Глава 8. Аквариум.

— Доброе утро, Эвелин. Можно? — голос Итана был лёгким, почти дружелюбным. Словно это действительно был просто визит.  — Вы уже вошли, — отозвалась она спокойно, не отрывая взгляда от окна. — Привычка, — ответил он мягко, располагаясь в кресле рядом с кроватью и кладя блокнот на колени. — Я хотел узнать, как вы себя чувствуете. Не физически — это мне уже доложили. А… в остальном. Всё в порядке. Просто… иногда, когда закрываю глаза, снова слышу тот мерзкий, влажный звук, с которым ручка вонзилась в артерию. Эвелин кивнула. Это был безопасный вопрос. Ожидаемый. — Кажется, неплохо, — коротко ответила. Он окинул её взглядом, словно проверял сопвпадает ли то, что она говорит, с тем, что он подмечает. Затем продолжил — мягко, как и всегда: — Вы… смогли обезвредить двух человек. Обезвредить. Абсолютно нелепая формулировка для убийства — особенно когда кровь фонтаном заливает стены, одежду и лицо. Она повернула голову в его сторону. Без раздражения. Почти с любопытством. — Вы ведь знаете, что это не впервые, Итан. Он не отводил взгляда. — Я видел фотографии из лифта. Это было… не то же самое, что нажать на спусковой крючок с безопасного расстояния. Секунда — и её взгляд стал внимательнее, колючее. — С чего вы взяли? — спросила она спокойно. Слишком спокойно.  — Простите? — переспросил Итан, на секунду теряя нить беседы. — Что это не то же самое. Убийство есть убийство. Расстояние ничего не меняет. Он чуть откинулся назад. Сделал запись.  А она почувствовала, что зафиксированы были не только слова. Что-то ещё. Что-то тонкое. «Выраженное отчуждение. Эмоциональный отклик — минимален. Возможна частичная диссоциация. Однако… возможна и имитация.» Затем он продолжил — всё тем же мягким голосом, в котором теперь слышалась едва заметная осторожность. — Я понимаю, что это может быть непросто. Но если вы позволите, я уточню один момент. В тот день… лифт был не единственным местом, где вам пришлось бороться. Верно? Она перевела взгляд на указательный палец, словно вспоминая, как нажала на спуск. — Да. Не единственным. Он кивнул, будто подтверждая, что услышал именно то, что хотел. — Что вы… почувствовали, когда увидели его? Она слегка нахмурилась и посмотрела в окно, но на самом деле — просто тянула время. Потому что правда была — невыносимо сложной. А ложь — слишком опасной. Часть её — всё ещё хотела раствориться в нём, как раньше.  Но другая — смогла ранить. — В первые пару минут — шок, затем злость. И мне хотелось причинить ему боль. — Её голос оставался спокойным. — Это ничего не изменило. Он предлагал уйти с ним… но я вернулась сюда.  — Почему? — спросил Итан всё тем же ровным тоном, но с чуть большей глубиной в голосе. Почти тепло. Почти лично. Эвелин взглянула на него. — Потому что… Она сделала паузу. Не слишком длинную — но заметную. — Я не увидела в нём того, что раньше. Голос был спокоен, но на вдохе что-то дрогнуло. Почти незаметно. — А здесь… Она слегка пожала плечами, словно не была уверена, как подобрать слова. — Здесь не приходится всё время думать, как не стать разменной монетой. Сказала — и сразу отступила на шаг. Это прозвучало слишком лично. Она это почувствовала. — Может, я ошибаюсь. Может, это всего лишь пауза перед чем-то ещё. Может, очередная манипуляция. Но я осталась. А значит… наверное, решила поверить. Итан чуть наклонил голову. — Это важно, — сказал он. Медленно. Подбирая слова. И блокнот тут же пополнился очередной пометкой. «Ограниченное самораскрытие. Паузы перед ключевыми формулировками. Высокая степень самоконтроля при попытке передать доверие. Упоминание риска = подсознательное признание страха. Лояльность декларирована, но с дистанцией. Возможна искренность. Продолжать наблюдение». Он посмотрел на Эвелин чуть внимательнее, чем прежде.  А она — уже смотрела в окно. Спокойно, почти отрешённо.  