Глава 7. Нарушение симметрии.

Дверь ангара захлопнулась за его спиной с резким металлическим лязгом. Джеймс Мориарти вышел на холод, зажав руку у груди. Пальцы были липкими от крови. В голове пульсировало, но не от боли — от чего-то другого. От смеха, который рвался наружу, но пока не имел формы. Он сел на заднее сиденье машины, не дожидаясь, пока кто-нибудь откроет ему дверь. Водитель вздрогнул от вида крови, но Джим его проигнорировал. Прислонился к прохладной коже подголовника затылком и наконец позволил себе — короткий, отрывистый смешок. Потом ещё один. Он не мог остановиться. Смех был сухим, почти лаем, срывался с губ вместе с каплями слюны. Плечо дёргалось. Рука ныла. Всё вокруг расплывалось — как будто мир сам терял над собой контроль. — Чёрт возьми… Она выстрелила. Она действительно выстрелила, — проговорил он наконец, с изумлением, словно говорил о чём-то невозможном. Его передёрнуло. То ли от боли, то ли от удовольствия. То ли от того, как странно сладко было — не быть всесильным. Пальцы левой руки потянулись к вороту. Галстук был туго затянут — как всегда. Шёлк, дорогой, тёмно-бордовый с тонкой вышивкой. Ему нравилось выглядеть так, словно он только что сошёл с обложки.  Джим стянул галстук. Обмотал вокруг правой ладони, зубами зажав край, когда пальцы от боли уже не слушались. — Прекрасно, — пробормотал, закатывая глаза. — Первый раз трачу шестьсот фунтов на то, чтобы не истечь к чёртовой матери. Кровью. Туго затянул, почти до тошноты. Рука подёргивалась, кровь упрямо пробивалась сквозь ткань, не желая останавливаться. Он откинулся на подголовник, прикрыл глаза. Веки стали тяжелыми, мир — вязким. Потеря крови становилась всё ощутимее. И ещё — знобило. Так, что сводило зубы, а от холода по коже ползли мурашки. Но её слова были на удивление чёткими, словно она снова была рядом, стояла перед ним. Смотрела прямо. Не пряталась. Не мстила. Просто смотрела — и отдавала ему его же фразу. Только честно. Без манипуляций. «Вернись, пожалуйста, Эвелин». На секунду показалось, что болит не рука. Что-то глубже. Ниже рёбер. Так с ним не говорили. Никогда. А она — просто произнесла это. Смело. Словно не боялась быть отвергнутой. Словно уже отвергала его — самой болезненной формулировкой из возможных. И это было больнее выстрела. Но совершенно не давало понимания, что именно в этом задело больше: то, что она осмелилась — или то, что он не смог придумать, что сказать в ответ. Джим расправил плечи, словно пытаясь взять под контроль хотя бы тело — безуспешно. Звук мотора бесил. Равномерный гул резал по ушам, и каждое движение машины отзывалось в теле вибрацией боли. Даже собственное дыхание раздражало — слишком громкое, слишком беспомощное. Его скулы напряглись. Агрессия подступала — липкая, навязчивая.  Он схватил телефон, набрал чей-то номер. — СЕГОДНЯ, — рявкнул в трубку, не дожидаясь ответа. — Слышишь? Прямо. СЕГОДНЯ. На секунду прервался — пальцы свело судорогой. Стиснув зубы продолжил: — Я не собираюсь ждать! — Голос стал тише, но опаснее. — Вы начнёте немедленно. Или я закончу. С вами. Со всеми. Он прервал вызов. Не слушал ответ. И не собирался. Телефон дрожал в руке. Как и он сам. Хоть бы не вздумал упасть в обморок — это было бы совсем смешно. Спустя четверть часа Джима внесли в приёмное отделение частной клиники — дорогой с мрамором в холле и высокими деревянными дверьми, сюда не приходили с улицы. Он хотел идти сам — не позволили. Слишком шатался. Он не жаловался. Просто молчал. Глаза закрывались, хотя он знал: нельзя. Стоило расслабиться — и пульсация в ладони становилась сильнее. Словно боль взбадривалась его слабостью. — Господин Мориарти? — голос мужчины, с тонким ирландским акцентом. — Мы вас примем без промедлений.  