались на шее. Эва вскинула подбородок, и я поцеловал её — сначала медленно, позволяя себе раствориться в этом движении, а потом, — будто всё внутри оборвалось, — жадно, с нарастающим голодом. Эва отозвалась низким стоном, выгнулась и потерлась своей аппетитной попкой о меня так, что я едва не застонал в ответ, ощущая, как по телу прокатилась волна предвкушения.       Откинул голову назад, втянул воздух сквозь зубы.       Чёрт, если я сейчас не соберусь, всё закончится слишком быстро. Было мучительно сложно терпеть после всего этого времени.       — Ну, и чего ты ждёшь? — прохрипел я ей в ухо, пальцами проводя по открытым рукам, отмечая, как кожа мгновенно покрывается мурашками под моим прикосновением.       Эва рассеянно хмыкнула, нащупывая на столе баночку — и в этот момент я, не удержавшись, прибегнул к самому верному, пусть и не слишком честному приёму: одним движением оттянул лямку её топа, открывая изящную линию шеи и плеча, скользнул губами, задержался, а потом...       Осторожно, но ощутимо, сжал нежную кожу зубами.       Эву будто пробила дрожь — она коротко, беспомощно всхлипнула, прогнулась в пояснице и толкнулась назад, прижимаясь ко мне.       Да, детка, вот так.       Я знал этот рефлекс почти наизусть: как бы Эва потом ни ворчала, что на шее снова останутся следы, — именно этот приём неизменно сносил ей крышу. Были десятки способов быстро довести её до крайней степени возбуждения, но этот был самым верным. Стоило мне, стоя сзади, сомкнуть зубы на её шее, как все её слова и возражения таяли, оставляя только животное, невыносимое желание.       Эва вцепилась в край столешницы, тяжело дыша, а я скользнул ладонью ей под майку, чувствуя, как дрожь расходится по коже, и поцеловал там, где только что оставил след.       — Ты... — возмущённо начала она, но договорить не смогла — потому что я не дал, перехватив её губы своими. Одной рукой убрал прядь волос, чтобы видеть её лицо, другой — крепко держал за талию, не позволяя ни отстраниться, ни сбежать даже на сантиметр.       — Тш-ш, не отвлекайся, — выдохнул я ей в губы, легко усмехаясь и подцепляя пальцами край её домашних шорт.       Эва вздрогнула, инстинктивно вжимаясь в моё тело. Тем временем я спустился губами ниже: к её подбородку, к шее, снова оставляя цепочку влажных поцелуев, а затем задержался на ключице, вдыхая её запах — домашний, любимый, мой.       — Чагия, если ты не продолжишь готовить, мне придётся прерваться и всё сделать самому, — прошептал я, едва сдерживая усмешку, и опустил ладонь ещё ниже, уверенно проникая под резинку белья.       Эва с нехарактерной для неё покорностью — той, которая появлялась только в такие моменты — вслепую взялась за баночку с солью и пару раз встряхнула её над мясом. Всё это время она даже не смотрела на еду, потому что не сводила затуманенного взгляда с моего лица. Я снова чуть не рассмеялся от такой реакции.       — Мне кажется, маловато, — поддразнил я, проводя пальцами вдоль её бедра и медленно возвращаясь к губам.       Эва тряхнула солью ещё раз, даже не открыв глаза, и я поймал себя на мысли, что, пожалуй, теперь это блюдо навсегда будет ассоциироваться у меня с чем‑то гораздо более острым, чем корейские специи.       Наконец я добрался туда, где было особенно горячо, и...       Блять. Как влажно. Пальцы скользнули по бархатистой коже, и у меня перехватило дыхание. Эва шире раздвинула ноги, вскинулась и застонала — открыто, смело, в голос.       Именно поэтому я теперь на всякий случай включал фоновый шум, когда Сэра спала — чтобы не разбудить малышку раньше времени. Но... Эве об этом знать совсем не обязательно.       — Тихо, нэ саран, — прошептал я ей в ухо, хрипло и почти угрожающе. — Будь хорошей девочкой и не шуми.       Я почувствовал, как всё её тело дрогнуло в ответ, и новый сдержанный стон только сильнее распалил меня.       Ещё один открытый совсем недавно приём: если не дать Эве выплеснуть эмоции, если чуть‑чуть сдерживать и не давать кричать — она только копит в себе этот накал. Становится ещё острее, ещё чувствительнее, ещё быстрее доходит до взрыва.       Я неторопливо, почти лениво продолжил, отчётливо ощущая, как она сжимается вокруг моих пальцев, как захлёбывается дыхание. Эва снова выгнулась мне навстречу, но так и не проронила ни слова — только этот сдерживаемый хрип, который напрочь сносил мне голову.       — Вот так, — произнёс я едва слышно между поцелуями в шею, — моя девочка.       Я замедлил движения, играя на грани, подводя её всё ближе, но не давая сорваться. Её тело стало тугим, пронзённым одной пульсацией — тихо, до одури остро, до дрожи в коленях.       