Она пробовала собирать из мелочей Майкрофта — как из разрозненных частей механизма — что-то, похожее на уязвимость. Памятная зажигалка. Ручка с гравировкой — явно подарок. Интеллектуальные беседы, почти интимные в своей тонкости, он начинал сам — и не хотел, чтобы их прерывали. Упоминание чтения Руссо — виднейшего представителя сентиментализма — в оригинале, на французском. Эвелин пришла к выводу, что если пошатнуть его одиночество — осторожно, дозировано — он сам начнёт тянуться. И это может быть выгодно. Он — голова всей системы. Его расположение открывает двери, которые иначе закрыты наглухо. — Интересно. Вы сказали, что хотели причинить ему боль. И, на сколько мне известно, вы это сделали. Итан произнёс это спокойно, как будто комментировал погоду. — Но ведь вы знали, что не убьёте. Верно? Эвелин не пошевелилась, но пальцы под одеялом непроизвольно сжались. Мелкое, почти незаметное движение — руки снова отреагировали раньше, чем разум успел выбрать правильную, безопасную реакцию. И с этим несвоевременным вопросом пришло странное, почти болезненное осознание: она действительно не собиралась его убивать. Даже тогда — в этот единственный миг полной власти — в её сознании не возникло слово «убить». Она подняла глаза. Спокойно. Почти холодно. — А что бы сделали вы, Итан, если бы встретились лицом к лицу с человеком, который был мёртв? Несколько секунд он просто смотрел на неё. Внимательно, без выражения. Затем закрыл блокнот. — Спасибо, Эвелин. Думаю, на сегодня достаточно. Дверь за ним закрылась, и в палате повисла тишина. Эвелин закрыла глаза. Её сердце всё ещё билось слишком быстро, ладони вспотели, и ей захотелось встать, пройтись — но тело будто вросло в постель. Как они это выдерживают? Майкрофт. Джим. Те, кто держат лицо в каждой фразе, в каждом слове, в каждом шаге. Кто думает вперёд — на три хода. Кто почти не ошибается. Это было трудно. Слишком. Я не такая. Я не манипулятор. У меня не получается. Мысль была честной. Почти слабой. И всё же она знала — это необходимо.  Пока её не ведут обратно под землю, не сажают на цепь. Пока она здорова настолько, чтобы думать, — нужно думать. Сейчас у неё больше свободы, чем за весь последний год. И это нельзя потратить впустую. На этой базе каждый человек — источник. Источник информации, слабостей, пробелов.  Нужно ходить в столовую. Нужно быть среди людей. Слушать, смотреть, отмечать. Здесь не разбрасываются словами — но все совершают ошибки. Рано или поздно. Даже самые точные. Даже те, кто думают, что держат нити. Нельзя терять ни одного дня. Она открыла глаза. Поднялась на локтях. Ощутила, как возвращается головная боль, которая, казалось, теперь будет преследовать её всегда. Оделась в привычную спортивную форму, в которой можно было слиться с фоном, остаться незамеченной. Или — незаметно наблюдать. Эвелин подошла к зеркалу. Пригляделась: на виске — уже не багровая, но всё ещё мутно-зелёная гематома, тенью сползающая к скуле, где кожа ещё казалась чуть припухшей. Под глазом — синяк, уже не фиолетовый, но всё ещё заметный. Она посмотрела в свои глаза.  Усталость в них осталась — но не только. В глубине отражалось что-то тонкое. Едва заметное. Надежда. Надежда, что можно иначе. Она поправила волосы, отложила расчёску — и пошла в столовую. Поздний завтрак — время, когда спешка уже ушла, а дневной шум ещё не начался. Эвелин подошла к раздаче. Поднос, тарелка, скрембл. Рядом — пара ломтиков запечённого перца, половинка помидора. Она двигалась заторможенно. Старалась не торопиться, не делать резких движений — голова отдавала болью даже от тусклого света. Возле кофемашины остановилась.  Пальцы направились к кнопке. И застыли. Ей хотелось. Очень. Хотелось держать в ладонях горячую чашку, ощутить, как аромат ударяет в нос, а горечь приятно касается языка, словно возвращая к жизни. Но нельзя. Головная боль. Сердце, которое всё ещё бьётся как не в себя. Кофеин только усилит это. Сотрясение не прощает самонадеянности. Она отступила. Взяла стакан с водой. И пошла к дальнему столу — за которым с самого начала заметила за ним Хейла в компании незнакомого мужчины.  Эвелин не особенно любила Хейла — за его брезгливо-насмешливый взгляд и излишнюю самоуверенность.  Она медленно подошла, поставила поднос напротив. — Не возражаете? Хейл поднял взгляд — и, увидев её лицо, приподнял брови: — Иногда и снайперам достаётся?  — Иногда, — спокойно ответила она, устраиваясь на стуле. — Бывает, кому-то удаётся подойти ближе, чем нужно. Эвелин подняла вилку, попробовала запечённый перец — и, глядя на мужчину рядом с Хейлом, добавила с лёгкой, почти ленивой иронией: — Но подошедшему досталось сильнее. — Надеюсь, — бросил незнакомец, откусив кусочек хлеба. Разговор не шёл. Она пыталась — ненавязчиво, между укусами и глотками воды — задать пару нейтральных вопросов.  Хейл отвечал коротко, с ленивой полуулыбкой, будто не хотел быть грубым, но и говорить особенно не собирался. Незнакомец же вообще не проявлял интереса — лаконичные фразы, вежливость на автомате, взгляд чаще уходил в сторону. Когда поднос почти опустел, к их столику подошла Риза. — Вы идёте? — спросила она, бросив взгляд на Хейла и его спутника. — Через десять минут начинают. Снайперы будут пробовать сверхдальние — каждый раз интересно. — Где? — спросил Хейл, уже вставая. — Восточная линия, как обычно. Эвелин тоже подняла голову. — Какая дистанция? — спросила она спокойно, но взгляд стал чуть внимательнее. Риза посмотрела на неё — и в её лице мелькнуло что-то вроде удивления. Или даже сочувствия. — Сегодня пробуют на тысяча восемьсот метров. Затем, чуть мягче: — Но ты, похоже, пока не в форме. Видимо, поэтому тебя не позвали.  Эвелин грустно улыбнулась. — Тысяча восемьсот… — повторила она почти шепотом. — Красиво. Внутри что-то сжалось. Лёгкий укол зависти. Они будут стрелять. Снова почувствуют, как отдача ложится в плечо, как дыхание замирает в миг перед выстрелом. А ей остаётся только наблюдать. Эвелин держалась чуть позади коллег, будто шла неофициально, как спутник без приглашения. Полигон раскинулся вдоль восточной линии — ровная, вытоптанная полоса земли, уходящая за линию холмов. Возле укрытия уже установили три винтовки, неподалёку стояли наблюдатели и инструкторы. Далеко впереди, едва различимо — стальная мишень. Эвелин остановилась, огляделась — и почти сразу начала считать. Ветер: дует справа, не сильный, но порывистый. Свет: боковой, сложный, даёт блики — особенно на плоской мишени. Позиция: снайперы лежат на насыпи, но на краю — есть перекос, винтовка чуть заваливается влево. Дистанция: тысяча восемьсот — это уже работа не только на глаз, но и на расчёт температуры, давления, даже влажности. Пульс, дыхание, микроподрагивание — всё это играет роль. Она присела на корточки, прищурилась, глядя на снайпера. Винтовка хорошая — она такую знает. Но он держит её чуть неуверенно, корпус прижат неровно. Выстрел. Глухой, плотный. И… ничего. Мишень осталась нетронутой. — Господи, у вас же там оптический прицел, — с усмешкой пробормотал Хейл. — Как можно промахнуться с оптикой? Эвелин чуть повернулась к нему — спокойно, без раздражения. — Оптика — не магия. На такой дистанции работает всё: ветер, угол, форма пули, длина ствола, температура воздуха, плотность заряда, давление. Даже влажность может сдвинуть точку попадания. Она бросила взгляд на мишень. — Здесь не достаточно «прицелиться». Здесь надо просчитать всё.  Хейл улыбнулся. На секунду Эвелин показалось, что он специально задал вопрос, чтобы растормошить её. Она посмотрела на следующего снайпера. Молодой. Держит винтовку как по учебнику. Но чуть зажат, чуть напряжён. — И этот промахнётся, — сказала негромко. — Почему? — спросила Риза. Не с вызовом — с интересом. — Он дышит слишком быстро. И тянет спуск не в нижней точке дыхательного цикла, а в середине. — Тебе видно отсюда? — приподнял бровь Хейл. — По плечу видно, — ответила Эвелин. — И по шее. В верхней фазе грудная клетка двигается чуть сильнее. Выстрел. Промах. На полметра выше и чуть правее. Хейл присвистнул. — Ладно. Снимаю шляпу. Эвелин не улыбнулась. Только смотрела вперёд — в точку, где воздух дрожал над землёй, а цель оставалась холодной и далёкой. Вот бы лечь. Вот бы взять винтовку. И просто — выстрелить. Риза шагнула ближе и с лёгким вызовом в голосе произнесла: — Если чувствуешь себя нормально… может тоже попробуешь? — У меня сотрясение, — напомнила Эвелин. — Вряд ли один выстрел навредит, — пожала плечами Риза.  — Чтобы доказать, что не растеряла форму, — вставил Хейл. С усмешкой. Он говорил не жёстко, но и не мягко — в той манере, в которой обычно проверяют границы.  