Эпилог 1. Июль 2025. Тэхён / Чонгук

      Июль 2025       ***       Чонгук больше не хотел ко мне прикасаться.       Никак.       Вообще.       Я почувствовал это сразу, как только начался лайв*.       Он просто сделал вид, что выпрямился — немного отклонился и расправил плечи, будто ему стало тесно, а на деле — мимолётным, нарочито вежливым движением отодвинул мой подбородок от своего плеча на пару сантиметров.       Настолько тонко, что со стороны никто бы и не заметил, но я, разумеется, почувствовал — каждой клеткой.       Раздражение поднималось изнутри медленно, как лава по позвоночнику. Я сглотнул, плотнее скрестив руки на груди, но потом всё же заставил себя чуть выдохнуть и откинуться на спинку дивана.       Зараза.       Последние полгода между нами всё окончательно валилось под откос — шаг за шагом, слово за словом, жест за жестом — а я, идиот, всерьёз надеялся, что нас спасёт вот это?       Первый совместный эфир.       Как будто экран сможет компенсировать то, что мы даже пальцами больше не касаемся.       — Два, три... Бантан!       — Привет! Мы — BTS!       Голоса звучат в унисон, как и всегда. В кадре — идеальная картинка: Чонгук сидит слева, мы вместе, все в сборе. Для камеры — всё нормально, а внутри... Горит.       Нашёл момент, чтобы строить из себя обиженного. Серьёзно? Сейчас?       Он же знал, как сильно я ждал этого. Каждую неделю, каждый проклятый день я буквально отсчитывал минуты до того момента, когда мы вернёмся в полном составе и снова начнём работать.       Но нет же.       Он здесь — и не здесь, как назло. Сидит с зажатыми плечами, словно находиться рядом со мной — сущая каторга. Кусает губу, хмурится и — ни слова. Даже не смотрит в мою сторону, как будто я — просто фон.       Ещё тогда, много лет назад — когда всё только начиналось — мы с Гуком дали себе эту негласную клятву: что бы ни происходило вокруг — под прицелом объектива мы остаёмся вместе. Ссоры, молчание, усталость, обида — всё должно оставаться за кадром. В прямом эфире мы — команда. Нет, даже не так.       Мы — это мы.       Это было больше, чем правило — это был якорь, тихий маяк, к которому мы возвращались, даже когда мир трещал по швам.       Наш неизменный ритуал, не прописанный нигде, но пульсировавший в каждом эфире — мы и наши танцы на грани: толчки плечами, мимолётные касания, нарочитые подколки и взгляды — слишком долгие, слишком острые, чтобы быть случайными.       И фанаты сходили с ума. А мы...       Мы просто возвращались друг к другу, несмотря ни на что. Даже когда злились друг на друга, даже когда не разговаривали.       Гук и я всегда ходили по острию ножа, выводя из себя и компанию, и, чего греха таить, Намджуна — и в этой игре было больше правды, чем во всём, что мы говорили друг другу. Как будто только в кадре, под светом вспышек, мы могли быть собой.       Без защиты, без оправданий, просто: ты и я.       А теперь Чонгук прошёл по нашему святому правилу, как по пыли на полу.       Я молча выдохнул — медленно, сквозь зубы. Что-то внутри дрогнуло, но не сломалось, и я решительно подался вперёд. Улыбка легла на губы — не совсем моя, но достаточно убедительная.       Да и чёрт с ним, пусть дуется. Пусть хоть утонет в своём молчании — я всё равно собираюсь радоваться жизни.       — Несмотря на то, что моё лицо ещё не вернулось в прежний вид... — выхватил я голос Чимина, и, не дослушав, хлопнул его по плечу чуть сильнее, чем нужно, потому что... на него я тоже злился.       — Не переживай, — сладко улыбнулся, — к весне всё вернётся.       В ответ — взрыв смеха, потому что рано. Момент, ради которого мы все здесь сегодня собрались, ещё не настал.       — Тебя прибить? — Чимин тут же обернулся и легко толкнул меня в грудь. Тепло его ладони на секунду заземлило, и я позволил себе короткий смешок.       И тут Гук всё-таки посмотрел на меня: смеясь, мельком, вроде бы по-доброму, но буквально через секунду опять отвернулся — с таким видом, словно поймал себя на чём-то лишнем.       Блять, ну и как тут радоваться жизни? Он же всё портит. Каждый раз.       Я изо всех сил старался не выпадать — смеялся с ребятами, поддерживал разговор, подыгрывал шуткам и даже вроде бы сливался внешне с общим настроением, но внутри это не работало.       Всё не так. Всё не то.       В каждом движении, в каждом слове ощущалась какая-то пустота, странное эхо, будто самая важная деталь вдруг исчезла, и теперь все попытки собрать себя — просто механика.       — Получается, это была не фонограмма? — поинтересовался Гук и сделал в воздухе характерный жест, как если бы играл на пианино.       Точно, сейчас же речь идёт о туре Джина.       — Нет, я сам играл, — подтвердил тот.       Я тут же решил использовать подвернувшийся шанс и специально повторил чуть громче:       — Он на самом деле играл, — с преувеличенной бодростью повторил я, повернувшись с определённым намерением — вытянуть Гука обратно, вытащить его хоть на секунду в общий разговор, чтобы заставить встретиться взглядом и вновь почувствовать этот контакт, этот живой ток между нами, который раньше был всегда.       Но...       Мои слова просто исчезли — растворились в общем гуле голосов, ни на миг не зацепив того, кому они предназначались.       Чёрт.       Как же он меня бесит. Последние полгода — словно по кругу. Чонгук раздражал с какой-то удивительной, пугающей стабильностью.       Он постоянно чего-то хотел от меня: ждал слов, объяснений, шагов навстречу — будто я мог дать больше, чем было во мне самом. Его ожидания висели в воздухе, как густой пар: иногда душили, а иногда просто нервировали до бессилия. Любая мелочь превращалась в разговор, любой разговор — в разбор полётов.       А я... Хотел свободы.       Пространства, в котором можно было бы дышать, не оглядываться и не взвешивать каждое движение. Порой хотелось просто тишины, чтобы не слышать ни чужих обид, ни собственных сомнений. Одним словом, я просто хотел быть собой — без вечного ощущения, что Гук за мной следит, ждёт и требует.       Может, я тоже в чём-то был неправ, но именно этого — простого воздуха между нами — мне отчаянно не хватало.       Я поглядывал на Чонгука, на то, как он уходит в себя перед миллионами людей по ту сторону камеры, как будто пытается стать незаметным, и ловил себя на странном равнодушии. Как будто внутри что-то обмякло, устав сопротивляться.              И я не знал, как это исправить.       С каждым днём всё казалось сложнее, запутаннее, словно мы оба заходили всё дальше в лес, не оставляя за собой ни одной тропы назад. Но самое страшное — я вдруг понял, что уже даже не до конца уверен...       Хочу ли я что-то исправлять?       — А у нас разве не Тэхён отвечает за планы? — вдруг вкрадчиво протянул Намджун. Его голос прорезал мой внутренний шум, раздвинув плотную завесу мыслей.       Я вздрогнул. Моргнул.       А? Что?       Джин тоже повернулся ко мне, с той самой фирменной полуулыбкой — мягкой, но настойчивой.       — Тэхён, давай, расскажи нам, — проговорил он, ободряюще кивнув и невольно вытягивая обратно за шиворот из темноты, в которую я незаметно провалился.       