Пальцы дразняще скользили вверх-вниз, я специально менял ритм — то задерживаясь, то углубляясь чуть дальше, чтобы Эва почувствовала каждую фалангу, каждый изгиб.       Я знал, как довести её быстро — именно так, осторожно, с нарастающим напором, с каждым разом чуть глубже, чуть наглее, чтобы она буквально теряла связь с реальностью.       Всё её тело уже было напряжено, податливо, горячо и без остатка отдано только мне.       Я поймал свободной рукой упрямый подбородок, развернул к себе и, не давая отдышаться, поцеловал — жадно, глубоко, прикусывая нижнюю губу, как она любила. Дыхание Эвы становилось всё короче и отрывистей, каждое движение кисти отзывалось дрожью у неё в животе. Дыхание сбивалось, будто с каждым проникновением в ней что-то разжималось и тут же натягивалось заново, до предела.       — Юнги-и, — Эва умоляюще застонала: низко, затуманенно, голос сорвался на вдохе.       Я, не выпуская ритм, привычно скользнул другой рукой к своему поясу, но тут же резко остановился.       — Чёрт, — выдохнул прямо ей в висок, — пошли в спальню.       Эва вскинула на меня глаза — мутные от желания и растерянные, в них плескалось недоумение и злость за прерванное прикосновение. Я наклонился, возобновляя ласки, и поцеловал уголок её губ.       — Презервативы... В тумбочке... — прошептал с минимальным самообладанием, пытаясь не разрушить магию момента.       Но Эва лишь недовольно фыркнула и упрямо завела руку назад, нащупывая резинку моих штанов, — и каждая клетка тела вздрогнула от ожидания. Боже, как же хотелось, чтобы её горячая ладонь сейчас...       Я едва успел поймать Эву за запястье, а потом мягко, но крепко, впился пальцами в нежную кожу, — и с великим трудом заставил себя остановить этот в высшей степени рискованный и необдуманный порыв.       — Чагия-а, — выдохнул я, вновь проводя губами по её щеке в слепой надежде, что хоть так смогу вернуть часть здравомыслия. Я был на пределе — и Эва это знала.       — Я успею, и ты выйдешь, — дёргано прошептала она, лихорадочно насаживаясь на мои пальцы.       Эта женщина... Самая невозможная в мире.       Голова невольно запрокинулась к потолку, а из моего горла вырвался тихий, сдавленный стон. Как же она это делает... Как и всегда, её вера в меня была сильнее, чем все мои попытки держать себя в руках.       — Эва, прошу, — умолял я, сам уже заранее зная, что проигрываю с треском. Боже, я буквально терялся в ней — с каждой секундой всё глубже.       Но Эва уже смотрела мне в глаза — дерзко, упёрто, с этим сумасшедшим растрёпанным вожделением, которое сводило меня с ума.       — Ты вроде помогаешь мне готовить, да? — шепнула, намеренно глядя в упор.       Блять. Блять. Блять.       И тут... Запрещенный приём применили уже против меня.       Эва невероятно соблазнительно стянула вниз шорты вместе с бельём, отбросила ногой и выгнулась — ровно настолько, чтобы я точно рассмотрел всю эту сумасшедшую, аппетитную красоту. И этого короткого, наглого движения было достаточно — всё.       Я пропал.       Все мои жалкие попытки притормозить растворились без следа.       Рванул футболку через голову, кинул её куда-то в сторону, уже не видя ничего, кроме Эвы — в фокусе были только её бедра, задранная майка, повернутая голова и дыхание, разбегающееся по ключицам.       Тело само приняло решение за меня. Не было уже ни терпения, ни отговорок, ни аккуратности — только желание, только тоска по ней и бешеный, раскалённый момент, когда наконец всё стало на свои места.       Одной рукой я сжал Эву за талию, а другой — оттянул спереди резинку белья и штанов, достал изнывающий от желания каменно стоящий член, машинально провёл по нему рукой и жадно вошёл, чувствуя, как Эва тут же подаётся навстречу, впечатываясь лопатками в мою грудь.       Она зацепилась руками за мои, чуть поцарапала ногтями — и, кажется, только это не дало мне потерять последние остатки самообладания и сорваться в стремительный темп. Впился губами в её шею, стараясь не шуметь, хотя дышал так, будто только что пробежал километр.       Я входил медленно, но глубоко, чувствуя, как всё тело охватывает дрожь, прижимал тонкое податливое тело к себе и не отводил глаз — взгляд Эвы был помутневшим, в нём читалась и любовь, и вызов, и невозможное, раскалённое до предела возбуждение.       Словно всё вокруг исчезло.       Кухня.       Недоваренный боссам.       Свет из коридора.       Всё перестало существовать.       Только Эва, только её голос, сорвавшийся на хриплый крик, когда я толкнулся особенно сильно, только мои ладони, сжимающие её так, чтобы не отпустить никогда.       И её мелко дрожащие ноги со стекающей по ним смазкой.       — Быстрее, — вдруг выдохнула она мне в губы. В ответ я ускорился и сдавленно застонал, царапая зубами её кожу, пока она закусила губу, пытаясь не закричать.       В какой-то момент подкатило так, что я чуть в панике не выскочил из мокрого горячего центра моей вселенной.       Чёрт. Держаться. Держаться. ДЕРЖАТЬСЯ.       Вжался сильнее, подхватывая Эву за бёдра обеими руками, чувствуя, как она дрожит и хватается пальцами за край столешницы, чтобы не потерять равновесие. В голове шумело, каждый нерв натянулся до предела. Я толкался уже на чистых инстинктах, параллельно целуя Эву везде, где только мог дотянуться.       Сдавленные стоны.       Пряди волос, разбросанные по лопаткам.       Сладкое, нетерпеливое покачивание бёдер навстречу мне.       Я двигался размеренно, но жёстко, почти отчаянно, пока не почувствовал, как ноги Эвы затряслись. Она буквально забилась в руках, содрогаясь вокруг меня и затягивая мой член кольцом мышц. Мне пришлось уткнуться ей в спину, чтобы не шуметь: внутри неё было так горячо и туго, как будто я врывался в самое сердце её удовольствия.       Эва обмякла, прижимаясь ко мне — и тут я окончательно сорвался.       Последние толчки были резкими и пронзительными, мы оба сдались этому безумию, и только в последний миг я, спотыкаясь о кайф от оргазма, спохватился и вышел, обильно кончая на округлые ягодицы, и словно со стороны услышал свой низкий, сдавленный стон.       …       Мы долго стояли, сплетённые воедино, не в силах оторваться друг от друга. Наше прерывистое дыхание смешалось, а в воздухе повис густой, сладковато‑солоноватый запах секса, кухни и чего‑то невообразимо домашнего.       Я заторможенно скользнул ладонью по гибкой спине, позволяя себе ещё один долгий ленивый вдох. Глаза на миг зацепились за валяющуюся на полу футболку.       Нехотя отлепился от любимого тела, подхватил мятую ткань и опустился на колени — почти на автомате, привычным, буднично‑интимным жестом. Хотел было вытереть остатки спермы и смазки с длинных ног, но хмыкнул, уловив внимательный взгляд сверху, и, поддавшись магии момента, единым порывистым движением слизнул всё языком, — вызывающе нагло, с нахальством и азартом.       Эва дёрнулась и прыснула в голос:       — Маньяк, — но в голосе было столько смеха и лёгкости, что мне захотелось повторить ещё раз.       Я всё‑таки вытер ей ноги, а потом — испачканные ягодицы. Смятая футболка полетела обратно на пол.       Затем я обхватил Эву за талию и осторожно развернул дезориентированное тело к себе лицом, чтобы сполна насладиться её затраханным видом. Обняв меня за шею, Эва вновь рассмеялась, безуспешно пытаясь отдышаться.       — Знаешь, твоя помощь при приготовлении еды весьма сомнительная.       — Ты на что-то жалуешься? — уткнулся носом в её висок, чувствуя, как смех вибрирует в теле так, словно между нами пульсирует ток.       Эва повисла на мне и прижалась ещё крепче.       — Ни в коем случае, — прошептала она и подалась вперёд, целуя меня с такой нежностью, что всё остальное сразу отошло на второй план.       — Съездим завтра куда-нибудь погулять? — выдохнул я, заранее уверенный в положительном ответе.       Но Эва вдруг поджала губы, будто собиралась с мыслями, и неуверенно замотала головой.       — Слушай, я как раз хотела с тобой поговорить. Узнала буквально перед тем, как ты пришёл. Тут такое дело — завтра мне нужно заехать в офис, там...       В этот момент из телефона — пронзительно и не по возрасту возмущённо — зазвенел детский плач. Сэра явно решила, что и так дала нам достаточно времени для того, чтобы побыть вдвоём.       Я беспомощно посмотрел на Эву и вскинул руки, пожав плечами.       — Ладно, потом расскажу, — она тепло улыбнулась, толкнув меня в бок. Чмокнул её в щеку и тут же бросился в студию — навстречу звону голосовых связок нашей дочери.       Я мчался, а про себя уже машинально прокручивал план: придётся разложить защиту по всем углам квартиры, чтобы был быстрый доступ — в ящики, шкафчики, кухонные полки. Потому что...       Я не пущу свою любимую женщину проходить через роды ещё раз. Нет. Нет, нет, нет.       Только...       Невольно запнулся.       Если она сама того не захочет.       Июнь 2025       ***       Мы ехали на машине в клинику, на моё предпоследнее занятие с детьми.       Утро, суббота, но пробки стояли такие, будто весь Сеул решил стартовать с нами одновременно. Дворники лениво скользили по лобовому стеклу, разбрызгивая капли мелкого дождя, и утренний свет падал на асфальт какими-то яркими пятнами, отражаясь в окнах машин.       Эва держала руль одной рукой, второй иногда поправляла волосы или переключала музыку, взгляд — цепкий, внимательный, как будто эта машина и поток — её стихия.       