Джим с трудом сфокусировал взгляд. Врач был в маске, глаза — внимательные. Он не спрашивал, откуда рана. Не предлагал полицию. Уже неплохо. — Какое повреждение? — спросил Джим глухо. Доктор бросил взгляд на окровавленную ладонь. — Сквозное. Сильное размозжение мягких тканей, вероятное раздробление второй и третьей пястных костей. Повреждены сгибатели, возможно — сухожилия указательного и среднего пальца. Мы сделаем КТ и сразу в операционную. — Под местной, — оборвал Джим. Доктор на секунду замялся. — Боюсь, это невозможно. Нам понадобится минимум три часа. Работа по восстановлению сосудов, сшиванию сухожилий. Анестезиолог уже готовится. Мы начнём через десять минут. Джим скрипнул зубами. — Три часа, — повторил он.  Хотел усмехнуться, но лицо не слушалось. Его тошнило. От боли, от слабости, от бессилия. Знобило так, что зубы били друг о друга. Он чувствовал, как по спине стекает пот — холодный, липкий. Мир расплывался. Кожа на лице будто покрылась плёнкой. Ему было плохо. Больше, чем он привык себе позволять. — Если промедлить — кисть можно потерять, — спокойно сказал врач. — У вас уже ишемия. Кровь доходит не полностью. Через сутки — некроз. Через двое — ампутация. На секунду в теле Джима всё замерло. Он смотрел на свою руку — синеватую, уже почти не чувствующую. — Целилась в плоть, била по символам. Искусство, мать его, — выдохнул он почти по-настоящему. Потом — снова зло. — Делайте, чёрт вас подери, всё что хотите.  Врач кивнул. Укол в шею — и пошло тепло. Последнее, что Джим успел сказать, прежде чем сознание ушло в вязкую темноту: — Если я проснусь без пальцев — вы уйдёте без глаз. Сначала было только тепло. Неяркое, чуть покалывающее, как когда согреваются замёрзшие пальцы. Оно разливалось под кожей — по запястьям, по горлу, по позвоночнику, выгоняя боль и тревогу вон. Джим не знал, где он. Да и не хотел знать. Он просто плыл — в вязком, тяжёлом, и всё же… нежном. В теле не было силы, но и боли не было тоже. Только слабость.  Кто-то приложил прохладную ткань ко лбу. Осторожно, почти с благоговением. Потом — губы. Легчайшее прикосновение к виску, к щеке. Словно проверяли — не горит ли. Он бы узнал эти губы в полной темноте.  Даже если бы был на пороге смерти. Он не открывал глаза. Боялся спугнуть. Боялся, что она уйдёт. — Не уходи, — прошептал почти по-детски.  Так просят остаться маму — когда в комнате слишком темно, а из-под кровати вот-вот вылезет кто-то страшный. Он не знал, что монстр — уже здесь. Что он — уже вылез. Что он — и есть этот монстр.  Ответа не было. Только тишина, в которой можно было спрятаться. Но пальцы — её пальцы — легли на его плечо.  И тогда сказал ещё: — Я не хотел… Слова таяли. — …ты… слишком… Он медленно открыл глаза — и увидел её. Короткие волосы, зачесанные назад. Чёрные. Гладкие. Глаза подведены тёмно-серой тенью. На ней — шикарный чёрный костюм. Узкий галстук. Шёлковый. Ироничная полуулыбка. Наклон головы — до боли знакомый. Её брови поползли вверх — как от искреннего удивления, которое вдруг стало забавой. Щёки слегка округлились, дыхание стало короче. Она не смеялась — но едва удерживалась. Как будто весь его страх, все его слабости… — были нелепы. Забавны. Он был смешным. Её рука была вытянута. Пистолет — направлен на него.  — Почему ты жив? — спросила она наконец, выдыхая слова через полуулыбку. Его усмешка — теперь на её лице. Его выражение — как зеркало, обнажающее самую нежеланную правду: никому не нужен монстр. Выстрел. Он вздрогнул всем телом, выдох сбился. Сердце заколотилось с отчаянной яростью, будто хотело вырваться — наружу, прочь. От боли. От вины. Тепло в груди казалось слишком реальным. Кровь. Ну конечно. Он ведь заслужил. Джим снова закрыл глаза. Потому что любовь, которую он не мог принять, всегда заканчивалась одинаково. Выстрелом.