Чтобы замять паузу и чтобы никто не успел заметить, что со мной что-то не так, я вызывающе усмехнулся.       — Я вас не слушал, — выдал, стараясь, чтобы прозвучало легко и по-дурацки, как невинная шутка. Ребята засмеялись, хотя, если честно... Это была правда.       Я сел поудобнее и подсознательно пододвинулся ближе к Намджуну.       Хватит. Соберись. Чёрт возьми, ты же ждал этого.       Первый совместный эфир после армии. Первый, мать его, шанс почувствовать, что вы снова вместе. Мне доверили сказать самое главное, а я сижу тут, как дурак, и варюсь в собственных эмоциях из-за одного обидчивого идиота, который даже не утруждает себя посмотреть в мою сторону.       Соберись, Тэ.       Потом будешь разбираться, что чувствуешь, а сейчас — просто делай то, что умеешь.       — Так когда выйдет новый альбом? — снова вернулся к теме Намджун, вопросительно повернувшись и хлопнув меня по колену.       Я опять усмехнулся, коротко вдохнул и бодро ответил:       — Весной следующего года!       Остальные тут же загалдели, заулыбались, захлопали в ладоши — и под этот шум, как вспышка, мелькнула мысль:       Если, конечно, мы с Гуком не разосрёмся в край до этого.       Но вслух я, естественно, ничего не добавил — просто продолжал улыбаться.              ***              С ребятами попрощались тише обычного: слишком быстро, без привычных подтруниваний у дверей, без медленных сборов и без разговоров, которые обычно затягиваются на десять минут. Просто обнялись — коротко, почти формально, кто-то, кажется, Хоби, бросил «напишите, как доедете», но даже это прозвучало как-то неуверенно. Неловкость повисла в воздухе, тягучая, как пар в закрытом окне машины.       Они явно о чём-то догадывались.       Разумеется, даже идиот бы сообразил, что между нами с Гуком происходит что-то несказанное и неприятное. Может, ещё и не разрушающее, но уже точно не прежнее.       Но вопроса так и не прозвучало. Ни одного «всё в порядке?», ни единого взгляда в упор, и от этого почему-то стало ещё хуже.       Словно нас щадили.       Словно уже знали, что не стоит дотрагиваться.       Мы доехали до моего дома в полном молчании, только свет фонарей, скользящий по обивке сидений, и редкий шум тормозов, как будто внутри машины существовал отдельный мир, где разговаривать было строго запрещено.       У входной группы я коротко кивнул водителю, и мы его отпустили. Потом поднялись в лифте — тоже в тишине: Гук стоял сбоку, чуть отодвинувшись и уставившись в стенку лифта с такой сосредоточенностью, словно считал этажи по шву в панелях. Я — с другой стороны, скрестив руки и упрямо не глядя на него.       Двери отъехали с глухим звуком, и мы вошли в квартиру. Сняли обувь. Он поставил кроссовки аккуратно, как всегда, я — тоже как обычно, резко швырнул в угол.       И вот в прихожей, в этом привычном бытовом полумраке, где всё было до боли знакомо — полка, куртки, его ключи в чаше у зеркала — я уже не выдержал.       — И что? — сорвалось с губ практически помимо воли. Голос прозвучал тише, чем я ожидал, но всё равно грубовато. Повернулся к Гуку. — Теперь так и будет продолжаться?       Он резко нахмурился в ответ, но не удивился моему выпаду. Как будто ждал, как будто и правда всё это время отсчитывал секунды до первого взрыва.       — Что именно? — поднятая бровь, а в вопросе уже отчётливо слышалось ответное раздражение и готовность защищаться. Яростная решимость — снова спорить.       — Вот это, — я махнул ладонью сверху вниз, указывая на всего Чонгука. — Теперь каждый эфир будешь сидеть с недовольным лицом? Или только тогда, когда рядом я?       Он хмыкнул, коротко и без улыбки.       — Это единственное, что тебя волнует? — и, не дожидаясь ответа, Гук прошёл дальше по коридору и хлопнул в ладоши — включился свет.       Я сжал челюсть.       Ну вот опять. Он отстраняется, уходит и ведёт себя так, будто всё это — мой бред. И теперь я выгляжу, как истеричный, потому что — ну ты же сам начал. Как будто опять виноват я.       — Бля, Гук, прекрати меня пилить, прошу, — простонал я, проводя руками по лицу. — Ты же мне банально выносишь мозг.       Он рассмеялся: не весело — а тихо, через нос, как если бы я только что подтвердил его худшие мысли.       — Ага, конечно. Я снова выношу тебе мозг. Замечательно, — бросил он, вскинув подбородок. — То ты недоволен, что я молчу, то недоволен, что я говорю.       — А ты разве говоришь? — я не удержался от повышения тона. — Ты бурчишь себе под нос и ходишь с вечно недовольной... Недовольным лицом! А я домой пришёл, я хочу просто посидеть спокойно. В тишине. В своей квартире. Без этих твоих вздохов и косых взглядов!       — Хватит, — отрезал Гук и скривился от злости. — Я задолбался быть виноватым за то, что просто стал другим.       — А я задолбался жить с человеком, который «стал другим», но при этом даже не пытается остаться со мной! — выстрелило из меня прежде, чем я успел подумать.       Гук отшатнулся. Буквально, будто я его толкнул. А затем глянул на меня — долго, в упор.       — Ты шутишь, что ли?! — голос у него сорвался. — Я писал тебе! Каждый грёбаный вечер! Пытался хоть как-то держать связь, хоть чем-то напомнить, что я вообще существую! А ты вечно занят! То сослуживцы, то друзья, то родители, то кто угодно — только не я. Мне полтора года пришлось ждать, когда ты вспомнишь, что у нас вообще есть «мы»!       Сжал губы. Внутри словно кто-то коротко дёрнул за нерв — кольнуло виной, потому что... Он ведь не совсем не прав.              Я и сам это знал: да, бывал холоден. Иногда намеренно, иногда — просто не знал, как по-другому. Но и Гук-и... Неужели он не понимает, что телефонные звонки и переписки — это не жизнь? Это не рядом, не вместе. Это как...       Чёрт, это как коммуникационный онанизм какой-то.       Живое общение — это запахи, касания, ритм дыхания, раздражение от чужого присутствия и кайф от него же, а не сообщение на ночь глядя.       — А ты чего хотел? — выдохнул я, с прищуром. — Чтобы я бросил всё и сидел у экрана, как преданный пёс? Угадывал, что ты там чувствуешь между двумя предложениями в чате? Ты не звонил, ты не говорил ничего по делу. Ты просто сбрасывал «привет, как день» каждый вечер, и считал, что этого достаточно, да?       Гук выпрямился и сжал челюсть.       — Ну, я хотя бы пытался.       Я сглотнул. В груди что-то сжалось — туго, колюче, почти до тошноты.       Нет. Стоп. Не надо. Лучше промолчать.       Сдержись. Просто сдержись.       Но...       Назад пути не было.       — Да знаю я, как ты «пытался», — выдал то, что беспокоило больше всего, хоть я и не хотел себе в этом признаваться. Слова соскальзывали сквозь зубы, пропитанные злостью и чем-то совсем ядовитым — наверное, горечью, которая копилась во мне все эти годы. — Посмотрел бы я, как бы ты отреагировал, если бы кто-то из моих друзей в интервью вкинул, что «просыпался ночью от того, что моя башка храпит у него под боком»**.       