Я — сзади, на пассажирском, рядом с детским креслом, где дочка деловито гремела погремушкой и вполголоса рассказывала истории на детском, понятном только ей одной языке.       Эва сама вызвалась меня отвезти, хотя могла бы выспаться или остаться дома с Сэрой, и я был по-настоящему благодарен ей за этот жест заботы, хотя вслух не сказал ни слова. Ведь таких спокойных утренних поездок у нас осталось не так много. Наш тихий, выстроенный уклад стремительно подходил к концу.       Буквально через несколько дней всё изменится.       Ребята вернутся из армии, и вместе с ними в нашу жизнь снова ворвётся бешеный темп: новые графики, контракты, дедлайны по написанию альбома, звонки, бесконечные планы, толпы людей, чужие ожидания и суета, в которой так легко потеряться.       Прислонился лбом к прохладному стеклу, наблюдая, как по нему скатываются редкие капли, оставляя за собой неровные дорожки. Город за окном плыл медленно и вязко — фонари, вывески, силуэты пешеходов в яркой одежде, отражения утреннего солнца в мокром асфальте. Всё это ощущалось немного нереальным, словно мы ехали не в больницу, а куда‑то очень далеко, в другой мир, где всё тише и проще.       Машина, наполненная уютными звуками детского лепета, дыханием Эвы и лёгким постукиванием её пальцев по рулю, казалась единственным безопасным местом в этом огромном шевелящемся пространстве.       Я слушал своих любимых женщин и чувствовал, как внутри становится очень тревожно от приближения очередной волны перемен.       Как нам теперь быть — втроём, в этом новом мире? Получится ли удержать то, что мы так кропотливо строили? Сумею ли я остаться для Эвы опорой и не потерять связь с дочерью, когда дни снова начнут проскакивать один за другим, не давая продохнуть?       Я подловил себя на том, что всматриваюсь в профиль Эвы, отчаянно стараясь запомнить каждую линию, каждый жест — как она дёргает уголком губ, как её пальцы постукивают по рулю в такт радио, как она, не отвлекаясь от дороги, бросает быстрый взгляд на зеркала.       — Пф, — сморщилась Сэра, в очередной раз выронив погремушку-микрофон, которую недавно подарил ей Джин. Я не удержался от улыбки, покачал головой, потянулся вниз и поднял игрушку, аккуратно протирая её салфеткой, прежде чем снова вложить в маленькие ладошки.       — Ты у нас настоящая рок-звезда, — тихо пробормотал я, глядя на Сэру, и поймал себя на мысли, что, хоть все вокруг и твердят, будто она моя копия...       Я сам с каждым днём всё больше видел в ней Эву.       В этих сосредоточенных, хоть и тёмных, но совсем не по‑Миновски внимательных глазах.       В нетерпении, с которым она требовала внимания — тут же и сейчас, без промедлений, как будто всё в мире обязано происходить по её расписанию.       А когда вчера, задумавшись, малышка вдруг наклонила голову вправо — чёрт, я чуть не рухнул со стула.       Вновь хмыкнул, скользнув взглядом по зеркалу, где отражались рыжие пряди.       Несколько лет назад я и представить не мог, что буду вот так — ехать по забитым улицам, слушать, как мой ребёнок что-то болтает себе под нос, а рядом — женщина, которую я люблю с каждым днём всё сильнее.       И вдруг рядом с этим острым ощущением счастья скользнула ещё одна мысль...       Когда‑то я не всегда знал, как справиться с одной Эвой, а теперь... Теперь у меня их две таких. Две маленькие стихии, две безапелляционные хозяйки моего мира.       И, если вторая госпожа вырастет хоть вполовину такой же упрямой и живой, как первая — мне, наверное, предначертана не просто интересная, а самая захватывающая, самая шумная и яркая в мире жизнь.       Я тихо рассмеялся, снова уткнувшись лбом в стекло.       Внезапно зазвонил телефон, и Эва сразу выключила музыку. Я взглянул на экран и тут же поморщился от накатившего чувства вины.       Чёрт.       — Да***, — коротко бросил в трубку.       — Юнги, ты пришлёшь мне запись или нет? — голос менеджера был вежливым, но сквозь вежливость прорывалось заметное напряжение.       — Ащ, — я сжал губы, уже заранее зная, что облажался. — Если честно, я снова забыл. Прости.       Пауза. Даже на расстоянии я почувствовал, как он закатил глаза и тяжело вздохнул.       — Ты серьёзно? Через час мне уже нужно всё отправить. Ты последний, остальные ребята ещё два дня назад прислали. Успеешь записать?       — Э-э-э... Постараюсь, — пробормотал я, уставившись в поток машин за окном.       Менеджер выдохнул — коротко, устало, — и сбросил.       Я опустил ладонь на колено, и сразу почувствовал, как по плечам разливается неприятное тупое напряжение. Эва мгновенно поймала меня взглядом в зеркале.       — Что случилось?       На автомате потёр лоб.       — Надо было отправить голосовую запись для фанатов, чтобы крутили на Festa, а я замотался, и совсем вылетело из головы.       Раньше такого не было.       Даже пару лет назад — я бы бросил всё, чтобы записать за ночь три версии, и отправил бы сразу, проверив предварительно раз двести.       Потому что кто-то ждёт.       Потому что нельзя подвести.       Потому что всегда — давление, всегда кто-то смотрит, ждет и требует.       А теперь...       Невероятно. Забыл.       Не из-за усталости, не из-за лени — просто так много всего рядом: Сэра тянет ко мне ручонки, Эва просит что-то подать, вечер в кругу семьи или час с коляской на площадке — и внезапно всё остальное отходит на второй план.       А когда вдруг выпадал свободный час, я вообще не вспоминал про сообщения, дедлайны или про необходимость сделать «ещё одно важное дело».       Я просто исчезал в студии.       Закрывал за собой дверь, ставил чашку холодного американо на стол, надевал наушники и проваливался в свой отдельный мир.       Я творил — по‑настоящему, как не творил уже очень давно.       Писал новый материал не потому что «надо», а потому что из недр души всё рвалось наружу. Я пробовал другие ходы, работал с голосом, с текстами, с чужими и своими демо, иногда даже играл со звуками, которые обычному слушателю не пришли бы в голову.       Именно там, в этой маленькой комнате, наедине с гитарами, пианино, синтезаторами, пыльными мониторами и компьютером, я заново вспоминал, зачем вообще всё это начинал.       Встряхнул головой. Как я мог забыть?       Не то, чтобы я разлюбил свою работу. Не то, чтобы я не ценил людей, которые меня слушают. Нет. Это было бы самой большой ложью в моей жизни.       Просто жизнь вдруг стала... Объёмнее, шире. В ней теперь больше любви и меньше тревоги.       Всё, что у меня было — и музыка, и сцена, и этот странный, выдуманный мир, в котором я вырос и стал собой — всё держалось на людях.       Иногда я думал: если бы не фанаты, не их поддержка, не их ожидания, не тысячи сообщений, песен, лайков, слёз и криков на концертах — я бы, наверное, давно уже свернул не туда и потерял бы себя, как многие.              Меня всегда спрашивали — почему ты такой серьёзный, почему так много думаешь, почему так боишься подвести?       Ответ прост.       Потому что я никогда не относился к людям, как к статистике.       Каждый концерт — как последний, каждое выступление — как вызов.       Я помню лица в зале, руки в воздухе, свет фонариков. Иногда — плакаты, на которых коряво написано «спасибо» или «ещё одну».       Я всегда знал, что кто-то сидит в наушниках в другом конце света и держит за меня кулаки.       Кто-то нашёл силы что-то не бросить.       Кто-то выжил.       Кто-то полюбил себя.       И я раньше был одержим этим чувством ответственности. Будто если перестану стараться — всё исчезнет, как дым.       Но теперь... Всё стало иначе.       Я не перестал быть благодарен, не разлюбил музыку и не разлюбил тех, кто слушает и ждёт.       Просто впервые за много лет я позволил себе быть не только для них, но и для себя.       Видимо, так и должно быть.       Потому что я всегда буду ценить АРМИ — только теперь я научился ценить и себя тоже.       Вдруг — мысль. Шальная, тёплая, неожиданно правильная.       А что, если... Записать прямо отсюда?       Пусть не идеально, не студийно — зато это будет честно. По отношению ко всем: к себе, к Эве, к Сэре, к ребятам и к тем, кто ждал и слушал меня столько лет.       Пусть так всё и будет.       Лёгкий гул двигателя. Погремушка звенит. Сэра что-то лепечет.       Ведь теперь это и есть музыка моей жизни.       Жизни, которая больше не помещается ни в рамки, ни в расписания.       Жизни, которую уже не запереть в клетке.       Жизни, к которой я шёл наощупь, думая, что уже опоздал, а оказалось — только начал всё по‑настоящему.       И это именно то, чем я хочу поделиться.       Дрожащими пальцами разблокировал телефон, нашёл иконку диктофона, и, больше не раздумывая, ткнул пальцем.       — Привет, это Шуга. Мне кажется, прошло так много времени с тех пор, как я здоровался с вами...       Когда я закончил, Эва, едва дождавшись красного сигнала светофора, так резко повернулась ко мне через плечо, что ремень безопасности хрустнул у неё на груди. Её глаза были огромными, в них — смесь веселья, тревоги, удивления и чего‑то почти детского, рот приоткрыт.       — Нэ саран, ты с ума сошёл? — её голос звучал хрипло. — Там же ребёнок, дорога, шум... А если... Ну... Если кто-то услышит?       