***

Майкрофт стоял у окна, не оборачиваясь. Его спина была прямая, руки сцеплены за спиной.  Слова Джеймса до сих пор звенели в его памяти. Требования, переданные через зашифрованный канал, были сжаты в паре строк — но их хватило, чтобы сломать внутренний протокол.  Северная Корея. Фосген. Мысли, которых не должно было быть, превратились в действия, которых не должно было случиться. И теперь в руках Мориарти — оружие, которое они даже не должны были называть. Он не отдаст это СМИ, — подумал Майкрофт. — Продаст. Или — применит. Джеймс всегда выбирал хаос, если порядок не приносил удовольствия. — Безопасность — понятие относительное, мисс Девере, — сказал он наконец. Голос был ровный, почти отстранённый. — Люди — куда менее надёжны, чем протоколы. Все сотрудники были переведены в другое крыло. Даже резервная сеть была скомпромитирована Он повернулся, будто опасаясь, что лишнее движение будет расценено как признание. — И, по предварительным данным, был получен ограниченный доступ к серверу. Вероятно, часть информации… утекла. Эвелин вскинула брови.  МИ6. Он действительно взломал МИ6. Сколько времени у него ушло на это? Месяцы? Годы? Он что — ждал подходящего повода? Или… Всё это было запущено давно. Задолго до их встречи. Задолго до того, как она начала верить, что он — мёртв. В этом и была разница. Она училась жить дальше. Он — строил план. — Это в его стиле, — сказала она вслух, почти спокойно. — Что именно он искал? Она смотрела прямо, несмотря на слабость. Майкрофт — чуть прищурился. — Я не могу удовлетворить ваше любопытство. — Как мило. Джим знает. Может, завтра узнает весь интернет. А со мной вы не поделитесь. Майкрофт выдержал паузу. Подошёл к столику, скользнул взглядом по блюдцу. Ложка лежала не по центру. Он чуть наклонился, аккуратно — почти незаметно — повернул её так, чтобы ручка смотрела строго на девять часов. И только потом заговорил: — Любопытство — не преступление. Но его последствия могут быть разрушительны. Особенно для тех, чьи симпатии вызывают вопросы. Эвелин отвела взгляд.  Конечно. Он не верит мне. Никто не верит.  Она это знала с самого начала — ещё с первого дня. Но, кажется, всё равно надеялась. Что если делать всё правильно, если не нарушать, не врать — однажды ей скажут: достаточно. Ты изменилась.  Только теперь она поняла: для таких, как она, «достаточно» не бывает. Как бы сильно ни старалась — всегда будет слишком много крови, слишком мало раскаяния. Она не искупит. Никогда. И всё же в его поведении было что-то странное. Слишком мягкое. Неуместно тёплое. Как будто он знает, как с ней надо. Как будто отрабатывал. Или… читал. Эта мысль пришла внезапно. Но укоренилась быстро. Неужели…  Психиатр? Рассказывал? Или… записывал?  Неужели Майкрофт просматривал сеансы — как отчёты? Он не знал, как ко мне относиться. Он говорил правильные слова — и не оступился ни разу. Словно следовал инструкции. Как будто знал, как обращаться — не с человеком. С механизмом. Эвелин молча отломила ещё кусочек суфле. Почти лениво отправила ложку в рот, разжевала, проглотила — и вместо того, чтобы вернуть её на блюдце аккуратно, положила наискосок, небрежно. Нарушая его симметрию с ленивым вызовом.  — Вы мне нравитесь, мистер Холмс, — сказала она спокойно, как будто это была правда. Майкрофт не шелохнулся. Но в воздухе что-то изменилось — едва уловимо, как сдвиг температуры. Он медленно перевёл взгляд на ложку, потом — на её лицо. Ни сарказма, ни игры. Только спокойствие. Почти нежность. — Правда, — добавила Эвелин, чуть тише. — Вы… заботливы.  Она не улыбалась. Но в голосе появился мягкий оттенок, тот, что может быть теплом. А может — иллюзией тепла. Он посмотрел на неё дольше, чем требовала вежливость. Гораздо дольше. Что это было? Манипуляция? Слабость? Или… настоящее чувство? Это не входило в его планы. — Мне жаль, что вам пришлось это пережить, — произнёс он наконец. Фраза прозвучала нейтрально, но чуть тише обычного — как будто он не до конца контролировал интонацию. Эвелин чуть склонила голову. Что именно? Лифт? Или эту игру в заботу? Хотя, возможно, одно без другого не случилось бы. — Благодарю. — Мне бы не хотелось больше… там жить, — добавила через пару секунд. Майкрофт всё ещё стоял, не двигаясь, как будто обрабатывал информацию. Он знал, что решение уже принято — но сейчас, в этой палате, с её голосом и этой чёртовой ложкой, всё ощущалось иначе. — Посмотрим, что