Чонгук вспыхнул мгновенно — словно всё, что он сдерживал до этого, вырвалось наружу за долю секунды. Лицо вспыхнуло, щёки налились злостью, и он резко шагнул ко мне — так близко, что я почувствовал, как дрожат его губы. Он тяжело дышал, сражаясь с собой, чтобы не сорваться окончательно.       — Не смей, — прошипел он. — Не смей приплетать сюда Чимина! Он единственный... Единственный, кто был рядом всё это время! Кто вообще был рядом! Единственный, кому я был нужен, когда от тебя — только тишина!       Я даже не понял, в какой момент во мне что-то надломилось. Словно кто-то внутри щёлкнул тумблер — и всё хлынуло наружу: злость, страх, ревность и старая обида. Фыркнул, сорвался в полусмех — злой, почти беззвучный. Плечо дёрнулось само собой — как будто я пытался стряхнуть с себя всю эту боль.       И вдруг — Чонгук толкнул меня.       Не с размаху, но жёстко — со злым нажимом ладоней в грудь, от которого всё нутро обожгло. Я неловко оступился и ткнулся поясницей в угол стола — стало по-настоящему больно. Не от удара даже — от унижения.       От того, как легко он это сделал, — как если бы всерьёз хотел, чтобы я почувствовал, что заслужил.       Ярость не заставила себя ждать. Она поднялась внезапно — дикая, рвущаяся из-под контроля. Не думая, не сдерживаясь, я пихнул Гука в ответ: резко, наотмашь, почти на автомате.       Его локоть задел стойку у стены, что-то со звоном грохнулось на пол — ваза? лампа? — я даже не посмотрел.       Мы замерли, громко дыша.       Смотрели друг на друга в упор — как два зверя, загнанные в угол, оба на грани, оба не верящие, что дошли до этого ужаса.       — Ты вечно беспокоишься о своей репутации, — выплюнул Чонгук, лихорадочно глотая воздух. — О том, как тебя видят, любят ли. Эти наши игрища на публику — милые моменты в эфире, «взаимопонимание», «химия»... А если подумать, были ли у нас вообще отношения, Тэхён?       Он вскинул подбородок, но взгляд не удержал — ушёл в сторону.       — Или всё это с самого начала было только спектаклем на потеху толпе?       Я сглотнул, чувствуя, как голос прилипает к горлу.       — Что ты несёшь, Гук-и, — покачал головой, с усилием выдавливая из себя ровный тон. — Конечно, у нас были отношения.       Были.       Это слово ударило в мозг раньше, чем я успел его окончательно осознать.       Были. Не «есть».       Были.       Губы беспомощно дрогнули. Я замолчал — но поздно. Уже поздно.       Чонгук глухо усмехнулся и опустил взгляд с таким убитым видом, словно подтвердились его самые страшные опасения. Я тоже отшатнулся, пальцы сжались в кулаки так сильно, что костяшки побелели. Тело дрожало — от злости, от бессилия и от ужасающего осознания: это не ссора. Это конец.       Не гипотетический, не в будущем. Он уже происходит. Прямо сейчас.       Пахло пылью, разбитой керамикой и въевшейся горечью — почти физической, словно воздух в комнате был сожжён дотла. А мы стояли среди обломков — в прямом и в переносном смысле.       — Я поеду к себе, — наконец, выдохнул Чонгук и провёл ладонью по лицу, пытаясь стереть с кожи не только напряжение, но и всё, что между нами только что случилось. Плечи напряжены, спина прямая до абсурда — как если бы он держал равновесие над пропастью.       Затем Гук направился к двери, но спустя пару секунд застыл на пороге. Голос — низкий, плоский, безжизненный:       — По работе всё должно остаться, как было. Ничего не должно развалиться из-за нас. Справишься?       Я коротко и глухо усмехнулся. Между рёбрами забурлило что-то липкое — гнев, обида и почти извращённое удовольствие: раз уж падаем, то хотя бы в разные стороны.       — Конечно, — бросил я. — А ты?       Гук резко повернул голову и скривился так, словно я снова ударил его.       — А я уже давно справляюсь, — отрезал он.       И вышел, хлопнув дверью.       ***       Запах кофе, шум компрессора, свет из‑под двери — всё казалось привычным, но будто приглушённым, как через плёнку. Я опять плохо спал, лицо ломило от усталости, и голос с утра звучал глухо, словно чужой.       Мы сидели в «Genius Lab» втроём — я, Чимин и Шуга-хён. У каждого был микрофон, но только у Шуги — творческая энергия: он щёлкал по пэдам, поднимал глаза, кивая в такт, и время от времени что-то бурчал себе под нос, записывая мысли на телефон.       Я старался включаться, честно, но всё внутри было ватным. Даже Чимин сегодня не докапывался — только кивал мне, слегка улыбаясь и подбадривая.       — Хорошо звучит, — сказал Шуга между делом.       — М? — я не сразу понял, что он про меня.       — Ты, как всегда, хорошо заходишь в припев — чисто и с воздухом. Это то, что надо.       Я лишь натянуто хмыкнул.       Он всегда нас хвалил, даже когда мы сами ощущали себя полным дерьмом. Особенно тогда. Наверное, это суперсила Юнги — верить в нас больше, чем мы сами.       Чимин всё чаще посматривал на часы — сперва украдкой, а потом почти каждые пять минут. Когда стрелка перевалила за час дня, он заёрзал, откинулся в кресле, нащупал взглядом сумку и решительно поднялся.       — Мне надо отъехать на обед на пару часов, — сказал Чим, скинув наушники с шеи. — Вечером ещё сессию устроим?       — Это вряд ли, — буркнул Шуга, не отрываясь от экрана. — Я тоже скоро поеду, надо сменить няню.       Он зевнул и потер лоб — судя по усталому виду, спал не дольше меня.       — А Эва где? — спросил Чимин, деловито сворачивая провод.       Юнги в ответ вздохнул, но в уголке губ скользнула довольная ухмылка.       — Ей предложили повышение, с октября вступает в новую должность. Вчера улетела в главный офис — на встречу с топ-менеджментом.       Сказал это просто, но по глазам было видно — гордится.       — Вау! Передай ей поздравления, — я поднял брови, вытянув губы в немного преувеличенном, но искреннем жесте уважения. — И как же вы теперь будете?       — Как-нибудь, — Шуга неопределённо махнул рукой и снова уставился в монитор, где сплошным забором строились дорожки. — Прорвёмся.       — Круто, — кивнул Чимин, уже переминаясь в дверях. — Тогда пиши, как прилетит, я загляну. Вино притащу — отметим.       Юнги поднял большой палец, даже не глядя — стандартный сигнал «ок». На прощание они коротко стукнулись предплечьями, меня Чимин похлопал по плечу и убежал, на ходу залипая в телефон.       Дверь за ним мягко прикрылась, и стало тихо.       А я остался сидеть, непроизвольно покачиваясь в кресле и глядя в один и тот же угол, где на полу лежал чехол от микрофона. Говорить не хотелось, уходить — тоже. И казалось бы всё по делу, вроде бы просто рабочий день, а внутри — ком.       Усталость, тревога и какая-то дурацкая обида, которую я и сам себе объяснить толком не мог.       Шуга тоже не оборачивался. Он, как всегда, был с головой в музыке — крутил ручки на пульте и ловил баланс, чуть приоткрыв рот в своей характерной сосредоточенности. В ярком свете монитора его профиль казался выточенным: жёсткий, острый, до последней мышцы собранный на звуке.       — Как дела? — вдруг негромко спросил он, не отрывая взгляда от экрана.       Я вздрогнул.       Этот вопрос прозвучал не просто так — Юнги никогда не спрашивал просто так. Он всегда чувствовал.       — Не знаю. Наверное, нормально, — пожал я плечами, продолжая гипнотизировать угол.       На самом деле — без понятия.       Шуга слегка наклонился вперёд, приблизив голову к монитору, щёлкнул мышкой — и в наушниках снова зазвучала разбитая на дорожки демка. На экране мигали волны звука, подсвеченные бледно-синим. Он хмурился, щурился, будто пытался выхватить что-то неуловимое между битами, за пределами слышимого.       — Иногда кажется, что всё разваливается, — сказал он вдруг. — Слушаешь — и слышишь кашу.       Он потянулся, чтобы покрутить ручку на микшере. Бас моментально стал глуше, а вокал красиво отошёл на задний план.       — А потом чуть-чуть смещаешь долю...       Юнги передвинул сэмпл буквально на пару миллисекунд — и вдруг всё срослось. Бит сел, голос зазвучал увереннее, а в ритме что-то щёлкнуло, как кости после долгого сна.       — Слышишь? — победно спросил он, приподняв бровь. — Оно было там всё это время, просто вход не тот выбрали.       Я задержал дыхание. Что-то противно заворочалось внутри, закололо под рёбрами.       — А если в итоге крутили-крутили несколько лет, но так и не совпало? — выдохнул я едва слышно, потому что слова прилипали к горлу.       Юнги почесал затылок, откинулся на спинку и удовлетворённо хрустнул шеей. Его взгляд метнулся к потолку, будто он искал ответ где-то в шумопоглощающих панелях.       — Можно, конечно, попробовать с другим битом, — задумчиво протянул он. — Отрегулировать, подстроить, где-то срезать, где-то заглушить... Там ведь тоже придётся подгонять и на слух вытягивать. А иногда — вообще всё мимо, только время зря потеряешь.       Шуга на мгновение замер. Я видел, как у него дёрнулась челюсть, а потом он усмехнулся, выдохнул сквозь нос и убрал волосы со лба.       — Но, честно? — он наконец повернул голову ко мне, и в его глазах лампы оборудования отражались, как огни ночного города. — Если в треке есть чувство, от него не уходят. С ним остаются и работают — даже когда тяжело. Потому что только так рождается что-то настоящее. Вечное.       Я фыркнул и с шумом откинулся на спинку кресла.       Легко ему говорить. Он же теперь самый женатый человек на земле, ни дать, ни взять. Даже несмотря на то, что формально не женат.       У них с Эвой и правда всё вышло, как по нотам: настроенные частоты, выверенный баланс — без сбоев, без фальши. Они совпали, как два разных, но идеально подходящих по форме кусочка мозаики: настолько разные, что интересны друг другу, и в то же время настолько одинаковые, что в бытовом хоре не сбиваются с ритма. Ни тебе обид, ни перегрузов, ни внезапных срывов на середине трека.       Я почувствовал мимолётную зависть — колючую, как новый свитер.       К их стабильности.       К тому, что у них было «как-нибудь, но вместе».       К тому, что Шуга вообще мог говорить что-то вроде «лучше доработать, чем поменять бит» — потому что знал, что там, по ту сторону экрана, у него есть человек, ради которого стоит дорабатывать.       Он потому и не меняет бит, потому что у них всё сложилось с самого начала.       Я невесело хмыкнул, покосившись на силуэт друга у монитора.       Может, самое страшное — это даже не потерять кого-то, а остаться один на один с собой и вдруг понять: а ты и не знаешь, кто ты есть без него.       Всё, что я строил внутри себя — опиралось на нас. На это мы, которое тянулось с самого дебюта, с поездок, с закулис, с тех ночей, когда мы ржали до слёз, и с тех вечеров, когда молча варили кофе, потому что и так всё ясно.       Я рос — на его глазах. Искал себя — через него.       И теперь, когда он вдруг перестал быть центром моей гравитации, я словно вышел в открытый космос: без шлема, без привязки. Мы с Чонгуком были вместе так долго, что сейчас я даже не представлял, как звучит музыка моей жизни без него.       Не в треках, а вот в этом — в повседневности. В мелких нотах: кто рядом утром, кто знает, где лежат мои вещи, кто чувствует, что я вот-вот перегорю, просто по тому, как я молчу.       Но, может, пора? Может, всё это и было знаком, что я застрял. Что внутри себя я всё ещё семнадцатилетний, тот, который не умеет быть один — не потому, что не хочет, а потому что не пробовал.       Может, я вовсе не Гука люблю, а ту версию себя, которая была рядом с ним?       Я вновь посмотрел на Юнги, который всё так же сидел перед экраном, чуть склонив голову: сосредоточенный, привычный, не выспавшийся — но цельный.       И вдруг осознал, что тоже так хочу.       Хочу знать, как звучу я сам.       Без подложки. Без второго вокала.       Без Чонгука.       ***       Сколько выпил — не помню. Счёт давно потерялся между вторым бокалом шампанского и чьим-то шёпотом прямо в ухо.       Но мне было хорошо. Впервые за долгое время я ощущал полноту жизни.       Тело мягко плыло в ритме — басы катились по позвоночнику и вибрацией стекали в ноги. Пульс бился в висках, в ступнях, в животе. Всё живое. Всё здесь.       Я чувствовал, что вернулся к тому образу жизни, который всегда был мне по душе. Люди оборачивались, улыбались, кто-то махал мне с балкона, а кто-то подавал коктейль прямо через толпу.       Всё в этом вечере, в этом клубе — для меня.       Свет.       Шум.       Мокрые тела.       Смех.       Руки на плечах, вспышки телефонов.       Даже этот шест, на котором я покрутился пару раз, сорвав бурные овации.       Рядом — Бого́м***, уже в расстёгнутой рубашке, с бессовестной ухмылкой и глазами, в которых плещется что-то острое. Я снова был на пике, снова в центре внимания. Я сегодня — не Тэхён, который злится, скучает или запутался.       Сегодня я — Тэхён, которого хочется.       Спустя пару часов непрерывного веселья мы с Богомом рухнули на диван, глотая воздух так жадно, словно только что пробежали марафон. Оба — влажные от пота, раскрасневшиеся, с тяжёлыми, горячими плечами и алкоголем в крови.       Майка прилипала к коже, в челке застряли серебристые конфетти — они падали с потолка где-то час назад, но, кажется, до сих пор не закончили осыпаться. Где-то за колонной музыку скрутили до фонового гула, и теперь басы не били, а вибрировали прямо в груди, будто сердце на секунду стало внешним динамиком.       Богом рассмеялся, низко и хрипло. Безуспешно стряхивая конфетти с волос, он откинулся назад и закинул одну ногу на другую.       — Такого масштабного приветствия на парижской неделе моды я ещё не видел, — удивлённо протянул он, вытаскивая мятые сигареты из заднего кармана джинсов. — Что ж... Всё ради тебя, Король Тэ.       Я только хмыкнул в ответ. Глаза щипало от сигаретного дыма, но в этой душной, потной точке времени и пространства мне было действительно спокойно.       Без мыслей. Без Чонгука. Без необходимости что-то решать.       Просто — хорошо.       — Ты сегодня сам на себя не похож, — заметил я, косясь на то, как Богом невозмутимо прикуривает. — Ведёшь себя совсем не так, как на вечеринках в Сеуле.       Друг посмотрел на меня в упор и закурил, не торопясь. Вдохнул, выдохнул — струйка дыма прошлась по воздуху, как кисть по холсту.       — Так мы и не в Корее, — резонно возразил он и внезапно подмигнул, наклоняясь ближе. — Тут можно всё. И, что немаловажно, всё останется здесь. Приватность — первое, о чём заботятся, особенно когда ты лицо бренда. Поверь мне, эти ребята отлично умеют устраивать подобные мероприятия.       Я лишь кивнул, не до конца понимая, что именно Богом имеет в виду, но в зале уже чувствовалась смена температурного режима — словно с каждой минутой становилось всё интимнее.       Внезапно друг кивнул в сторону барной стойки.       — Выбирай любого, если хочешь, — сказал он так повседневно, словно речь шла о выборе блюда из меню.       Обведя взглядом клуб и не найдя никакого стола, я даже не сразу осознал, куда дует ветер. А когда дошло — выдохнул носом и хрипло рассмеялся.       — Серьёзно?       — А что такого? — друг наклонился ко мне, и в полумраке его глаза вызывающе блеснули. — Ты же сам сказал, что ты свободен.       Свободен. Слово звякнуло внутри, как лёд в бокале.       Ещё неделю назад оно казалось мне гордым и чистым, будто я сбросил с себя что-то тяжёлое. Будто это был выбор. Но сейчас...       Сейчас оно звучало как-то жалко, даже стыдно. Словно я не освободился, а отступил и сдался.       И за эти мысли — за собственную растерянность, за дрожь в животе, которую я не хотел признавать, — я сам на себя разозлился.       А что мне, собственно, мешает?       Чего я жду?       Действуя наперекор сомнениям, я резко потянулся к бокалу и решительно опрокинул остатки в один глоток.       — Что мне нужно делать?       Богом скривил губы в ленивой ухмылке и снова махнул головой в сторону стойки.       — Просто подай сигнал, — он подал пример, подняв свой бокал. — Остальное они сделают сами, не парься.       Охуеть.       Где-то в глубине сознания всплыли голоса друзей. Они, помнится, пару раз говорили, что иногда можно сбросить напряжение, если всё уж совсем хреново, на таких вот вечеринках, за границей.       А я... Я ведь раньше даже не думал об этом никогда — по понятным причинам.       И вот теперь — с пульсирующей от алкоголя головой, с жаром под кожей и с холодком под рёбрами — я, не давая себе больше ни секунды на размышления, поднял пустой бокал и тоже отсалютовал в сторону бара.       Не девушкам — парням.       Они подошли не сразу. Минуты две ничего не происходило, и я уже начал подозревать, что Богом просто пошутил. Но потом к нам присоединились несколько человек — так естественно и непринуждённо, словно кто-то отрепетировал всю сцену до нас.       Двое девушек и двое молодых мужчин: идеально подобранные, стильные, безупречно ухоженные, с мягкой, вкрадчивой уверенностью, которая никогда не спрашивает разрешения.       — Боже, не верится, что напротив меня — такие знаменитости, — одна из девушек дозированно улыбнулась. — Безумно жаль, что нельзя с вами сфотографироваться. Политика бренда — строго конфиденциально.       Я хмыкнул, пряча глаза в стакан.       Понятно. Прозрачно дала понять, что всё безопасно и чётко: меня не сольют. Моё имя стопроцентно не утечёт.       Сперва я ждал какого-то очевидного флирта и банальных фраз, но оказалось, что профессионалы работают куда тоньше.       Никакой спешки, никакой пошлости — просто разговор, настолько лёгкий, насколько позволял мой дырявый английский. Собеседники подхватывали фразы и кивали с интересом, если я запинался. Они подставляли свои слова, подыгрывали и показывали мемы на телефонах — какие-то странные тиктоки, о которых я, кажется, слышал от Хоби. Один из парней открыл карту и спросил, куда я бы хотел поехать в Париже, если бы был не Тэхён, а просто парень из Сеула.       Я что-то неуклюже пробормотал в ответ, и они засмеялись — не со злостью, не с подколом, а доступно и весело.       Всё было идеально и выверено до мелочей, как будто я не на тусовке, а на приватной репетиции. Наши новые друзья не позволяли себе ни одного случайного касания, но смотрели с интересом. Создавалось ощущение: стоит только захотеть — всё уже готово.       И эта тонкость, эта мягкая, безотказная готовность завораживала.       В какой-то момент Богом потянулся и лениво улыбнулся одной из девушек — той, что всё время сидела к нему чуть ближе остальных.       — Проведёшь мне экскурсию по клубу? — спросил он как ни в чём не бывало, но взгляд уже скользил по ней иначе — по-хозяйски.       Девушка рассмеялась так уверенно, как будто только этого и ждала. Вторая — если и была разочарована, то ни один мускул на лице этого не выдал: она просто встала вместе с ними, и через секунду все они растворились в толпе.       А я остался на диване — с наполненным бокалом и с тишиной, в которой вдруг оказалось слишком много пространства.       Мысль о том, что делать дальше, даже не успела оформиться — один из парней, сидевший чуть в стороне, подался вперёд. Тёмные волосы, серьга в ухе, нагловатая улыбка — как у тех, кто знает, как именно нужно смотреть, чтобы произвести впечатление. Имени я так и не запомнил.       — Хочешь, тоже покажем, как тут всё устроено? — он наклонил голову. — Можем пойти все вместе или... Только вдвоём.       Я сглотнул. Дыхание сбилось.       — Вдвоём.       Он не стал переспрашивать: просто кивнул, молча поднялся и подождал, пока встану я.       А потом — всё будто в тумане, рассеивающемся и одновременно заглушающем. Свет вытягивался в размазанные дорожки, пол пружинил под ногами, голоса — отдалялись.       Мой спутник шёл впереди, слегка оборачиваясь и указывая путь, а я шёл за ним.       Шёл — сам, как будто это и был мой выбор.       И как будто это и было свободой.       Мы пробирались через коридор, едва подсвеченный красноватыми лампами. За каждой дверью — чья-то своя тишина, приглушённый смех, хриплое дыхание и музыка, превращённая в ритмичный пульс.       Наконец, парень приоткрыл одну из дверей, придержав её для меня.       — Сюда, — сказал просто.       Тёмная комната с низким диваном, сдержанной подсветкой и зеркалами на потолке. Кондиционер тихо шумел в углу. Закрылась дверь — и звук внешнего мира пропал.              Мужчина медленно подошёл ближе.       Сначала я ощутил только тёплую ладонь на моём плече — не тяжело, почти мимолётно — и вздрогнул. Не от страха — от непривычности.       Горячие пальцы скользнули по ткани майки, они обогнули ключицу и коснулись шеи. Я не думал — просто чувствовал.       Слишком много алкоголя, слишком много напряжения, слишком много лет, в которых не было никого, кроме Чонгука.       Даже когда он молчал — он был. Даже когда он уходил — был. А теперь была тишина и чужие настойчивые ладони.       В какой-то момент я закрыл глаза. Парень встал вплотную, его грудь почти касалась моей.       — Хочешь, я начну? — шёпот как обещание. Он приподнял уголки губ, приблизив своё лицо к моему, и ждал. Ждал моего сигнала.       И я... Кивнул. Почти незаметно — одними ресницами, будто и сам не до конца поверил, что сделал это — но кивнул.       Цепкие пальцы тут же сжали моё плечо и скользнули ниже: по линии руки, по боку, а затем через ткань — к талии. Парень наклонился ещё ближе, дыхание коснулось мочки уха: тёплое, ровное, знающее.       — Просто расслабься.       И я попытался.       А дальше — влажность губ и едва ощутимый толчок бёдрами. Язык скользнул внутрь с ленивой, тягучей решимостью, и всё сразу сдвинулось. Дыхание стало общим, а тепло другого тела накрывало, как одеяло в душной комнате. Я чувствовал, как оно давит, плавит и не даёт отстраниться.       До этого я не целовал никого, кроме Чонгука.       А теперь — это. Совсем другое. Чужое.       Руки обвили мою талию и мягко, почти неуловимо, подтолкнули к стене. Я отступил, потому что снова позволил. Спина соприкоснулась с прохладной поверхностью.       Парень прижался ближе, скользнул носом по щеке и коснулся шеи. Нижняя губа, закушенная от возбуждения, была уже немного распухшая, глаза — затуманенные, но направленные: они смотрели жадно, и в них не оставалось места сомнениям.       Я всё видел, всё чувствовал. Спустя пару минут предварительных ласк начали проступать эмоции — через слоистую пелену алкоголя и чего-то...       Чего-то дрожащего внутри.       Чего-то, что не имело названия, но отчётливо отзывалось под рёбрами — не отвращением и не стыдом, а чем-то более сырым и глубоким. Таким, от чего у висков билось кровь.       Не прекращая терзать губами мою шею, парень провёл ладонью по груди — неторопливо, с нажимом, пальцы цеплялись за ткань. Второй рукой он уже был у пояса.       Я... Снова не остановил.       И только когда он опустился передо мной на колени, а тонкие пальцы с деликатной решимостью принялись расстёгивать ремень, а затем и ширинку, меня вдруг пронзило.       Внутренний ужас, как внезапный обрыв сна. Как падение в пустоту, когда земля вот-вот должна была быть под ногами — но её не оказалось.       Я не хочу.       Не хочу.       Не буду.       Не должен?..       Не знаю.       Всё тело сжалось в одну точку. Пульс гудел в ушах, ладони моментально стали влажными от пота. Я запрокинул голову, уткнувшись затылком в стену, — не от наслаждения, а чтобы хотя бы на миг собраться.       Вдох. Выдох.       Хрипло.       Раз. Второй.       Потом опустил взгляд — вниз, на парня, который как раз поднял глаза.       И в эту секунду я не смог найти ни одного слова, ни единого подходящего звука.       Я просто покачал головой.       Медленно. Без стыда, без объяснений.       Он тут же замер и, к счастью, оказался достаточно сообразителен, чтобы понять: это не «давай наоборот».       Это ясное, чёткое и конкретное — «стоп».       Мы вышли так же тихо, как и зашли. Воздух в клубе казался другим — ещё гуще, ещё душнее, или это мне так только показалось. Парень растворился в толпе почти сразу, не обернувшись и не выказав в мою сторону ни упрёка, ни смущения.       А я так и остался стоять посреди зала, ошалевший и растерянный. Глухой гул клубной музыки снова ударил в грудную клетку, только на этот раз — невыносимо.       Богом явно был занят где-то там, в темноте, поэтому, потоптавшись пару минут на месте, я собрался с мыслями, вызвал водителя и поехал в отель.       Руки дрожали. Внутри всё горело стыдом, облегчением и страшным, невыносимым презрением.       Но больше всего — злостью.       На него.       На себя.       Я буквально давился обжигающей, лютой яростью, — такой, от которой хочется то ли выть в подушку, то ли разбить стекло, то ли уснуть и не просыпаться.       Ненавижу Чонгука. Это он во всём виноват. Он. Кулаки сжались так сильно, что хрустнули костяшки.       И вдруг — голос из динамиков: нежный, тихий, обволакивающий. Тот самый голос, который я знал лучше любого другого.       ...       — I wish you went behind my back       And told me lies and stuff like that...       Машина стояла на светофоре, а я, кажется, перестал дышать — просто застыл, вцепившись пальцами в сиденье.       Блять, это что?! Песня про расставание?       Когда он, чёрт возьми, успел это написать?       Но потом, спустя мгновение... Я вспомнил.       Мы валялись на кровати, сбив простыни в один большой клубок, в комнате пахло кожей, лавандой и чем-то ещё — мной и им, наверное.       Я лениво скользнул пальцами по бедру Гука, потом погладил чуть выше и услышал, как он хмыкнул, а затем аккуратно высвободился, чуть отодвинув в сторону мою руку.       — Не-а. Я и так почти опоздал.       — Куда? — пробормотал я, приподнимаясь на локтях.       Гук уже тянулся за боксерами и футболкой, брошенной на спинку стула ещё с вечера. Свет скользнул по его плечам, по татуировкам, по линии позвоночника — и я, чёрт возьми, на секунду даже забыл, как дышать.       — Ты никогда не слушаешь, что я говорю, — он вздохнул, натягивая футболку через голову. — Suchwita, помнишь?       — Всё я слушаю, — проворчал я, сев и потирая глаза. — Просто не сообразил, что уже среда. И потом, ты же уже был у Шуги на шоу, зачем идти ещё раз?       Гук глянул на меня так, словно я только что спросил, зачем птице крылья. В такие моменты он был невыносимо милым: брови чуть нахмурены, глаза прищурены, губы поджаты. Я рассмеялся и, не удержавшись, рванул его обратно на кровать, обхватив за талию.       — Тэ! Отпусти! — запротестовал он, смеясь.— Мне нужно продвигать альбом! Между прочим, — добавил он, вырываясь, — я тебе его посвятил! Мог бы проявить хоть каплю благодарности!       — Да-а-а, — протянул я, притворно закатив глаза. — И, помнится, ты сам пел, что готов трахать меня семь дней в неделю, каждую минуту, каждую секунду...       Чонгук захохотал, сгорбившись от смеха, и спрятал лицо в подушке.       — Боже, прекрати-и-и! — простонал он.       — Наверное, меня до конца дней будет веселить, как толпы народу поют песню о том, как ты хочешь меня трахать семь дней в неделю...       Чонгук снова фыркнул и обернулся, лицо у него пылало.       Боже, какой же он красивый.       Гук откинул в сторону подушку и навалился на меня, прижимая локти по обе стороны от головы. Его волосы слегка растрепались, а дыхание всё ещё сбивалось от смеха.       — Знаешь, иногда я тебя просто ненавижу, — он обречённо покачал головой.       — Кстати, о ненависти, — подхватил я, глядя ему в глаза. — Когда мне, наконец, можно будет послушать ту самую песню из твоего альбома?       Чагия замер. На лице пробежала тень — неуверенность, почти смущение. Он вдруг стал молчаливым, словно в животе заиграл тревожный аккорд.       — Я же говорил, лучше не надо, — выдохнул он. — Она была написана в тот момент, когда мы с тобой сильно поссорились, и я был очень зол. Мне правда будет легче, если ты её не услышишь. Не нарочно, по крайней мере.       Он поморщился, как будто и сам был не рад тому, как это прозвучало.       Я не стал настаивать, а просто протянул руку и провёл по его щеке — медленно, от скулы к уголку губ. Кожа под пальцами была такой тёплой, такой знакомой, — моей.       Гук привычно прижался губами к моим.       — Иди уже, — прошептал я, с трудом удержавшись, чтобы не рвануть футболку обратно через его голову. — А я пока в зал схожу.       И сейчас — строки той самой песни лились по салону машины.       В другое время.       В других обстоятельствах.       