Я не сразу ответил: просто немного подался вперёд, навстречу её панике — чтобы Эва наверняка увидела мою самую лёгкую и беззаботную улыбку.       Да и что тут ответить?       Что я действительно хочу, чтобы все это услышали?       Что я уже отправил запись менеджеру, как есть — и, даже если попросят переписать, переделывать не стану?       Что в этом и есть весь смысл — не фильтровать, не скрывать, не играть никого, кроме себя?       Но вместо этого я лишь лениво отмахнулся, пряча и волнение, и упрямство за самой обычной своей фразой:       — Да ну, брось. Никто не догадается.       ***       Чёрт.       Сколько же здесь людей.       Я стоял и смотрел на то, как один из моих братьев — J-Hope — выступает на сцене. Смотрел и на него, и на ребят, которые веселились рядом, и...       На это огромное, гудящее море.       Волны света, фиолетовые шарики, сотни плакатов — всё двигалось, звенело, и жило своей музыкой, как могучий организм. Каждый звук, каждый светлый луч прожектора, каждый выкрик из зала отдавался не только в ушах, но и где‑то под рёбрами.       Может, дело было в том, что на мне сегодня была шапка, которую Чонгук подарил ещё тогда, зимой, и любимая футболка — безнадёжно испачканная детской смесью.       Я надел всё это, не задумываясь, словно доспехи — как будто привычная ткань, запах дома и ребёнка могли уберечь меня от той старой волны паники, от давления, которое легко могло накрыть после такого долгого перерыва. Но...       Ничего этого не случилось.       Я больше не чувствовал страха.       Не было давящей пустоты или дрожи в руках.       Только радость — настоящая, тёплая, странно спокойная.       Я просто стоял и смотрел на ребят, на Хоби, на весь этот зал — и ощущал себя не айдолом, не частью огромной машины, а человеком, которому здесь действительно рады. Просто — рады. Без ожиданий, без вопросов.       В какой-то момент я даже поймал себя на том, что больше переживаю за Хоби, чем за себя. Стоило ли приходить вообще на его личный, сольный концерт?       — Нет. Нет-нет-нет, — Намджун резко замотал головой и вцепился руками в волосы, пытаясь разогнать мысли. — Не клеится.       Мы пятый день подряд записывали третий Cypher. Всё вроде бы звучало нормально, но каждый раз на финальном прослушивании что-то не давало покоя — вроде бы всё на месте, но нет искры, не цепляет.       — Может, поменять куплеты местами? — задумчиво протянул Хосок, глядя на текст перед собой.       Намджун бросил на него недоумённый взгляд, а потом вдруг медленно кивнул, как если бы прозрел:       — Да, надо. Шуге нельзя вступать первым, после него наши партии слушаются бледновато.       — Ой, да идите вы, — фыркнул я и запустил в Намджуна мягкий эспандер, который уже полчаса крутил в руке. Он ловко поймал его и тут же метнул обратно — едва не попал мне в лоб.       В комнате раздался смех, разрядивший напряжение, но стоило обернуться — и я заметил, как Хоби смотрит на нас.       Обиженно.       Горько.       В его взгляде мелькнула боль — совсем не показная, а глубокая и застарелая. Разумеется, Хосок тут же спрятал её, быстро выпрямился, натянуто улыбнулся и сделал вид, что всё в порядке... Но я почему-то заметил это впервые так ясно.       Впервые так отчётливо понял: ему было неприятно слышать критику, особенно в такой бытовой форме.       И сейчас, как тогда, мне на миг стало неловко, будто мы, сами того не замечая, снова перетянули часть предназначавшегося ему внимания.       Вдруг — кто-то настойчиво тронул меня за плечо. Я, погружённый в мысли несмотря на концертный гул, даже вздрогнул и чуть отшатнулся, мгновенно вернувшись в реальность.       Но всё было в порядке — рядом стоял отец Хоби, сияющий и энергичный, как и всегда.       — Юнги, мальчик мой! — прокричал он, перекрывая грохот музыки, и крепко обнял меня, как родного сына.       Я засмеялся, отвечая ему тем же, чувствуя неожиданно тёплую волну радости.       — Здравствуйте, — улыбнулся, про себя удивившись, насколько мне приятно было видеть господина Чона.       — Наконец-то мы снова встретились! — глаза у него блестели. — Спасибо тебе огромное, что пришёл сегодня... Уж я-то знаю, как трудно куда-то выбраться с маленьким ребёнком. Это так много значит для Хосока.       — Да что Вы, — я замотал головой, чувствуя, как становится немного стыдно за свои предыдущие мысли и одновременно очень светло. — Разве мог я не прийти?       — Мои искренние поздравления, сынок, — мягко произнёс господин Чон, кладя ладонь мне на плечо. — Уверен, ты будешь просто замечательным отцом.       Он ласково похлопал меня по щеке — легко, по‑домашнему, словно возвращая куда‑то назад, в то время, когда такие простые жесты значили куда больше, чем слова.       