можно сделать, — произнёс спокойно. Затем добавил, чуть мягче: — А пока — выздоравливайте. Он развернулся, собираясь уйти. Но замер на секунду. Почти незаметная микропаузa. Как будто хотел сказать ещё что-то. Или — как будто опасался. А потом — шаг, второй, и дверь за ним закрылась. Эвелин осталась лежать — не шелохнувшись. Снова посмотрела на суфле. Остаток растаял под тёплым воздухом палаты, как будто и не был частью его заботы. Только протоколом. Декорацией. Делать ничего нельзя. Нельзя читать — зрение слишком уставшее, да и книги ей не дали. Смотреть — тоже нельзя. Любая визуальная нагрузка после ударов могла усугубить симптомы. Музыка — исключена. О тире можно было забыть на несколько долгих недель. Она почти усмехнулась этому. Всё, что у неё осталось — это потолок. Белый, ровный, без пятен. Даже в этом помещении не было изъянов. Только скука. Такая, что от неё звенело в висках. Мысли упрямо возвращали к нему. Джим. Где он сейчас? Наверное, тоже в больнице. В дорогой палате, где воду приносят в хрустале. Только вместо суфле — морфин. Или кто-то, кто целует его в висок и вытирает пот со лба — верит, что он чувствует. Больно ли ему?  Пожалуй, это был первый вопрос, который пришёл ей в голову, когда она очнулась. Не где она, не что произошло. А — больно ли ему? Хотелось надеяться — да. Хотелось верить, что боль жгла его изнутри. Как напоминание. Как возмездие. Что он смотрел на окровавленные пальцы и вспоминал её. Вспоминал взгляд. Вспоминал, как она сказала «Вернись, пожалуйста, Эвелин», — не умоляюще, не из слабости — а как приказ. Как его собственное оружие, отданное ему же в лоб. Но чем дольше она лежала в этой тихой палате, тем яснее осознавала: она не хотела, чтобы ему было больно. Не по-настоящему.  Ей стало… стыдно. Совсем чуть-чуть. Как ребёнку, ударившему того, кто стал первым другом. Даже если этот друг — чудовище. Даже если он заслужил. Он манипулировал, предал, ломал, использовал. И всё же — он был её. Сломанный, ядовитый — но её. И теперь… был ранен. Она видела, как он ушёл, зажимая руку. Видела, как сдерживал боль. Как дрогнул его голос — пусть на секунду. Видела… не бога, не палача. Мужчину. Слабого. Это испортило всё. Ей хотелось быть холодной, уверенной. Но вместо этого — сомнение. Жалость. Чуть-чуть тепла, невыносимо похожего на прежнее. Она была уверена, что он не думает о ней. Ему незачем. У него — всё по сценарию. Как всегда. А если и думает, то как о чём-то эстетически неполноценном: картина со стенда, с которой соскоблили лак. Вещь, утратившая ценность. Или, наоборот, — вещь, которой не хватает, но только в контексте убранства. Прошёл день. Или два. Время в больнице всегда теряет очертания, особенно если в голове всё ещё дрожит слабое эхо боли, а вокруг — только белый свет, белые стены и вежливое молчание. Она заметила: никто не говорил с ней просто так. Даже медсестра, сменявшая повязку, делала это с молчаливым усердием. Словно у Эвелин был какой-то статус, который лучше не обсуждать. А Майкрофт… Он тоже молчал. С того дня — ни весточки.  Словно его забота была дозированной. Контролируемой. Лекарство, строго по расписанию. Положенное. Не больше. И вдруг стало… нестерпимо одиноко. Потому что рядом есть люди — но на её стороне снова никого нет. Контроль сменил форму. Он стал вежливым. Обтекаемым. Настолько безупречным, что трудно зацепиться за угол и сказать: вот. Вот здесь вы мной манипулируете. Потому что теперь это забота. Теперь это «выздоравливайте», «вам не нужно больше туда возвращаться», «мы подумаем, как вам помочь». Эвелин смотрела в потолок, и понимала: хуже тюрьмы — только тюрьма, которая притворяется домом. Где-то глубоко — так глубоко, что сама себе боялась признаться — она надеялась, что здесь ей помогут. Что если не простят, то хотя бы позволят начать заново. Жить иначе. Жить… просто жить. Но всё снова оказалось игрой. И это было… невыносимо. Сбежать — нельзя. Отсюда не выбраться. Ни сейчас. Ни завтра. И может, никогда. Если хочешь свободы — её нужно вырвать. Но как? Она закрыла глаза. Стань, кем они хотят. Пусть думают, что ты доверяешь. Что благодарна. Пусть накрывают тебя мягкими пледами — а ты считай шаги. Оценивай слабые места. Изучай систему. Как шпион. Как пациент. Как хищник. Ты станешь их. Но только до необходимого момента. И тогда — исчезнешь. Бесследно. Чтобы они поняли: не удержали. И никогда не могли.