Когда самого Гука уже не было со мной рядом.       Голос, который я когда-то чувствовал кожей, теперь звучал из динамиков — отстранённо, холодно, как из другого мира. В нём были только усталость, боль и что-то, что я, может быть, должен был понять тогда, когда ещё не было слишком поздно.       Зато теперь я услышал всё. Не как партнёр, не как друг, а как тот, кому больше нельзя сказать ни слова и кому Чонгук уже ничего не обязан объяснять.       Всё, что у нас было, теперь — играет по радио.       И я не знал, что больнее: то, что он когда-то любил меня настолько сильно, или то, что весь мир осознал это раньше, чем я сам.       Гук разрешил себе выговориться и пошёл дальше.       А я... Я остался здесь, наедине с его голосом.       Слёзы хлынули без предупреждения. Не тонкой дорожкой — а настоящим, оглушающим потопом, как если бы внутри прорвало плотину, которую я так долго строил из упрямства, ревности и обид.       Я плакал.       Навзрыд.       Беззвучно, но так сильно, что тело трясло, словно меня вывернули наизнанку.       Гук чувствовал то же самое.       Боль. Обиду. Злость. И сумасшедшую, всепоглощающую любовь.       Он прошёл по тем же трещинам, что и я, только раньше — один. И справился.       А я — без него — почти пропал.       Чонгук       ***       Вечерами в Лос-Анджелесе бывало прохладно****. Не так, чтобы замёрзнуть — а скорее, чтобы захотелось укутаться в кофту, в одеяло или в чужое дыхание.       Я сидел за компьютером и щёлкал мышкой — машинально, не глядя, что творится в игре. На экране мелькали какие-то яркие аватары, цифры, взрывы, но мозг всё это почти не фиксировал. Только пальцы знали, что делать, — привычка.       Окно было плотно закрыто, но всё равно где-то сквозило, а по полу ползли полоски вечернего света.       В голове стоял глухой гул. Всё раздражало: и игра, и чужие крики в ушах, и даже собственное дыхание. Усталость была липкой, вязкой — от всего: от долгого дня и от того, что слишком долго приходилось делать вид, что всё в порядке, что мне не плевать. Что мне не больно.       Но в сердце — тянуло пустотой.       Хотелось просто исчезнуть хотя бы на час, чтобы никто не видел, как мутит от собственной жизни.       Кто мы теперь друг другу?       Бывшие? Просто коллеги? Просто люди, которых связывает слишком много песен и эфиров, и слишком мало обычных слов?       Вдруг — движение за спиной и еле уловимый шум. Повернул голову через плечо — будто во сне, не спеша, с опозданием, в глубине души надеясь, что это Чим или Шуга-хён, но...       В дверях стоял Тэхён.       Сумка на плече, взгляд неуверенный, как у человека, который потерял ключи от собственного дома. В тусклом жёлтом свете его лицо казалось и знакомым, и чужим одновременно.              Значит, уже приехал.       Я не ожидал, что его возвращение так ударит. Тело моментально заныло, словно кто-то отодрал старый шрам с живой кожи. Всё, что я строил в голове на протяжении этой проклятой недели — каждая фраза, каждая установка вроде «он мне больше не нужен», «это к лучшему», «я выдержу» — всё рассыпалось в прах. Не с грохотом, а беззвучно, даже почти красиво.       Но вместо облегчения — только боль, даже сильнее, чем прежде. Сильнее и острее, потому что теперь я точно знал, каково это — жить без него.       Я сжал губы, подавляя тошноту, и произнёс первое, что пришло в голову, ровным чужим голосом:       — Твоя комната — дальше, направо по коридору.       И даже не посмотрел в глаза — просто скользнул мимо лица, выдавил слова и опять уставился в экран.       Но Тэхён почему-то не ушёл.       Шаг.       Второй.       Третий.       А затем снова шорох — сумка соскользнула с плеча на пол. Следом раздался еле слышный скрип матраса — видимо, он опустился на край кровати за моей спиной.       Я почти физически ощущал его присутствие: то ли тепло, то ли едва уловимый запах любимого парфюма, то ли тень в уголке глаза.       — Что тебе нужно? — раздражённо выдохнул я, стянул наушники с ушей и всё же обернулся, хоть сначала и не хотел.       Тэхён и правда сидел на краю кровати: сгорбленный, с опущенными плечами, он кусал губу до белых следов, вцепившись в ткань штанов. Глаза — прямо на меня, как будто он ждал приговора. Как будто сам себя уже осудил и приволок на казнь.       Я нахмурился, стараясь удержаться в холодной злости, но что-то в его виде насторожило.       — Всё в порядке? — спросил я, тише, чем собирался. — Что-то случилось?       Как бы сильно я ни злился, как бы ни разрывалось внутри от того, что творилось между нами, — если с Тэ и правда что-то произошло, то я был готов моментально наплевать на собственное эго и помочь всем, чем смогу.       Но Тэ сглотнул и, не отводя взгляда, выдавил:       — Гук... Я... Я чуть не изменил тебе.       Я даже не сразу понял, что он сказал. Мозг отказывался складывать звуки в слова, а слова — в смысл. Просто смотрел на него в ответ: на растрёпанные волосы, на затравленные глаза и на то, как он будто сжался в себе и сразу стал меньше.       А потом — дошло.       И тогда словно резко отключили всё остальное: и свет, и шум, и дыхание. Даже стук крови в ушах затих.       Внутри что-то хрустнуло.       — Почти, — повторил я тихо. — Это как?       Тэхён болезненно напрягся. Веки дрогнули, а взгляд скользнул в сторону, как если бы он искал, куда сбежать — но сбегать было некуда.       Но я ждал, едва дыша, только пальцы стиснул в кулаки так сильно, что ногти впились в ладони.       — Вот так, — произнёс он наконец, без деталей и оправданий.       Но и этого было достаточно. Я лишь коротко кивнул.       Ясно.       Сука. Быстро он. А я, как идиот, переживаю, что что-то случилось.       — Мы ведь расстались, да? — голос чужой, ровный, как по бумажке. — Так что... Ты свободен делать всё, что тебе вздумается, не отчитываясь передо мной.       Тэхён открыл было рот — наверное, хотел что-то возразить или объяснить, — но я продолжал, мысленно нахваливая себя за то, как спокойно и невозмутимо звучала каждая фраза.       — Не нужно рассказывать мне ни о чём. И ни о ком.       — Гук...       — Не хочу ничего про это знать, — отрезал. — Честно.       Глаза щипало, но я не моргнул.       Мало того что сразу рванул развлекаться — так ещё и пришёл хвастаться. Просто блеск.       — Слушай, Гук-и, — умоляюще протянул Тэхён. — Я не знаю, почему вывалил всё это на тебя. Наверное, я не хочу тебе врать. Ни в чём. Просто я хотел услышать себя — понять, как я звучу без тебя.       Он провёл ладонью по лицу, смахивая остатки той жизни, в которой всё ещё пытался быть кем-то другим.       — А оказалось, — он хмыкнул устало, но без жалости к себе. — Оказалось, что без тебя я звучу откровенно хуёво.       Я фыркнул — слишком резко для того, чтобы это прозвучало как смех, но в то же время слишком сдержанно для того, чтобы это было расценено как гнев. Потом скрестил руки на груди и откинулся на спинку кресла, которое издало негромкий скрип.       — Я не имею ни малейшего понятия, о чём ты сейчас, чёрт возьми, говоришь.       