Меня всегда поражало, с какой лёгкостью отец Хосока принимал в своё огромное сердце не только собственных детей, но и всех нас, как будто между нами не было ни лет, ни сложностей. В эту секунду мне внезапно захотелось сказать ему что‑то важное — может быть, поблагодарить или просто пообещать, что его слова станут для меня опорой...       Но я только кивнул в ответ и крепче сжал его руку.       ***       — Юнги, ты идёшь?       — Да, только дай мне ещё пару минут.       Концерт закончился. Хоть люди ещё и не расходились, но ребята уже ушли внутрь, а я стоял один и наблюдал, как до сих пор переливается и бьётся фиолетовое море лайтстиков. Огни то затухали, то вновь вспыхивали, словно гигантское сердце, которое ещё не решилось отпустить этот вечер.       В душе было необычайно спокойно — будто впервые за долгое время я мог просто стоять и смотреть, не торопясь, не уговаривая себя спешить и не пытаясь спрятаться от своих чувств.       Наверное, сейчас я знал, чего хочу, как никогда раньше.       Я видел всё, через что прошёл — и боль, и свет, и долгие месяцы молчания и депрессии, и смех, и рождение дочери, и растерянность, и любовь.       И, находясь в этом огромном зале, среди послепраздничного эха и электрических искр в воздухе, я вдруг позволил себе надеяться — по-настоящему надеяться — что впереди у меня ещё будет много всего.       Хотя нет.       Впервые в жизни я не просто надеялся — я был уверен.       Всё, что было — осталось позади. Всё, что впереди — я встречу. Неважно, что там ждёт.       Я готов.       Я был уверен в себе, в своих близких людях и в том, что теперь действительно могу идти дальше.       Не потому что должен, а потому что хочу.       Я вздохнул, поднял голову, кинул последний взгляд на фиолетовые огни, которые в этот момент казались не прощанием, а обещанием, и тоже ушёл внутрь.              — Юнги-э! — Чонгук первым бросился ко мне, как обычно: улыбка до ушей, руки — будто стальные тиски. За это время он стал ещё больше, но взгляд всё тот же — чистый и детский. Боже, как же он вырос. — Ну что, ты готов вернуться?       Я рассмеялся и взъерошил волосы.       — Смотря, что ты имеешь в виду. Морально — не очень, мне прекрасно жилось и без вас, идиотов. А вот в плане музыки... Да, всё готово.       В комнате на миг стало тихо, только кто‑то переминался с ноги на ногу.       — Серьёзно? — Намджун вскинул брови, пристально глядя мне в глаза.       — Ага, — я смущённо поджал уголки губ. — Запасись терпением, демки будешь слушать неделю подряд.       Возгласы, смех, чьи-то ладони по спине — шум вернулся мгновенно, как прорыв дамбы. Тэ закинул голову назад и выдохнул:       — Чёрт, как я рад, что мы снова вместе, боже мой! Жду не дождусь, когда мы опять будем выходить в эфиры, как будем вести публичную деятельность, записывать видео, ходить на мероприятия...       — Без меня, — произнёс я, в глубине души надеясь, что никто не заметит.       Но наступила такая плотная тишина, как в студии на заре нашей карьеры, когда внезапно отрубили электричество — а я всё ещё слышал в ушах эхо музыки.       Чонгук так и замер с рукой на моей шее, не отпуская, словно боялся упустить что-то важное.       — Ты не шутишь? — глухо спросил Намджун, и даже его обычно размеренный голос звучал теперь неуверенно.       Я пожал плечами, потому что не знал, как проще объяснить. И, честно говоря, не знал, стоит ли вообще. Просто почувствовал, что если сейчас не скажу, потом уже не смогу быть до конца честным ни с ними, ни с собой.       — Это не значит, что я ухожу, — выдохнул я наконец. — Просто... Я хочу жить иначе. Не хочу быть заложником ожиданий — хочу просто писать музыку. Быть дома. Видеть, как растёт моя дочь. Выходить на сцену только тогда, когда меня разрывает от желания, а не потому, что надо, и не потому, что ждут.       Я посмотрел на каждого. Не на друзей — на семью: на тех, с кем раньше делил всё, кроме, может быть, самой последней черты.       — Я всё равно с вами, просто немного по-другому, — успокаивающе улыбнулся, скрещивая руки на груди. — Больше не хочу жить в этом водовороте. Я счастлив здесь и сейчас, но на своих условиях. Всё остальное — промо, игры на камеру, фан-сервис — для меня давно перестало быть частью счастья. Я не исчезаю, а просто... выхожу из этой гонки за популярность.        Ребята уставились на меня — сначала в замешательстве, потом Джин чуть улыбнулся, Тэ шумно втянул воздух, а Чимин кивнул — медленно, будто соглашаясь не с решением, а с самим моим правом на него.       — Ну ты, Шуга, даёшь, — покачал головой Намджун. — Но есть же агентство, и потом, может...       — Нет, Джун. Остановись. Я. НЕ. ХОЧУ.       Намджун на мгновение замолчал, его взгляд из удивлённого стал каким-то оценивающим, пристальным. Между нами повисла пауза, наполненная всем, что мы не говорили друг другу слишком долго.       Раньше — да, раньше я бы точно сдался.       Прогнулся под их общее настроение, позволил бы себя переубедить — ведь если кто и мог меня развернуть на сто восемдесят градусов, так это был он. Потому что это Намджун. Потому что так всегда работало — для дела, для группы, для нас всех.       Но сейчас... Сейчас всё было по‑другому.       Больше не прокатит.       И Намджун это понял. Они все это поняли. Я видел это по лицам: кто-то покачал головой, кто-то сжал губы, а кто-то отвёл взгляд.       — Что ж, ладно, — первым подал голос Джин, как всегда разряжая напряжение одним мягким движением плеч. — Главное, что компания перенесла сроки, и до выпуска альбома ещё достаточно времени. А там... Посмотрим, как оно пойдёт.       Он говорил так легко, как будто речь шла не о нашей карьере, а о банальной смене расписания. И это, чёрт возьми, было для меня огромным облегчением.       Я только кивнул, позволив себе расслабиться.       Верно, пусть всё идёт своим чередом. В этот раз — без давления, без обязательств, без страха что‑то не успеть или кого‑то разочаровать.       Я захлопнул за собой дверь машины, устроился на привычном месте и на миг задержал дыхание — до сих пор не верилось, что этот вечер действительно закончился так, как я и планировал.       — Вы снова опоздали, господин Мин, — с лёгким смешком заметил водитель, глядя на меня в зеркало заднего вида. — Второй раз за всё время, что я вас вожу.       — Извините, — усмехнулся я, мысленно возвращаясь к тому самому первому разу, словно это было целую жизнь назад.       Хотя... Оно так и было.       Мотор завёлся, и машина мягко тронулась.       За окном фонари рвали темноту длинными огненными штрихами. Город жил своей жизнью, привычно суетясь, но у меня внутри было удивительно спокойно.       Кажется, Сакамото-сэнсей всё-таки ошибался.       Не обязательно делать выбор между любовью и творчеством, между домом и музыкой. У него, может быть, не получилось...       Но я — не он.       Я уже столько раз начинал с нуля, столько раз терял и находил себя снова, а теперь... Теперь у меня есть лучшая в мире женщина, ради которой хочется стать лучше, есть дом, где меня ждут, есть музыка, которой я снова дышу.       У нас получится. Обязательно получится.       — Куда едем? — спросил водитель, срывая меня с мыслей.       Я вновь улыбнулся краешком рта.       — Домой, — просто ответил и, вставив наушники, позволил музыке унести меня туда, где всегда было место всему самому важному. К Эве. К дочке. И к студии.       Музыка.       Она была повсюду — словно невидимая нить, переплетавшая все моменты моей жизни в единое полотно. Сколько я себя помнил, она окружала меня, обволакивала теплом и дарила облегчение. Она несла освобождение от тяжести мыслей, от бесконечных сомнений и страхов. Музыка придавала смысл даже тогда, когда сам я едва ли хотел жить, когда казалось, что всё вокруг теряет краски и цели.       И теперь...       Она вела меня вперёд. ________________________________       * Алиса работает дизайнером интерьеров.       ** Боссам — oven bossam — варёная свинина для заворачивания в листья салата. Вообще-то готовится в воде, но многие хозяйки используют духовку для более здоровой и ароматной версии.       *** Юнги обычно отвечает «왜?» (уэ?) — что значит «что?» или «зачем?». ________________________________       СМОТРИМ И СЛУШАЕМ       Запись Юнги для Festa:       https://www.instagram.com/reel/DK19lCmIqa-/?igsh=MmcxNTQzbzRyZHFq       Момент с отцом Хосока:       https://www.instagram.com/reel/DK8Sru1T1aa/?igsh=bm1sa3ptNDBvZWNs       Эта глава была написана первой — и она же стала последней. Всё, как и задумывалось.       Всем переживающим: впереди ещё будут небольшие эпилоги. Первый (спойлер) — от лица Тэхёна.       Не могу поверить, что нажимаю чекбокс «После публикации изменить статус работы на “Завершён”»…       Спасибо вам за то, что были со мной, за каждое прочитанное слово, за вашу поддержку, критику, реакции — и за то, что мы вместе прошли этот путь до конца.       Ну... Почти до конца.       Трек к главе: Agust D — «D-DAY».       Future's gonna be okay       Okay, okay, look at the mirror and I see no pain       I'd die for real 'til the D-Day       But it's gonna be okay       Time for some paycheck and I'm ridin' downtown       Switch over, time tickin' and over...