Эвелин чуть повернула голову, взгляд стал чуть холоднее — но не враждебным. — Ты что, берёшь меня на слабо? Хейл ухмыльнулся: — Я? Нет. Просто думаю — снайпер, который угадывает промахи других, мог бы показать, как надо. — Как надо промахиваться? — парировала она. — Не поверю, пока не увижу, — бросил он, уже шагая к винтовке, которую только что освободил предыдущий стрелок. Риза внимательно наблюдала за Эвелин. В её взгляде не было давления — только… проверка. — Если не готова — никто не осудит. Серьёзно. Эвелин сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Голова звенела — но не сильно. Тело было под контролем. В разумной боли, в управляемой тяжести. — И зачем я только с вами пошла, — сказала она.  Эвелин не услышала, что сказал Хейл куратору полигона, но ей дали пять патронов. Риза говорила, что один выстрел не навредит. А если их больше? Она легла в позицию. Руки сразу отозвались напряжением. Виски начали гудеть сильнее, словно всё в ней осознало, чем она собралась заняться. Винтовка аккуратно легла на сошки, щека прижалась к прикладу.  Ветер по-прежнему дул справа. Еле ощутимый, но достаточный, чтобы изменить траекторию. Эвелин поправила ввод в боковом барабане оптики. Оценка на глаз. Чистая интуиция. Мозг, который всё ещё помнит. Пульс гнался сам за собой. Предвкушение, тревожная дрожь в глубине груди.  Ей нужно было сбросить темп. Досчитать до пяти. Удержать дыхание в нижней точке. Первый выстрел — слишком рано. Тело не слушалось до конца. Промах. Она прищурилась, не меняя положения. Вдох. Задержка. Спуск — в нижней точке, как надо. Мишень звякнула. Попадание. Третий. Снова попадание. Чуть левее предыдущего — но всё равно в круг. Четвёртый. Точный, хладнокровный. Мишень дёрнулась. Почти тот же след, что и второй. На вдохе закололо в виске. Левый глаз словно начал слезиться — или это просто свет бил слишком резко. Перед пятым выстрелом она задержалась. Ритм сердца — ровный, но голова разрывалась.  Свет стал чуть ярче, как будто воздух вокруг мишени дрожал сильнее. Она выстрелила. И сразу почувствовала, как чуть дрогнула кисть. Или ушёл фокус. Или кровь — скатилась по губе в тот самый миг. Промах. Она осталась в позиции ещё на несколько секунд. Когда наконец села, мир чуть дрогнул. Ступни неожиданно стали холодными, а в коленях ощущалась едва уловимая дрожь.  Пальцы коснулись носа. Алый след остался на ещё пульсирующих от выстрела подушечках. — Мишель, ты в порядке? — Риза уже была рядом. — Просто давление. Наверное. — Отозвалась Эвелин. Хейл присвистнул, всё ещё глядя в бинокль: — Чёрт… Пятый ушёл. Но всё равно три из пяти. Практически в одну точку. Столько говорила о других. Отмечала дыхание, прижатие приклада, мельчайшие ошибки… А сама? Ничем не лучше. Он опустил прибор, взглянул на неё — и без слов протянул руку. Эвелин на секунду задержала взгляд. Не из гордости — из привычки справляться одной. Но потом — приняла помощь. — Спасибо, — почти по-человечески, словно забыв, что здесь нельзя доверять. Риза и Хейл остались досматривать. А она медленно пошла прочь. Проходя мимо навеса, где обычно сидели операторы и инструкторы, уловила обрывки фраз: — …утром ещё не знали, сколько именно утекло. — Ну, часть данных вообще не должна была быть в системе. — Ты про Корею? Кто-то выдохнул. — Я ничего не говорил. Эвелин шла дальше, словно ничего не услышала. Вернулась в больничный блок. Медсестра, увидев алый след под носом, встрепенулась — и тут же подошла ближе. — Присядьте, пожалуйста. Эвелин молча подчинилась. Медсестра ловко обмотала её руку манжетом тонометра. Прибор щёлкнул. Цифры быстро поползли вверх. Лицо женщины стало чуть тревожнее, но она ничего не сказала. — Всё в порядке, — тихо сказала Эвелин. — Надеюсь, — ответила та и прошла к шкафу за таблеткой. — Примите. Циннаризин. Ничего серьёзного, но давление лучше не дразнить. Эвелин взяла таблетку, поблагодарила и направилась в палату. Вести хоть какую-то активность было тяжело. Она едва дотащила себя до кровати — и сразу шлёпнулась на неё, не разуваясь. Закрыла глаза. Мысль вернулась к услышанному. Утечка данных. Что-то про Корею. Разработка, которую даже не должны были вносить в систему. Но больше думать не хотелось. Голова гудела, тело наливалось тяжестью. Сон подкрался почти сразу.  