Тэхён вновь усмехнулся — слепо, беззвучно, как человек, который выдохся, прежде чем начал.       — Иногда мне казалось, что мы с тобой вместе просто потому, что это удобно. Потому что привычка. Потому что мы всегда рядом.       Он сглотнул.       — И знаешь, когда тебя вырвали из моей жизни на эти полтора года — я понял, что всё это время врал себе, что справлюсь. Что переживу.       Он поднял на меня взгляд — и в нём не было ни защиты, ни злости. Только отчаянное признание.       — Но я не справился.       Я затаил дыхание.       — Честно говоря, мне было легче вообще с тобой не общаться, — прошептал Тэхён, — чем писать и каждый раз рваться изнутри. Потому что скучать по тебе было гораздо больнее, чем не вспоминать. И, видимо, в какой-то момент я... — он провёл рукой по волосам, чуть не задев лоб коленом, так низко склонился вперёд, — ...просто привык. Забивать любое свободное время не тобой.       Затем последовала длинная пауза, и стало так тихо, словно абсолютный покой втянулся в комнату вместе с вечерним воздухом.       — Я отвык от нас, — заключил он наконец. — От всего, что было только «нашим»: от прикосновений, привычек и дурацких шуток.       Тэ поднял взгляд. В нём было столько замученности, словно он только что прошёл войну — пусть даже с самим собой.       — Знаешь, Гук-и, это и было самым страшным заблуждением. Не потому, что я потерял тебя, а потому что начал думать, будто мне без тебя... нормально.       Он на мгновение прикрыл глаза и сглотнул, как если бы сдерживал что-то внутри.       — Ты просто скажи, если и правда всё, — произнёс Тэхён почти шёпотом. — Я пойму. Но, если у нас ещё есть шанс...       Я не дал ему договорить.       Поднялся и, вместо ответа, просто сел рядом. Протянул руку, нежно коснулся пальцев — любимых, знакомых до боли. Пальцев, которые так часто сжимали мою ладонь под одеялом, в гримёрке, в студии — везде.       Сперва Тэ вздрогнул, а потом... просто уткнулся лбом мне в плечо.       — Мне было так тошно без тебя, — выдохнул он.       Я снова ничего не ответил, только поднял вторую руку и крепко обнял своего любимого мужчину — так, как не делал уже давно. Просто прижимал тёплое тело к груди, пока Тэхён не перестал дрожать, и пока дыхание не стало чуть ровнее — и его, и моё собственное.       — Ради всех святых, скажи, что это был не Богом, — выпалил я наконец, не сдержавшись. Голос лопнул, как натянутая струна.       Несколько секунд Тэ молчал, а потом коротко хмыкнул — даже не столько от смеха, сколько от надлома. Нос шмыгнул в вырез моей кофты.       — Ты совсем из ума выжил? — глухо пробурчал он, не поднимая головы. — Конечно, нет. Он просто друг.       Я закрыл глаза — от невероятного, страшного облегчения.       — Как и Чимин, — бросил я почти без интонации. Не хотелось препираться, но фраза всё равно сорвалась — как дыхание, которое не успел задержать.       Тэ затих, а потом снова тихо прыснул — этот смешок был нервным, но уже гораздо более живым. Через несколько секунд он шевельнулся, и я почувствовал, как мягкие губы сжались у моей груди, как если бы Тэ собирался разрыдаться, но в последний момент справился.       — Один — один, — буркнул он мне в ключицу.       Где-то в коридоре хлопнула дверь — должно быть, Намджун. Снизу раздался смех Чимина.       А мы всё сидели, прижавшись друг к другу, как два воробья на ветке под осенним ветром: тихо, осторожно, почти не дыша, словно боялись спугнуть то хрупкое, что между нами начало снова прорастать.       И в этом спокойном безмолвии я невольно вспомнил разговор, произошедший не далее, как неделю назад.       — И как это было? — осторожно уточнила Эва, которой я позвонил, чтобы хоть кому-то выговориться.       — Паршиво, — хрипло выдохнул я, зажав переносицу пальцами. — Поругались вдребезги. Чуть не подрались.       На том конце сотовой линии повисла пауза. Я уже было подумал, что связь прервалась, но спустя какое-то время последовал тихий ответ:       — Это хорошо.       Я едва не взорвался:       — В смысле, хорошо?! Нуна, мы же разошлись! Всё, конец!       — Если бы вы разошлись спокойно, — ответила Эва со знанием дела, — вот тогда да, вот тогда бы был конец. А если вы орали друг на друга, как два идиота, значит, ещё не всё потеряно.       Тогда мне казалось, что Эва несёт полную чушь, но теперь я лишь хмыкнул, уткнувшись в родную макушку.       — Гук-и, — негромко позвал Тэхён.       — М-м?       — Можно я поселюсь в твоей комнате?       Я просто кивнул, а потом — сглотнул. Грудь сдавило.       — Твоя... Правая половина шкафа свободна, — очертил я призрачную границу, будто это что-то значило.       Тэ вновь усмехнулся уголком губ и мягко тёрся носом о мою шею — нежно, по-детски. Как тогда, в прошлом, когда всё было просто.       А потом — встал.       Открыл сумку.       И начал раскладывать вещи. ____________________________________       * Первый после демобилизации совместный эфир. Смотрим:       https://youtu.be/S4x1dY1pHPI?si=rfm2poKi6KCe5e77       ** Чимин сболтнул такое на эфире 11.06.2025, примерно 42:40. Тоже смотрим:       https://youtu.be/pZ0S66t9i4s?si=xdxlz3Uj5HoerWt7       *** Пак Богом — актёр, а также близкий друг Тэхёна. Они вместе были на показе Celine и на тусовке в Larc Paris Nightclub, устроенной брендом в честь V.       **** Пока Тэ был в Париже, Юнги, Чимин и Гук полетели к Намджуну в Лос-Анджелес — работать над альбомом. Тэ прилетел к ним чуть позднее. Хосок и Джин в это время были заняты сольными активностями (Lollapalooza и RUNSEOKJIN_EP.TOUR). ____________________________________       Тут мне хотелось раскрыть тему долгих, многолетних отношений, когда у обеих сторон копятся обиды и сомнения. Когда ссоры перетекают из одной темы в другую и превращаются в серию взаимных обвинений. Когда кажется, что у всех всё идеально (нет), а только у вас двоих всё плохо. Что только вы вдвоём... сломались.       Но это и есть настоящие отношения — не красивая обёртка, а просто два человека, которые ссорятся, обижаются, устают, знают все неприглядные стороны друг друга — и всё равно остаются, изо всех сил пытаясь попасть в ритм.       Трек к первому эпилогу — Jung Kook «Hate You». Центральная тема песни — эмоциональная борьба после потери или разрыва, когда ещё есть чувства, но они больно ранят. В тексте Гук пытается найти выход или способ защититься от боли, используя один из ключевых приёмов — трансформацию любви в «ненависть» как защитный механизм.       Смотрим MV:       https://youtu.be/tAcKfnf0zv4?si=pSkk3uMFDzxR4FQe       Бонусы:       1. Про приоритеты Тэ:       https://www.instagram.com/reel/DP6yXImjJeD/?igsh=MXA1d3pxZWVhajVnbw%3D%3D       2. Suchwita с Гуком и неожиданно появившимся Тэхёном:       https://youtu.be/0RKnjVL2kWA?si=FSqMTC8aO2iyI5R6       3. Тот самый эфир 16.07.2025, после которого мы понимаем, что всё и правда налаживается, потому что Гук ведёт себя так, словно у него зад сделан из фарфора — если есть желание, ищите сами, потому что за пять минут я в нормальном качестве не нашла, а дольше искать мне лень.       Да, ссылок много, потому что... Это Чонгук и Тэхён.