Таблетка так и осталась в ладони. Невыпитая. Не громкий, но настойчивый стук вынудил проснуться. Дверь чуть приоткрылась, в проёме показалась медсестра: — Простите, что беспокою. С вами хотят поговорить. Эвелин с трудом открыла глаза. Несколько секунд пыталась понять, где находится. Бросила взгляд в окно — небо темнело, а она проспала почти весь день. Отлично. Просто блестяще справляюсь с наблюдением и сбором информации. Но сарказм не спасал от чувства уязвимости.  Эвелин поднялась, почти на ощупь добралась до раковины, умылась холодной водой, пытаясь смыть остатки сна.   А какого, собственно, чёрта я вообще кому-то понадобилась? Вытерлась полотенцем, расчесала волосы. Не ради красоты. Просто чтобы чувствовать себя чуть-чуть более собранной. Когда Эвелин открыла дверь, в коридоре уже ждали. Мужчина — один из тех, кто появляется в нужный момент и исчезает бесшумно, стоит лишь отвернуться. Он просто кивнул и пошёл вперёд, а она последовала. И довольно быстро поняла, куда её ведут. Кабинет Майкрофта — за углом, в конце коридора. Но они остановились, у другой двери. Эвелин чуть прищурилась, но ничего не сказала. Просто сделала шаг вперёд, постучала дважды и вошла. Помещение оказалось необычным. Напоминало гостиную в респектабельном лондонском особняке. Классический мягкий гарнитур из двух кресел с деревянными подлокотниками и дивана в серо-синем тоне. Полки с книгами, тянущиеся вверх до потолка. Журнальный столик, на котором лежали два аккуратно сложенных друг на друга томика в кожаном переплёте и пепельница. Плотные тяжёлые шторы, изысканные торшеры, создающие уютный полумрак.  Эвелин скользнула взглядом по комнате и едва заметно усмехнулась. Майкрофт не просто любил старое. Он оберегал его. Словно хотел быть частью того, что выдержит время. Всё в интерьере — как и он — хранило форму, дистанцию, достоинство. Он не модернист, он хранитель.  Он играет в старые роли: джентльмен, наблюдатель, хозяин чужих тайн. Играет тонко. Значит, вызовы ему по вкусу — но не грубые, а изящные. Он не вынесет давления, но оценит иронию, точную цитату, правильную паузу. Это её поле. Она выросла среди таких. Если вписаться в его уклад — ненавязчиво — он подсознательно примет её. Как часть композиции, которую не хочется менять. Она перевела взгляд на его фигуру у окна. Костюм тройка, часы на цепочке в кармане жилетки. В руке — бокал с виски с двумя идеальными кубиками льда. Может быть, он действительно умел заботиться.  Он ведь заботился о брате. О людях, которых считает своими. И даже, возможно, о целой стране. Возможно, сейчас — и о ней. Это злило. И всё же — это ничего не меняло. Забота, даже искренняя, не даёт права на вмешательство. Не даёт права открывать чужие чувства, как почту. Майкрофт повернулся к ней, спокойно, будто только сейчас заметил. Сделал пару шагов вперёд, жестом указал на боковой столик: — Хотите что-нибудь выпить? — Нет, благодарю, мне нельзя, — коротко ответила Эвелин. — Располагайтесь. Её взгляд скользнул по мебели. Книги и пепельница были ближе к креслу справа — его креслу.  Второе стояло напротив. Слишком лоб в лоб. Слишком позиционно.  Эвелин подошла к дивану и опустилась на самый край.  Майкрофт, словно удовлетворённый её выбором, занял своё кресло. — Врачи, как правило, не дают рекомендаций в шутку, — уверенно сказал он. — Вы упоминаете запрет на алкоголь с таким достоинством, словно соблюдаете остальные.   — Я не… — Выстрелили. Пять раз. При серьёзной черепно-мозговой травме, — перебил он спокойно. Без повышения голоса. Тон был странный — обескураживающе разочарованный.  Она хотела что-то возразить, но он посмотрел на неё. И в этом взгляде не было холодной строгости, как раньше — была усталость и что-то почти личное. —  Ваш ум — не главное ваше достоинство. Но он у вас всё же имеется, мисс Девере, — добавил тише. — А ведёте себя как мой брат. Её брови заметно приподнялись.  — Одного знакомого, уверенного в собственной неуязвимости, мне вполне достаточно, — снова спокойно констатировал Майкрофт. Она пришла сюда как шахматистка, готовая разыграть дебют. Не как школьница, которой ставят двойку за поведение. А он… отчитывал её. Мягко, тонко, даже с оттенком заботы. Эвелин почувствовала, как язык сам ищет острое слово. Как всегда, не вовремя. Но остановиться уже не могла: — Не думала, что вас интересуют ролевые игры, мистер Холмс, — произнесла Эвелин с невинной, почти ласковой улыбкой. — Мне надеть школьную форму в следующий раз? Что я несу? Хотела же быть тонкой и женственной. Надо играть в податливость. А не вызывать у главы разведки желание выкинуть меня в окно. Бокал с виски застыл у его губ. Майкрофт не отводил от неё взгляда, словно перебирал возможные реакции, но ни одна не подходила. Она его смутила. Или разозлила. Или и то, и другое. — Что? Представляете меня в школьной форме? Заткнись. Заткнись.  Он сделал глоток — долгий, сдержанный, а потом с привычным спокойствием резюмировал: — Вы переоцениваете свою значимость в моих фантазиях. Трепет пробежал по коже, лёгкой вспышкой где-то между лопаток, почти как от прикосновения. Нет. Он мудак. Он читает мои сессии. Контролирует. Вторгается. — Так я всё-таки в них появляюсь? — добавила Эвелин, прежде чем смогла себя остановить. — Думаю, мы оба забылись, мисс Девере. Предлагаю вернуться к причинам, по которым вы здесь, — сказал Майкрофт, поставив бокал на стол с тем самым бесстрастным жестом, каким, вероятно, ставят точку в приговоре. Он так спокойно, холодно, без всякого рывка перехватывает инициативу. А я решила, что могу его смутить. Или соблазнить. Или хоть чуть-чуть сдвинуть с позиции. Глупо. Эвелин почти усмехнулась — про себя. Майкрофт выдержал короткую паузу — и внезапно спросил: — Вы когда-нибудь бывали в Льюисе? Что? Брови Эвелин приподнялись. Почти до удивления. Льюис? Серьёзно? После всего — Льюис? Ум действительно не моё достоинство или Майкрофт сегодня совершенно непредсказуемый? Она смотрела на него, как будто ждала подвоха. Или шутки. Или расшифровки. — Восточный Суссекс? — уточнила она. — Верно, — подтвердил Майкрофт. — Нет, не бывала, — ответила Эвелин, выровняв голос. — Не страшно, — сказал он спокойно. — Теперь у вас будет много времени, чтобы проникнуться им. — Простите? — переспросила она чуть резче, чем хотела. — Я больше не считаю уместным держать вас здесь. Эвелин на долю секунды замерла. Не то чтобы от шока — скорее от попытки понять, не ослышалась ли. Что правильно всё поняла.  ​​Он уловил её замешательство — и, к её удивлению, не стал этим пользоваться. Наоборот. В его взгляде скользнуло нечто мягкое. Почти доброжелательное. Как будто он позволил себе удовольствие: удивить её — и увидеть эту микропаузу в её реакции. — И вы хотите… отправить меня в Льюис? — теперь уже прямо. — Не «отправить». Предоставить возможность жить вне базы. Условия будут… разумно ограниченными. Она сидела здесь, просчитывая ходы, подбирая интонации — как будто могла повернуть ситуацию в свою пользу. Как будто это был равный диалог. А он… просто выносил решение. Как будто всё уже давно определено — и её маленькие интриги, её актёрские кивки, её дерзкие реплики ни на что не влияют. Как аквариумная рыбка, которая мнит себя охотником, не зная, что настоящая жизнь — по другую сторону стекла. Там — где наблюдают такие как Джим и Майкрофт. Где принимают решения и распоряжаются людьми. — И чем, если не секрет, мне предстоит там заниматься? Цветы разводить? — спросила она почти вежливо.  — Баллистика, интерпретация следов, экспертные заключения. Вы могли бы быть полезны… не участвуя в полевых операциях, — продолжил он, сцепив пальцы. — Но, если вам ближе садоводство, я не стану возражать. — Это что, оплачиваемая должность? — уточнила она с притворной легкостью. — Разумеется. Мы не в XIX веке, чтобы женщине полагались лишь «крыша и покой». Пальцы сжали край диванной подушки в необходимости переварить услышанное и не показать это. — А что насчёт «разумных ограничений»? — уточнила она, выгнув бровь. — Устройство слежения на лодыжке. Тонкий компромисс между свободой и благоразумием. — Ещё один ваш фетиш? — резко бросила Эвелин. Майкрофт на секунду перевёл взгляд на бокал, словно фраза вовсе не стоила его внимания. Или — что куда вероятнее — стоила, но он был достаточно мудр, чтобы не реагировать на провокацию. Он лишь чуть склонил голову и продолжил прежним, безупречно ровным тоном: — Вы можете свободно перемещаться в пределах города. Но вам запрещено покидать Льюис без официального согласования выезда.  — И, разумеется, никаких контактов с вашей прошлой жизнью. Острая реплика про фетиш ещё не растворилась в воздухе, а она уже отвела взгляд. Неуверенно. Прошлая жизнь сама найдёт её. Придёт. Ворвётся. Джим всегда возвращается. Он ведь не умеет иначе. Это лишь вопрос времени. И никто — ни браслеты, ни Льюис, ни сам Майкрофт — не удержат его. — …Вы ведь знаете, что он объявится. Это лишь вопрос времени, — сказала она на выдохе.  Он молчал дольше обычного. Затем, будто вспомнив, повернул голову в её сторону: — Не возражаете, если я закурю? Эвелин едва заметно качнула головой — позволяя.  Майкрофт достал сигарету, щёлкнул зажигалкой. Сделал первую затяжку и только после этого, глядя на клубящийся дым, сказал: — Некоторые тени слишком упрямы, чтобы рассеяться. Она опустила взгляд на портсигар и, будто невзначай, спросила:  — Я возьму одну?  Мысль о том, что никотин способен усугубить её и без того шаткое состояние даже не появилась. Кровь из носа утром, слабость, не выпитая таблетка — всё это отступило перед желанием сохранить игру, удержать внимание. Он взглянул на неё.  — Не думаю, что вам подойдёт. Сигареты — не для тех, кто хочет носить школьную форму. Мелкие морщинки протянулись от уголка глаза к виску от сдержанного, почти мимолётного удовольствия — за тонко разыгранный ответ. Эвелин хмыкнула. Почти беззлобно. — Это был грубый выпад, мистер Холмс. — На фоне ваших сегодняшних реплик — скорее лёгкая коррекция тона. Он протянул ей серебряную коробку, но прежде чем она успела дотронуться до сигареты, чуть наклонился вперёд: — Вы ведь не умеете курить, мисс Девере. Она тоже подалась ближе. Слова сорвались почти шёпотом — мягко, но без намёка на смущение: — Научите меня.  Майкрофт выдохнул дым, не торопясь с ответом. Морщинки в уголках глаз снова обозначились — едва, как слабый отпечаток эмоции. — Вам стоит быть осторожнее с подобными просьбами.  Эвелин взяла сигарету. Он щёлкнул зажигалкой. Пламя было устойчивым, сдержанным, как и он сам. Поднёс огонь к её сигарете, чуть приблизившись. Секунду они были почти вплотную — достаточно близко, чтобы она почувствовала аромат его парфюма и дым с его губ. — Тяните медленно. Не вдыхайте сразу, — тихо сказал он. — Пусть дым сначала коснётся языка. Это ритуал, а не тренировка дыхания. Она подчинилась. Движение вышло неуклюжим, но не лишённым достоинства. Она сдержалась, не кашлянула. Просто откинулась на спинку дивана и позволила себе выдохнуть вбок, как будто делает это не впервые. Майкрофт не сводил с неё взгляда: синяки на её лице растворились — в мягком свете торшера, в обволакивающем дыме, в позе, которая, кажется, больше не была оборонительной. Возможно, она даже была красива.  Джим убил бы её.  За то, что она сидит здесь, на его диване, с сигаретой и этой полуулыбкой. За то, что позволяет себе быть лёгкой.  Но он сам оттолкнул её. Хотел, чтобы она покончила с собой. А потом отказался — спокойно, расчётливо — как от вредной привычки. Как от сигареты, которая уже не приносит удовольствия, а только пагубно влияет на жизнь. Эвелин почувствовала, что если не заговорит сейчас — то задохнётся. Словно голос — единственное, что способно вытолкнуть Джима из этой комнаты, из воздуха, из неё самой. — И что теперь? Вы скажете, что я очаровательна, когда молчу? — Нет, мисс Девере. Я скажу, что вы могли бы быть очаровательны — если бы умели ценить моменты, а не разрушать их. Он затушил сигарету, не торопясь. — Увы. Вы слишком юны. — Тогда, возможно, у меня ещё есть шанс.  Её взгляд стал чуть лукавым. — Особенно если вы и дальше намерены меня поучать. — Думаю, на сегодня этого… достаточно, — произнёс он, как будто подбирая максимально деликатную формулировку. Тон был мягким. Без иронии. Но в нём сквозила почти невидимая грань: вы забываетесь, мисс Девере.  Эвелин затушила сигарету о край пепельницы. Движение получилось изящным, почти ленивым, как у женщины, знающей себе цену. Но стоило ей подняться, как дым — тот самый, мягкий, обволакивающий — перестал таковым являться. Очертания мебели дрогнули, воздух потяжелел.  Она неуверенно шагнула вперёд — и на миг пошатнулась. Майкрофт резко поднялся. Коснулся её локтя — сдержанно, едва ощутимо, как того требует этикет, но достаточно, чтобы она не упала. Эвелин выпрямилась, сохранив остатки достоинства. Лицо было собранным, почти бесстрастным — только губы дрогнули, будто в ней сработал какой-то глубинный инстинкт: отвлечь, отвернуть, обезвредить. — Когда я уезжаю? Майкрофт ответил, отпустив её локоть: — Когда ваше равновесие перестанет зависеть от чьей-либо поддержки. Эвелин незаметно закатила глаза и, попрощавшись, вышла из этого странного пространства.  В коридоре позволила себе идти чуть быстрее. Двенадцать шагов — и свернула за угол резко остановившись, упёрлась ладонью в холодную стену. Что это было? Что, чёрт возьми, это только что было? Он отпускает меня. Просто так.  Не потому что доверяет. Это очевидно.  Тогда почему? Что изменилось? Это — часть чего-то большего? Не бывает таких решений без условий. Без причин.  Что он не договаривает? Она сжала ладонь в кулак, оторвала её от стены и выпрямилась. Что-то происходит. Что-то, чего я не понимаю.

***

Больничная палата была просторной и изолированной от раздражающего общества соседей. Джим сидел на кровати, подложив под спину подушки, которые были слишком удобны — кто-то постарался. Боялись скандала, жалобы, крови на простынях — метафорической или буквальной. Он отказался от морфина: ему нужно было думать. Боль была честнее, чем сны. Он не помнил, что звал её. Не помнил, как мечтал о ней, когда сознание ещё не вернулось — и слава богу. Он бы себя за это возненавидел. Левая рука двигалась хорошо. Правая — перебинтованная, обездвиженная, с внутренними швами на нервах и сухожилиях. Гипс пока не наложили, но и пользоваться ею было нельзя, да и попросту невозможно. Он сжал зубы. Он, чёртов амбидекстер, привык делать всё двумя руками. Теперь — открытие банальной пачки салфеток стало раздражающим квестом. Он даже думал, не разорвать ли их зубами. А потом — выкинуть. Ему уже передали: данные получены. Частично. Инфраструктура МИ6 была глубже, чем предполагалось. Они не успели добраться до всех архивов, зато получили списки действующих агентов, зашифрованные профили политических вмешательств — и кое-что о разработке химического оружия в Северной Корее.  Джим знал, что на Эвелин напали. Знал где, и как.  У него было видео. Как она входит в лифт. Как на неё бросают похотливые взгляды. Как прижимают к стене.  Он останавливал на паузе. Прокручивал назад. Момент, где она протыкает артерию шариковой ручкой, падает в лужу крови и всаживает всю обойму во второго.  Он смотрел это снова и снова.  Чтобы убедиться. Что она жива. И чтобы любоваться ей. Видеть её в момент чистой ярости — было почти… красиво. Она была сильная. Чертовски сильная. И всё же — идиотка. Он злился. Злился, что она вышла из своей комнаты. В следующий раз — он просто вколет ей снотворное. За час до начала. Чтобы не мешалась. Чтобы не рисковала. Он ненавидел саму мысль, что кто-то касался её. Желал. Держал. Но он не скажет. Не даст себе такой роскоши. Он просто добьётся, чтобы больше никто не мог. Скоро она будет вне базы. Свободна. Или почти. Он сам выкупил эту свободу. И не собирался ей об этом говорить. Раньше — рассказал бы. Сделал бы из этого спектакль: ты снова живёшь, потому что я захотел. Дышишь — потому что я не задушил. Он умел подавать жестокость как благородство. Даже милость превращал в долговую расписку. Но теперь… Теперь он предпочитал молчать. Не потому что стал мягче. Просто понял: есть вещи, которые теряют вес, едва называешь их вслух. Некоторые жесты — сильнее, когда они невидимы. Некоторые признания — точнее, когда остаются внутри. Он не ждал благодарности. Не ждал, что она изменит к нему отношение. Он просто сделал то, что считал нужным. Не ради неё. Данные ему были нужны в любом случае. А её свобода — стала одним из пунктов в списке требований. Не первой строкой. Но и не последней.